GLASSWINQ

Кто там ко мне стучится?
Что там опять скрипит?
Вкрадчиво, как половица.
Или…
Просто опять не спится?
Или память болит?
Ящик в душе моей ветхой
Забыли закрыть.

Сальвадор Дали

Хмурое зимнее утро началось скверно: сначала, предательски выскользнув из рук, разбилась чашка, затем подгорела забытая яичница… Виной тому был нудный, мелкий дождик уже сутки сеявший из низкого серого неба. Бесцветные, голые ветки роняли крупные капли, вызывающе громко барабанящие по невесть откуда занесенному в палисадник обломку грязного пластика. Подпорченный мелкими, но уж никак не катастрофическими неурядицами предстоящий день ничем не выделялся из бесцветной череды предыдущих. После продолжительного сеанса самовнушения, кривая настроения относительно устойчиво замерла в горизонтальном положении, что было не так уж плохо! Померив пугливым зайцем прыгающее до этого давление, я с облегчением выдохнул и продолжил обязательный для своих 65-ти лет обряд вхождения в период бодрствования…

Через час я уже сидел за компьютером и, машинально потягивая некрепкий чай, бегло просматривал забавные картинки в Pinters, стараясь подальше оттянуть миг погружения в творческий процесс. Вот уже который день продолжалась правка очередного автобиографического рассказа, под завязку забитого армейским, некстати всунутым туда юмором. Кроме меня никому ненужное дело продвигалось медленно, но закончить начатое было делом принципа, своеобразным актом самоутверждения, а скорее – банальным упрямством. Почти настроившись на рабочий лад, попытался закрыть красочное приложение, но что-то мешало сделать это, удерживало палец от нажатия правой клавиши мышки. Приведшее в ступор изображение оказалось бабочкой. Абсолютно прозрачные, окаймленные рыжеватой полоской крылышки царственно возвышались над маленьким, тщедушным тельцем с длинными, изящно изогнутыми ножками…

Самая необычно выглядящая бабочка – Greta morgane. На английском она именуется Glasswing, примерный перевод: «стеклокрылка».

– …Glasswing, glasswing? Откуда-то знакомое, острым комочком перекатывающееся во рту слово будоражило виновато молчавшую память, манило к себе, звало куда-то… Полученная по ссылке информация ничего не прояснила и я, машинально сохранив в закладках файл, погрузился в вымышленный мир некогда реально существовавшей действительности.

…Воспоминание всплывало медленно, совсем не по книжному, без яркой вспышки, озаряющей своим светом некогда знакомые, казалось, навсегда утерянные лица, чувства, запахи…

Прошлое оживало несмело, – эфемерным, грозящим исчезнуть при первой опасности мыльным пузырьком. Сначала появились невнятные, как сквозь ватные тампоны доносящиеся звуки, постепенно превращающиеся в ритмические переборы визгливой электрогитары и, бьющую по ушным перепонкам, барабанную дробь. Вместе с окрепшей мелодией ноздри наполнились будоражащими душу запахами июньской ночи. Затем начал проявляться чей-то неясный силуэт, незамысловатый рисунок на светлом, простеньком платье, абстрактными прожилками подчеркивающий мраморную прозрачность лица и голых по плечи рук плывущего ко мне создания.

– Вас можно? – глухим, совсем не ангельским голосом, спросила девушка и, не дожидаясь ответа, как показалось, несколько неуверенно положила руку на плечо. Закладывая первые па, она испытующе пристально не отводила глаз от моего растерянного лица, на котором, как на чистом листе, отражалась вся гамма охвативших меня чувств. Русоволосая богиня, достаточно быстро сделав очевидный вывод и успокоившись, легко и непринужденно двигалась в такт вкрадчиво звучащей мелодии, с каждой секундой все самозабвенней отдаваясь танцу, что нельзя было сказать о ее партнере. Изо всех сил стараясь не отдавить даме ног и видя ее отрешенный, обращенный в себя взгляд, я исподтишка разглядывал свою визави… Среднего роста, стройная, на первый взгляд моя ровесница. Тонкий, классически строго очерченный профиль с чувственными, слегка припухшими губками; нежные, порозовевшие от движения щечки; округлый подбородок с неглубокой ямкой. Серые, с четко очерченной каемкой, будто из сверкающих кристалликов собранные зрачки трепетно прикрыты в такт музыки вздрагивающими русыми, без малейшего следа туши ресницами. Да и все лицо лишено малейших признаков косметики, наличие которой, пожалуй, было бы кощунственным актом осквернения совершенного божества! Грациозный поворот еле заметно наклоненной головки тоже выдает породу, подчеркивая недоступность ее обладательницы простым смертным, к которым, безусловно, отношусь и я.

Танцевать медленный, так называемый “дамский” танец на виду всей танцплощадки с такой красавицей было чрезвычайно лестно и одновременно тревожно: собравшаяся здесь публика почему-то избегала смотреть на нас и пыталась как можно дальше отодвинуться от самозабвенно кружащейся пары…

Нужно сказать, что привлечение внимания кого бы то ни было в мои планы на этот вечер совершенно не входило. На городскую танцплощадку, расположенную в недалеком от нашей общаги парке, я забрел почти случайно, скрываясь от очередного курсового и по зову некстати, ввиду надвигающейся сессии, разыгравшихся в крови биологически активных веществ. Здесь, по рассказам, выступала группа Серова, который изредка заскакивал к моему соседу по комнате, третьекурснику Сашке, побренчать на его знаменитой “Jolanе“. С виду придурковатый, экзальтированный музыкант приходил в сопровождении своего, такого же неадекватного барабанщика, который неестественно прямо восседал на стуле в сторонке, пока между гитарными переборами его босс рассказывал забавные истории об очередном пребывании в дурдоме, где периодически прятался от военкоматовских повесток. Лично внимать дикие бредни знаменитого на весь город музыканта было лестно, поэтому мне давно хотелось услышать еще и “забойную” музыку в его исполнении.

Взяв билет и пристроившись в уголке огражденной высокой проволочной сеткой открытой танцплощадки, одну  из сторон которой занимало незамысловатое сооружение крытой эстрады, я сосредоточился на прослушивании весьма правдоподобных версий “забугорных” и отечественных шлягеров. При всем желании не отвлекаться от главного, не заметить мою нынешнюю партнершу было невозможно из-за броской, не характерной для такого места внешности, резко контрастирующей с простоватыми, беспородными лицами ее беспричинно хихикающих соперниц. В танцах она также не участвовала, предпочитая с равнодушным видом отсиживаться на одной из пустующих скамеек. Странно, но за полтора часа к ней никто не подошел с предложением подергаться в картинных позах или пообжиматься под “медляк”. С каких соображений эта, будто сошедшая с картинок недотрога выбрала именно меня, самого среднестатистичного из всех среднестатистичных, в партнеры завершающего программу традиционного “белого” танца, было совершенно непонятно…

Когда музыка по всем законам жанра должна была закончиться, девушка начала отстраняться от меня, собираясь уйти, но исходящее на нет гитарное бренчание вдруг усилилось, а динамики взорвались дурным голосом Серова, прооравшего, что следующая песня посвящается “братану Славке и его клевой чувихе”. От такого неожиданного внимания я просто опешил! К тому же, придя в себя от магии прямого контакта с красоткой, был ошарашен пустым кругом внушительного радиуса, отделявшим нас от остальных танцоров. Этот факт меня потряс даже больше, чем идиотская выходка Серова. Взяв себя в руки и неопределенно махнув в сторону источающей джодоссеновскую мелодию эстрады, я повернулся к замершей рядом девушке:

– Вы как, не против…? – охрипшим от долгого молчания голосом, просипел я первые за вечер слова.

– А ты не боишься? – в ответ рассмеялась она, ложа изящную ручку в мою некстати вспотевшую ладонь. – …Да расслабься, а то все ноги мне отдавишь, на руках домой нести придется.

– Я не против. Вас как зовут, …меня Слава?

Набравшись храбрости, я решил действовать по всем дежурным канонам “съема” на такого рода мероприятиях. К тому времени достаточного опыта у меня еще не было, так что приходилось придерживаться классической канвы, разработанной до мелочей поднаторевшим в таких делах соседом по общаге Витькой Хмелевым. Он считался профессором по совращению слабого пола и за кружкой пива щедро делился богатым опытом со своими младшими товарищами.

– Елизавета, можно Лиза!

– …Откуда такой храбрый взялся, я что-то раньше тебя не видела? Ты что, здесь первый раз? А Серова откуда знаешь…? – засыпала меня вопросами девушка, когда мы покидали танцплощадку. – …Из строительного? И не боишься сам в этих краях по ночам гулять, – ваши сюда ни ногой?!

– Почему бы и нет, …я же, кажись, никому не мешаю?, – дипломатично, вопросом на вопрос ответил я, искоса наблюдая за опасными перемещениями группы парней, следующих за нами по соседней аллее. Эти же, судя по жестикуляции, глухонемые ребята неустанно крутились весь вечер вокруг Елизаветы, но, похоже, так и не осмелившись к ней подойти на танцплощадке, решили теперь наверстать упущенное в полуосвещенном парке.

– Студент значит, и до какого курса у вас такие бесстрашные кавалеры доживают? …До второго? Это надо же, какие люди и без охраны! И много вас таких смелых…? – насмешливым тоном продолжала допрос заносчивая подруга, будто не замечая постепенно сжимающийся вокруг нас круг.

Запоздалой молнией сверкнувшая догадка окончательно проясняла смысл происходящего, но от этого легче не стало: ситуация принимала до банального простой и недвусмысленной оборот! …Похоже, уносить ноги подобру-поздорову было поздно. По глупости расслабившись, я пропустил подходящий момент и теперь надеялся лишь дотянуть до выхода из парка, где можно было внезапно рвануть сквозь кольцо нападающих и, пользуясь фактором неожиданности, попытаться удрать по освещенному фонарями проспекту. Другие варианты, как милицейский наряд, мускулистые дружинники с красными повязками, случайная толпа сокурсников, – все это из разряда научной фантастики, на которую в сложившихся обстоятельствах надеяться было неразумно.

 – …Ты что, действительно провожать меня собрался? – удивилась Лиза, когда мы, в компании десятка беспрерывно жестикулирующих сопровождающих, добрались до выхода из парка. Мой единственный план рухнул еще на подходе, когда на самое подходящее для побега место выдвинулась парочка крепких, длинноруких парней, прорваться через объятья которых было нереально.

– Все равно бить будете, так чего уж…, хоть свежим воздухом подышу, прогуляюсь…, – как можно беспечней отшутился я, понимая, что влип по полной и стараясь расслабиться перед неизбежным.

– Все может быть, все может…, – загадочно улыбнулась она. – Что, совсем не боишься?

– Ну, не убьете же, а парочку фингалов как-нибудь переживу. Ничего не поделаешь, – за все нужно платить. Спасибо за “белый”, ты здорово танцуешь! Я с такой девушкой даже за километр не мечтал пересечься, а тут такое… Совсем бдительность потерял, расчувствовался, так что идем гулять или бейте здесь: мне еще курсовой доделать нужно, – скоро сессия, а на проекте конь не валялся.

Серьезно выслушав мой спич, Елизавета пытливо заглянула мне в глаза и, в чем-то убедившись, принялась семафорить. Плотно сжатый, дышащий в затылок круг распался, образовав широкий проход на волю.

– Иди и больше не попадайся…, – милостиво разрешила юная предводительница и, когда я отошел на порядочное расстояние, крикнула вдогонку:

– И тебе спасибо, …правда, я не шучу! Привет Серову…

Всю следующую неделю я проходил, как чумной. Шли предсессионные недели, нужно было сдать ворох курсовых, получить кучу зачетов, но из рук все валилось.

– …Бывает, что поделаешь, – гормоны! – сочувственно вздохнул Витька, задумчиво теребя свою мушкетерскую бородку. – Подруга хоть стоящая? А то, если просто кровь играет, дело поправимое, – излечим. Есть тут у меня парочка безотказных, – как рукой снимет! Ты только честно излагай, иначе только душу без пользы растеребишь…

Содержание услышанного многоопытному Хмелевому чрезвычайно не понравилось:

– …Слышал о такой. Я вас поздравляю, сударь: это королева глухонемых, Елизавета I собственной персоной! Ну ты и попал…, и что, даже по морде не схлопотал? Странно, обычно с такими ухажерами у них разговор короткий, – отметелят от души за посягательство на честь и целомудрие ее величества. Не ты первый, не ты последний! Не веришь, у своего земели эсхаэсника спроси. Мой тебе совет, – забудь, как кошмарный сон, что, мало нормальных девочек вокруг?

Тем же воскресным вечером, вняв мудрому совету и голосу разума, я выбросил из головы накатившую блажь и сосредоточился на неотложных делах. Оставив сохнуть натянутый на метровый подрамник ватман, решил сгонять в дежурный гастроном за припасами для бессонной ночи, но своенравные ноги распорядились иначе…

Единственным оправданием, легализующей мое пребывание здесь, на злосчастной танцплощадке, была необходимость лично убедиться в наличии Серов на свободе и опровергнуть циркулирующие в общаге слухи, что он уже пару дней прозябает в КПЗ за пьяную драку в ресторане. Эстрада, как и скамейка, на которой ровно неделю назад восседала предводительница глухонемых, были пусты, в отличии от самой танцплощадки, к краям которой жались разрозненные группки сексуально озабоченного молодняка. Похоже, начинать свою концертную деятельность по расписанию не входило в привычку моего названного “братана”, если, конечно, он сейчас на воле. Заходить внутрь не было смысла, так что я принялся дожидаться музыкантов, подперев стойку ограждения снаружи. И мое терпение было вознаграждено…

Елизавета появилась совершенно неожиданно, внезапно вынырнув из боковой, густо заросшей кустарником аллеи. Чуть поодаль, как и положено королеве, тянулась оживленно жестикулирующая свита, голов в пятнадцать. Выйдя на середину обширной входной площадки и по-хозяйски оглядевшись, она приветливо взмахнула ручкой и неторопливо направилась в мою сторону.

– Привет, Слава! – как мне показалось, радостно сверкнув глазами, произнесла Лиза. – Тоже пришел Серова послушать? …Как твой друг: говорят, в ментовке сидит, – толи побил кого-то, толи обматюгал? …Вот и верь после этого слухам! Ну что, зайдем посидим, – кивнула принцесса на свою скамейку, – чего здесь торчать …Давай, давай, никуда твой курсовой не денется.

Стараясь не подавать виду, что ошеломлен такой теплой встречей, я покорно побрел за ней, всеми органами чувств ощущая, как плотоядно дышит в затылок грозная королевская рать. Усадив меня рядом, Елизавета несколькими движениями пальцев скомандовала пехоте “вольно” и та послушно растворилась в толпе. Поудобней устроившись на жестком троне садово-парковой скамейки, она повернулась ко мне и довольно рассмеялась:

– Молодец, что пришел! А я уже думала, что побоишься или побрезгуешь. С глухонемыми никто не хочет связываться, будто мы звери какие. Обидно, нам тоже хочется среди других потусоваться, людьми себя почувствовать. Знаешь, как неприятно, когда над тобой за спиной издеваются, обзывают? Мы же не виноваты, что такими родились… Да брось, все вы так думаете, – вызывающе вскинула точенный подбородок Лиза, в ответ на мое инстинктивное движение опровергнуть явно несправедливое обвинение. Но так и не дождавшись заверений в любви и дружбе, она обижено отвернулась и молча уставилась на до сих пор пустующую эстраду. Возражать предводительнице я не стал из двух соображений: во-первых, не нашел сходу, что ответить, а, во-вторых, был просто ошарашен словом “мы”, недвусмысленно ставившим знак равенства между этим, казалось, безупречным созданием и ее богом обиженными подданными. Стараясь не поддаваться проискам фантазии, завзято рисующей чуть ли не средневековый роман о справедливых разбойниках и их загадочной повелительнице, пытался найти разумное объяснение, но ничего правдоподобного в голову не приходило.  

– Ты очень красивая…, просто нереально! – неожиданно брякнул я и поперхнулся: очень уж некстати прозвучало то, что беспрерывно крутилось в моей дурной голове.

– Как, …что ты сказал? – быстро среагировала соседка, так резко развернувшись ко мне, что я чуть не слетел с края скамейки, к которому деликатно жался все это время.

– Я сказал, что вы, Елизавета, очень красивая девушка и мне непонятно, что вас …тебя, с …ними связывает. Зачем ты говоришь “мы”, ведь ни голосом ни слухом тебя бог, похоже, не обидел? Возможно они отличные друзья и, вообще, классные ребята, но ваш альянс мне кажется противоестественным: сама же говоришь, что обычные люди воспринимают глухонемых, не так, как нужно. Это я не в обиду кому-то говорю, – мне просто интересно?

– Ого, так мы, оказывается, интеллигенты!? Небось, папочка инженер или еще какой начальничек, а может врач, …я не ошиблась? Тогда другое дело…, куда уж нам дефективным, до вас яйцеголовых!

– Зря ты так, Лиза… Причем здесь одно к другому? Не хочешь отвечать, не отвечай, но чтобы быть правым необязательно других унижать. Хочешь справедливого отношения к своим друзьям, так пускай и они меру знают… Мне лично плевать, глухой, слепой или безногий человек, главное, чтобы он свои комплексы на других не выплескивал, – у каждого за душой своей грязи хватает! И вообще, мне этот разговор неинтересен…

– ….А насчет отца я хоть угадала? – после длинной паузы задумчиво поинтересовалась собеседница и с каким-то новым, детским выражением уставилась на меня.

– Нет, не угадала. Мои родители колхозники, а я, соответственно, крестьянский сын. Так что можешь успокоиться …Ладно, мне пора! – приподымаясь со скамейки, подытожил разговор я. – Серова все равно не будет. Этого артиста в КПЗ закрыли, чтобы по пьяни к людям не приставал со всякой чушью. Как музыкант, он еще ничего, а так по нему дурдом давно плачет. В общем, – не создавай себе кумира…

– Куда…?, – вскинулась Елизавета, цепко хватая меня за руку. – Мы только говорить начали, а ты убегаешь. Это нечестно! Мне так редко удается с нормальными, …то есть обычными людьми поговорить. Ты даже не представляешь, как мне надоело с этими обормотами общаться.

– Терпите, сударыня, вы же у них королева! Вам по другому нельзя, иначе взбунтуют, свободы захотят, расширения прав и вольностей, – теряя всякую осторожность, подколол я всполошившуюся красавицу.

– Как ты сказал, …королева? Да ну тебя…, – не отпуская меня, недоверчиво рассмеялась она. – Ты откуда это взял, впервые такое слышу? …Все вокруг так говорят? Ну и дела, – поперхнулась она. – …Хотя со стороны так, наверное, и выглядит? Да сядь ты, мне нельзя тебя долго за руку держать, заметят и будут у нас неприятности. Вернее, у тебя.

Она о чем-то задумалась, так и забыв отпустить мое уже начинающее затекать запястье. Похоже, услышанное для нее действительно стало полной неожиданностью, да такой, что она перестала контролировать себя: весь прежний лоск и неприступность осыпались в такт ее мыслям, буквально рушились, как неудачно сложенная карточная пирамида, и уже через минуту рядом со мной сидел абсолютно другой человек. Совсем юная девочка, грустно ссутулившись, неуверенно крутила кокетливый локон, выбившийся из-под тугого, гладко зачесанного назад пучка светло-русых, почти пепельных волос. На ее по-детски округлившемся личике с калейдоскопической быстротой сменялись выражения, – от удивленно-радостного, до растерянного и даже испуганного. Такая внезапная перемена сбивала с толку и даже немного расстраивала: я уже начал свыкаться с загадочным образом уверенной в себе Лизы, – Елизаветы I.

– Может прогуляемся? Ну, пожалуйся…, – подымая на меня глаза, умоляющим тоном попросила она и, приняв неуверенное движение плечами за знак согласия, метеором взлетела на ноги. Еще совсем недавно мучившие ее думы разлетелись в прах под натиском ослепительной улыбки:

– Слушай, может в кино сходим? В “Повторном” “Бриллиантовую руку” показывают. “…Ты что, глухонемой? …Да-а” – ужас, как люблю это место! Как раз на последний сеанс успеваем. Сейчас кто-то за билетами сгоняет, а мы спокойненько пойдем, – до девяти тридцати еще времени уйма! – не обращая внимания на мои протестующие вздохи, строила планы Лиза. Буквально через мгновение на ее призывные жесты слетелась вся банда, но бежать за билетами, похоже, никто из “бойцов” не торопился. Окружив нас полукольцом, они угрюмо следили за ее порхающими ручками, не выказывая раболепской преданности и готовности тут же выполнить любую прихоть своей предводительницы. Наоборот, один из них, скорее всего старший свиты, возражающе скривился, демонстрируя свое несогласие резкими взмахами рук и пренебрежительной мимикой. Вскоре переговоры зашли в тупик, – Елизавета вихрем метнулась к непокорному вассалу и неуловимым движением правой руки чиркнула по его вызывающе оголенному, мощному предплечью. Из длинной, глубокой царапины тут же хлынули тоненькие струйки крови, на которые раненный подчеркнуто не обратил внимания и лишь пренебрежительно скривился, зло обнажая два ряда по-волчьи крупных зубов.

Бесстрашно повернувшись спиной к возбужденно жестикулирующей шайке, она спокойным тоном, будто ничего не произошло, произнесла:

– Ну, что, пошли, а то опоздаем еще?

Когда мы вышли на главную аллею, я заметил двух, державшихся на приличной дистанции сопровождающих. Лиза, верно расшифровав причину моей скрытой обеспокоенности, ободряюще толкнула в бок:

– Не бойся, они не тронут, это мои друзья. Мы с малолетства вместе: куда я, туда и они …Охрана? Можно и так сказать …Слушай, может не пойдем в кино? Я уже триста раз “Бриллиантовую руку” смотрела. Давай лучше здесь посидим, – сегодня сиренью так пахнет, аж голова кружится!

Мы уселись на первой попавшейся скамейке, – наискосок напротив, в наглую согнав влюбленную парочку, устроился почетный эскорт.  

– Большой, это Вадик, тот, что поменьше, – Йося, – непринужденно закинув ногу на ногу, начала знакомить меня со своей охраной Елизавета. – Они всегда вместе, еще с садика: где один, там и второй. Мы так и зовем их по первым буквам, – ВиЙ, как ту нечистую силу у Гоголя. Клево, да!? Смотрел кино с Куравлевым и Варлей? Лично мне страшно понравилось, как они в таком ужасе могли сниматься, не понимаю? Я бы точно со страха умерла…

– А того парня как зовут, которому ты плече разодрала? Я думал, он за это тебя на части разорвет, а ему хоть бы хны, даже не поморщился, стерпел.

 – А-а, Юзик? Это он не меня, моего жениха, Сашку боится …Ишь ты, он мне будет указывать с кем общаться! Вот и получил за это… Видишь, какой у меня ножик, – показывая длинный ноготь на большом пальце правой руки, похвасталась Лиза, – любого насквозь проткну! Так что пускай спасибо скажет, – легко отделался… Да не смотри ты так, тоже мне бандитку нашел! Может у вас по другому, а у нас не принято обиду прощать, – шестеркой на побегушках станешь …А ты говоришь королева!

Девушка на мгновенье умолкла и тут же, не удержавшись, тоненько, как мышка, прыснула:

– А что, неплохо было бы!? Я в длинном платье с кружевами, наша банда в камзолах и этих железных штуках, как их…? Да, да, – латах! А впереди Сашка на белом коне и со шпагой. Все руками беспрерывно машут …и тишина!

– …Нас еще смалу женили. Понарошку, конечно. Мы ходили в группу для слаборазвитых при обычном детском садике, но с отдельным, как для прокаженных, входом. Туда всех детей с различными дефектами направляли, даже слепых. В основном, почему-то парней. Я среди этих балбесовов чуть ли не единственной девочкой была, а Саша уже тогда всеми хороводил, потому что самым сильным был. Он меня и выбрал. Я ему кашку из песка варила, котлетки жарила, пока вдруг в шесть лет говорить не начала. Может и раньше умела, кто его знает, – вокруг практически все, включая воспитателей, глухонемые. Слышала же все с самого рождения, но не понимала этого, да и виду не подавала, думала, так и надо. Мои родители, как узнали, на стенку от радости полезли, – у глухонемых нормальный ребенок редкость! Сашка тоже обычным оказался, только определили это на пару месяцев позже, так что мы вместе в школу пошли. Я в спецклассе год проучилась, затем в обычную школу перевели, а он не захотел, так там и остался. Через время туда же и других наших пацанов определили… После занятий мы гуляли только своей компанией. Тех, кто на нас косо смотрел, конечно, приходилось лупить, так что в школе я друзьями и подругами не обзавелась. Два года назад, после восьмилетки Сашка на завод ушел, оттуда прошлым летом в армию призвали. Он, уходя, приказал охранять меня от всяких разных кавалеров, – “…чтоб никто даже пальцем не прикоснулся”, а эти и рады стараться! Вот такая я королева…

Лиза зябко повела плечами и, обхватив их руками, замолчала. Но долго любоваться своим классическим профилем собеседница не позволила:

– Что-то прохладно стало…, пошли прогуляемся, а то расселись, как старички, – вскакивая на ноги, жизнерадостно предложила она.

– А ведь ты тогда мог попасть под раздачу, ведь прикасался ко мне, когда танцевали! Повезло тебе, – наши ребята все понимают буквально, – задумчиво произнесла спутница, когда мы  прогулочным шагом направились к выходу из парка.

– Надеюсь, сегодня тоже повезет…? – указывая глазами на руку, крепко сжимающую мое левое запястье, с опаской поинтересовался я.

– Ох, прости, это я машинально! Не переживай, без моего разрешения наши пацаны тебя не тронут, побоятся, но все же лучше самому здесь, в парке, по ночам не гулять: встретят, – побьют сильно. Не по злобе, а просто так, “чтоб знал”. Мне все можно, а другим… Вот захочу и поцелую тебя прямо сейчас и ничего они нам не сделают! Я же знаю, зачем пацаны в женское общежитие “швейки” бегают, – тоже мне конспираторы. Им, значит, можно, а мне нельзя? …Только, пожалуйста, ничего такого не подумай, это я просто так, для примера. Ты тогда стоял и ни на кого внимания не обращал, вот мне и стало обидно, что за весь вечер ни разу не взглянул, даже не попытался пригласить на танец. Хотела уже попросить ребят немножко проучить залетного, потом передумала, – за что грех на душу брать? А тут еще Серов с моим любимым Джо Дассеном влез…

Она опять ухватила мое запястье, но теперь прикосновения ее пальцев были больше похожи на еле уловимые, на грани осязания, касания цепких лапок доверчивой майской бабочки…

Больше мы ни о чем не говорили, а просто медленно гуляли вдоль безлюдного в это позднее время бульвара, вплотную примыкающему к институтскому комплексу. Назначать свидание мне не пришлось, – Лиза само собой разумеющим тоном пообещала найти меня завтра, когда у нее закончатся занятия в школе, выпускницей которой она должна была стать уже в самые ближайшие дни.

– …Ты можешь повторить…, ну то, что сказал сегодня в самом начале?

Терпеливо дождавшись важных для себя слов, девушка серьезно кивнула и, подхватив под руки свой эскорт, исчезла в темном переулке, ведущем на ее родной Подол.

В эту ночь мне поспать не довелось. Забрав у дежурной ключ от ленкомнаты, я закрылся там, надеясь хотя бы начать курсовой проект фонтана, эскиз которого был накануне утвержден у ведущего архитектурное проектирование привередливого Топорова. Начав в карандаше вычерчивать план похожего на вычурную тарелку сооружения, пытался прогнать видение жареной курицы в нем, с грустью вспоминая о так и не посещенном гастрономе. Творческий процесс на пустой желудок явно не шел и, бросив безнадежное занятие, я быстренько пробежал по комнатам, за что был вознагражден небольшим кусочком черствого хлеба и здоровенным ломтем домашней колбасы. Усевшись за подрамник, с оптимизмом принялся за дело, одновременно вгрызаясь в божественно вкусные дары пока еще по неопытности щедрых первокурсников.  

Свою ошибку я понял не сразу, а лишь когда, закончив трапезу, решил оглядеть дело рук своих издали, – …весь низ некогда белоснежно чистой бумаги был украшен желтыми, жирными пятнами! Вдоволь налюбовавшись содеянным, решил использовать безнадежно испорченный ватман хотя бы для эскиза компоновки, что должно было наверняка упростить последующие оформительские муки. Взяв черный фломастер, начал от руки набрасывать приблизительное положение главной перспективы и очертания своего творения в заданной рамке. За аккуратностью я не следил, злорадно черкая вкривь и вкось по безнадежно испорченной бумаге. Изрядно запачкав подрамник и руки, ушел в туалет отмываться…

Уже намереваясь отходить ко сну, решил в последний раз оценить результат своего труда и был несказанно удивлен открывшейся взору картиной: издали в моих небрежных каракулях явственно угадывалась гора хаотично сваленных друг на друга блоков, по которым, если прищуриться, несмело струились тонюсенькие ручейки воды! Лихорадочно схватив фломастер, начал быстро конкретизировать формы, превращая их в прямоугольные, пересекающихся друг с другом каменные глыбы. Вскоре фломастер опустел и мне пришлось пустить в дело черную тушь, которую небрежно мазал широкой кистью и, в случае ошибки, безжалостно сдирал лезвием безопасной бритвы, используя его как скребок. Забыв о сне, яростно драл толстую бумагу, пытаясь достичь максимального ощущения водяных струй, ниспадающих с гордо высящихся гранитных платформ. Странно, но даже жирным пятнам нашлось применение, которые при помощи рапидографа превратились в живописно подкрашенные кроны деревьев, окружающих водопад в плане.

К утру закончилась баночка с тушью, с нею иссяк и я. Бросив почти законченный эскиз, отправился спать, но возбужденное сознание не прекращало свою навязчивую деятельность, собирая в самые невероятные композиции грандиозные, ранее нигде не виданные сооружения, лица, запахи, превалирующим из которых был чесночный. Так что поспать толком не удалось и уже к восьми часам я снова был на ногах.

Кое-как приведя себя в порядок, критическим взглядом оценил результат ночных бдений. По заданию проект должен быть выполнен в отмывке, то есть слабенько разбавленной тушью, чему мое творение явно не соответствовало. К тому же перспективное изображение занимало практически весь подрамник, почти не оставляя места для обязательных плана, генплана, надписей, что не отвечало классическим принципам компоновки проектов, о которых нам неустанно долбили преподаватели. Зато в нем была какая-то скрытая сила, мощные волны которой я начал ощущать еще в процессе работы. Только за это я бы оценил его на твердую “тройку”, чего мне в принципе хватало с головой, дабы получить желаемый зачет. Поэтому, трезво рассудив, вооружился “нулевкой” и принялся счищать некстати оставленные отпечатки пальцев, а также несколько смягчать чересчур контрастные контуры и тени…

В институт удалось выбраться только к двенадцати, когда основная масса студентов уже двигалась во встречном направлении. Пристроив подрамник в незанятом конце выставочного стеллажа, на котором выстроились работы моих более дисциплинированных одногруппников, я лишь тоскливо вздохнул: мое творение выглядело черным вороном в стае чистеньких, аккуратно приглаженных голубок! Судя по отсутствию преподавательских отметок, процедура оценки еще не состоялась, что давало неплохие шансы получить желаемый зачет в самом ближайшем будущем. В широком коридоре, где традиционно на всеобщее обозрение выставлялись курсовые проекты и толпились зеваки, ввиду отсутствия лекций, было непривычно пусто: в преддверии экзаменов, основная масса студентов пребывала на консультационных занятиях или беспечно отсыпалась. Меня же сейчас эти варианты дальнейшего времяпрепровождения мало интересовали, – оставалась еще одна, грозящая перерасти в крупные неприятности, проблема…

Вань-Вань обнаружился на институтском стадионе, где завзято гонял по кругу группу атлетически сложенных студентов, принятых в наш славный ВУЗ для защиты и преумножения его спортивных достижений.

– …Чего прилип, как банный лист!? Мы уже говорили на эту тему или у тебя провалы в памяти? На занятия ходил? …Что-то не припомню такого. Не вешай лапшу на уши, – я у себя в книжечке всех, кто был отмечаю. Твоя фамилия там фигурирует лишь в прошлом сентябре, а сейчас у нас что? …Вот то-то! Короче, хочешь зачет получить, – через коня прыгни и подтянись десять раз на турнике, вот тогда и поговорим. А сейчас вали отсюда, видишь, я занят…

Честно сказать, такой принципиальности от добродушного с виду физрука я не ожидал. Седенький, вечно улыбающийся дедок приходил на занятия с мячом, который бросал в толпу, как кость голодной своре псов, и безмятежно отсиживался в сторонке, пока мы гоняли по футбольному полю положенные два часа. На больше его фантазии, похоже, не хватало. Посетив пару раз оздоровительные занятия, я бросил это дело ввиду зарядивших дождей, к тому же получить зачет у такого простачка казалось делом техники. Как обойти неожиданно возникшее препятствие, пока что абсолютно не представлял, – не прыгать же, действительно,  через этого дурацкого коня, с которым не сложились отношения еще со школы? Требовалась консультация более опытного в таких делах товарища и я отправился в деканат.

Как назло, Наташка, секретарь нашего декана где-то запропастилась и, дабы не торчать под дверью и не нарываться на лишние неприятности, спустился этажом ниже, чтобы еще раз полюбоваться своим ночным детищем. Здесь у стеллажа возбужденно толпился, казалось, почти весь архитектурный факультет, за исключением, пожалуй, лишь вольных пятикурсников, сутками напролет копошащихся у своих дипломных проектов. Заинтересовавшись причиной такого невиданного скопления, я попытался сходу окунуться в его гущу. Странно, но при моем появление всеобщее волнение, как по мановению волшебной палочки, улеглось: первокурсники восторженно вытаращившись, с готовностью расступались; мои одногруппники отводили глаза, имитируя показное равнодушие к происходящему, кучковались в сторонке и лишь старшекурсники нарочито весело, с каким-то необычным выражением покровительственно хлопали по плечам. Возле моего подрамника стоял Алик Сапонов и, посмеиваясь, рассказывал собравшемуся вокруг архитектурному молодняку:

– …У нас в МАРХИ за такое кол ставили и тут же отчисляли! Задание на проектирование, – это святое, его нарушать категорически нельзя. Мало ли кому что в голову взбредет, – все должны быть в равных условиях, иначе результат оценочному сравнению не подлежит в принципе. Ведь сказано же было, – проект в отмывке, а здесь как попало и чем попало… Если бы я знал, что нам все дозволено… Да что там говорить, – провинция, есть провинция!

Заметив, что уже не является предметом всеобщего внимания, мой одногруппник и по совместительству беспощадный борец с несправедливостью повернулся и преувеличенно радостно воскликнул:

– Про волка помолка…, а я здесь полчаса распинаюсь, ребятам рассказываю, какие у нас в Москве порядки были. Ну, это так…, ты лучше, признайся, откуда каскад слямзил, Мис ван дер Роэ ты наш?!

– Если ты, Алик, хоть раз в жизни сумеешь так “слямзить”, значит не зря ее прожил, – перебил бывшего, изгнанного за неуспеваемость студента знаменитого ВУЗа, мой друг и советник, заслуженный третьекурсник Хмелевой.

– Молодец, Славка, поздравляю! Не обращай внимания на этих умников, на больше они не способны. Пошли отсюда, а то наслушаешься…

Выбираясь за Витькой из толпы, я невидяще натыкался на чужие плечи и локти: перед глазами стояли выведенная красными чернилами и обведенная в круг буква “Ф” и целый букет преподавательских подписей у размашистой пятерки с плюсом. К такой незаслуженно-высокой оценке, как и к неоднозначному вниманию, я не был готов и сейчас мне больше всего хотелось побыстрей исчезнуть, дабы не чувствовать спиной обжигающие прикосновения внимательных, неприятно-липких взглядов.

– Да, брат, выдал ты! И это все за ночь…? Молоток, не зря работу в методфонд забрали, – кратко похвалил Витя, когда мы шли к выходу из института. – Ну, что, может по пивку? Давай в кооперативный завалим. Там в подвале такая столовка открылась, – закачаешься! Сосиски, пиво на разлив, даже котлеты по-киевски…

– Извини, Вить, как ни будь в другой раз…, – чуть поодаль от входной арки стояла Лиза со своими телохранителями!

В свете солнечного дня она была просто неотразима! Простое белое платье в меленький, еле различимый горошек плотно обтягивало стройную фигурку, а на голые плечи морской пеной ниспадала волна густых льняных волос. Завидев меня, она приветливо взмахнула рукой и быстро пошла навстречу:

– Привет! Как здорово получилось: мы не успели подойти, а ты тут, как тут! Я так переживала, что не застану, так переживала, ты даже не представляешь…

– Познакомься, это мой друг, Витя, – перебил я неожиданно начавшую изливать чувства подругу.

– Привет, – словно отмахнувшись, равнодушно бросила в ответ королева Елизавета I, в упор не замечая галантно склонившего голову бывшего старшего сержанта Советской Армии, действительного перворазрядника по шпаге, женского любимца и просто красавца с хлесткой фамилией Хмелевой!

– Пошли скорей, я билеты в кино взяла. Мы после экзамена с классом были на экскурсии в оперном, а оттуда до “Повторного” рукой подать… Такая легкая тема для сочинения попалась, ты даже не представляешь! Как раз по “Карениной”, которую я только-только прочитала. Как знала, – это же надо, так повезло! Думаю, меньше “четверки” не поставят: литература, это мой конек, я лучше всех в классе сочинения и диктанты пишу… Ей богу! Ну, все: в четверг экзамен по математике и – свобода! Насчет него я нисколечки не волнуюсь: наша математичка заболела, так что принимать будет директор, а он, в отличии от той грымзы, ко мне очень даже неплохо относится. Уж как ни будь “троечку” поставит. Ой, как же удачно все получилось…, – не переставала радоваться череде совпадений она, когда мы почти бегом шли к троллейбусной остановке.

После кино, вернее, еле дождавшись любимого эпизода на лестнице в городской туалет, до этого нетерпеливо ерзавшая рядом Лиза решительно потянула меня к выходу:

– Пошли, пошли, – опоздаем! Все равно дальше неинтересно…

Уже через пять минут мы очутились возле городской библиотеки. Ничего не объясняя, Лиза исчезла в здании, я же в компании с поодаль державшейся охраной остался у входа  изучать вывеску снаружи. Из информации, почерпнутой оттуда, стал ясен смысл очередной спешки: прием посетителей сегодня заканчивался ровно в шесть вечера и до указанного срока оставались считанные минуты. Не ясно было лишь что такого важного забыла здесь моя спутница, заставив нас хороший километров нестись галопом по исковерканным брусчаткой улицам старого города. За короткое время знакомства сложившийся в голове образ новой знакомой не предполагал такого уровня тяги к печатной продукции. Конечно, поваляться пару часиков с хорошим детективчиком в руках приятно, но лететь сломя голову за порцией новой беллетристики…? По крайней мере себя к категории завзятых книголюбов я не причислял. Так что оставалось лишь гадать, от нечего делать визуально изучая образчик архитектуры присутственного места конца XIX века.

Ждать пришлось достаточно долго и я уже начал собираться на поиски пропажи, но тут  на пороге служебного входа наконец-то появилась Елизавета, поманила ручкой и, оставив играющий в “ножик” ВиЙ на улице, мы проследовали на второй этаж в подсобку с гигантским круглым окном от пола до потолка. Правда, в небольшой комнатке три на три метра поместилась лишь его половина, вторая часть скрывалась за увешанной старыми театральными афишами перегородкой, но и этого было достаточно, чтобы по достоинству оценить размеры древнего столярного изделия. Напротив, вплотную к ажурно покрытой сетью мелких трещин стене, стоял старый, такой же облезлый дерматиновый диван, на который я и был усажен. Оставив гостя изучать расписание нереально давно состоявшихся премьер, девушка опять исчезла. На этот раз она долго ждать себя не заставила, через пару минут втащив в комнату стопку каких-то древних журналов и бережно взгромоздив все это добро на хлипкий журнальный столик. На удивление хорошо сохранившиеся издания содержали чертежи, цветные картинки, фото летательных аппаратов и пижонисто одетых воздухоплавателей различных времен и народов, к которым Лиза испытывала благоговейное почтение. С малолетства она бредила самолетами и единственно кем мечтала стать, так это летчиком. Откуда у человека такое влечение я очень хорошо представлял, – сам лишь недавно переболел аналогичной одержимостью, …да и то лишь благодаря непреодолимым жизненным обстоятельствам. То, что за этой туманной формулировкой скрывалась элементарная трусость я сейчас старался не думать, дабы не бередить так до конца и не  зарубцевавшиеся раны, но, тем не менее, изображения летательных аппаратов с восторженными комментариями будущего пилота рассматривал с удовольствием. Вскоре вскрылась и причина ее привилегированного положения в иерархии библиотечных завсегдатаев. Страстная почитательница самолетов, часто забегавшая в городскую библиотеку поглазеть на красивые картинки старинных “фарманов”, “фоккеров”, “блерио”, попала в поле зрения библиотекаря Генриетты Францевны, которая взяла девочку под свою опеку. Невесть какими ветрами занесенная в наши края настоящая немка по национальности педантично обучила плохо говорящую подопечную правильно строить фразы, читать классическую литературу, осваивать глубины иностранных языков. Дочь рабочего-пескоструйщика и санитарки инфекционной больницы по ее меркам оказалась прилежной ученицей, чего нельзя было сказать о школе, которая оценивала приобретенные знания и способности Лизы в среднем “на троечку”, не считая физкультуры. Там она была царь и бог, о чем не стесняясь вовсю хвасталась, пока не появилась сама хозяйка подсобки. Похоже, к спортивным наклонностям, как и к высоко оголенным ляжкам с ногами забравшейся на диван подопечной, Генриетта Францевна относилась неодобрительно, потому как заставила ее поменять позу на более приличную, соответствующую образу интеллигентной, благовоспитанной девушки. Добившись своего, старая дама милостиво угостила нас травяным чаем и домашним печеньем, а сама отправилась закрывать публичное заведение на ночь. Через полчаса, выпроваживая гостей, она в коридоре придержала меня за локоть и, пряча глаза, тихо шепнула:

– Ты с ней, парень, поаккуратней пожалуйста! Glasswing, …как это по-русски? Она такая хрупкая, понимаешь? Не обидь ее, богом прошу…

В тот вечер мы расстались заполночь, до одури нагулявшись старым городом под нескончаемую болтовню вдохновенно солировавшей Лизы. Правда, разнообразием она не блистала, в основном рассуждая на авиационные темы, густо сдабривая их массой технических подробностей и специфических нюансов. Увлеченность красивой девчонки абсолютно нехарактерной для ее пола, чисто мужской страстью добавляло ее и без того очаровательному образу дополнительный шарм. Мне нравилось периодически вставлять некоторые, почерпнутые еще в школьные времена детали, что вызывало неподдельный интерес собеседницы: Лиза широко распахивала сияющие глаза и, уцепившись пальцами в мое запястье, принималась выпытывать мельчайшие сведения о геометрии нервюр, составе перкали и т. п. глупостях. И вообще похоже, ко мне она проникалась все большей симпатией, видя рядом прежде всего единомышленника по увлечению, что не могло не вызвать у меня некоторую ревность к самому себе. Общаться с новой знакомой было занимательно еще и тем, что, в отличии от своих сверстниц, Лиза не пыталась понравиться, жеманно закатывая глаза, охая и ахая по поводу и без. Ступала она не по-женски широко, уверенно ставя ступню на землю и не пытаясь взять меня под руку, предпочитая периодически пробегать по чужой руке быстрыми, бестелесными прикосновениями, будто убеждаясь в физически реальном существовании собеседника. В ее поведении были еще ряд не вяжущихся с внешним обликом странностей. Временами девушка замолкала на полуслове, чтобы пунктуально точно продолжить начатое после неестественно длительной паузы, или в ее голосе начинали звучать искусственные, будто патефонные интонации, в которых растворялись окончания слов. Впрочем, все это можно было списать на вполне понятные в данном случае дефекты речи. Самое непонятное заключалось в абсолютном равнодушии к восхищенным взглядам, а то и недвусмысленным репликам встречных представителей мужского пола! Кажется, Лиза действительно не чувствовала уровень своей женской привлекательности, во что поверить было чрезвычайно сложно, а, может, просто она еще не научилась пользоваться своим природным даром, как самым разрушительным оружием на земле. Да и в самом ее увлечении чувствовалось что-то обреченно утопическое, – страстно бредя полетами, она, в то же время, возвела заведомо неприступный барьер на пути к осуществлению своей мечты:

– …Летное училище с моими оценками? Там же не библиотекарей готовят. А потом медкомиссия… Придерутся, что у меня родители глухонемые, начнут справки разные требовать, простукивать, прослушивать, в рот заглядывать… Я с детства ужас, как врачей боюсь: крутят-вертят, облапывают бесцеремонно, будто ты кукла деревянная, а главное, о тебе говорят так, будто и нет тебя рядом! Не человек ты, – букашка, тварь бессловесная, – вздохнула Лиза, когда мы на обратном пути зашли в парк посидеть на нашей скамейке. – …Ты не представляешь, как я летать хочу! Засыпаю, как будто вверх падаю, так долго, сладко… Утром так страшно просыпаться, – вокруг косые взгляды, ухмылочки, ужимочки, …еще Сашка этот! У нас уже даже помолвка была, – его родители настояли, чтобы не загуляла, пока жених в армии. Самое противное, что я об этом только потом узнала, когда они из церкви пришли, за стол сели. У нас так принято, – на обручение брать будущую невесту в церковь нельзя, чтобы ребеночка глухонемого не родила …Ты не смейся, для глухонемых, это все очень серьезно! Сначала даже приятно было, весело, – “Кавказская пленница”, Варлей, Вицин, Моргунов, а потом… Нет, Сашка, конечно, парень хороший, но я к нему ничего не чувствую, …ни на вот столечко! Вот вернется он и что дальше: замуж выходить, пеленки стирать, борщи варить, …синяки припудривать? Ты даже не представляешь, как у нас мужья с женами отношения выясняют, – дерутся, как звери, до крови, до потери сознания! …Ну почему все в жизни так несправедливо, – скажи, ты же все знаешь?

Но ответы на риторические вопросы не были моим коньком. Последний факт Лизиной биографии потряс меня своей первобытной дремучестью, заставляя по новому взглянуть на свою роль в происходящем. Похоже, в ее изолированно-гипертрофированном мире я был первым “нормальным” парнем, перед которым в наивной первозданности раскрывалась еще никем не оскверненная душа. От осознания такой неосмотрительной доверчивости становилось неловко и, одновременно, страшновато, – к подобного рода серьезным отношениям я не был готов в принципе.

 – В жизни каждому дарована своя взлетная полоса. Главное, не бояться взлететь…, – единственно умное, что я смог выдавить на прощание.

Уже лежа в кровати я вдруг понял, кого напоминает Лиза, – испуганную птичку, мечущуюся в поисках выхода из невидимой стеклянной клетки! Пришедшее в голову сравнение раздражало своей банальностью, но от этого становилось только точнее, а на душе тошней… И еще: уже засыпая, отчетливо увидел, нет, – скорее почувствовал: прозрачных клеток становится все больше и больше. Играя в лучах невидимого светила бриллиантовыми отражениями, они все теснее и теснее прижимались друг к другу, образуя сложные, многомерные архитектурные сочетания. Восхищенное сознание попыталось зафиксировать в памяти чудесное зрелище, но следующее видение затмило его: мириады искрящихся ячеек слились в единый, все быстрее и быстрее вращающийся диск.

– …а Земля-то плоская… – вяло зафиксировал мозг такое естественное по своей сути открытие и, я, обретя невесомость, провалился в забытье…    

Весь вторник планировалось посвятить курсовому по озеленению, тем более, что план сквера был уже вчерне вычерчен карандашом. Встав пораньше, сходил в столовку, где плотно заправился двойной порцией яичницы и стаканом до одури сладкого какао с черствой, наждачкой обдирающей нëбо булочкой. Просторный зал был практически пуст, лишь в другом конце несколько столов занимала группка подчеркнуто скромных  первокурсниц. Ощутив себя видавшим виды “мэном”, небрежно закинул правую ногу на соседний стул, а левой рукой принялся отбивать громкую барабанную дробь по крышке стола. Для полноты картины не хватало малости, – ковбойской шляпы и кобуры с торчащей из нее смит-вессонской  рукоятью. Но и этого оказалось достаточно, чтобы несколько малолеток заинтересованно повернулись в мою сторону. Вполне довольный собой, завтраком и жизнью в целом, неторопливо вышел на улицу и, сделав пару шагов, изумленно застыл: на одной из расположенных у входа лавочек спиной ко мне сидела Лиза, а поодаль, как и положено королевской охране, нес неусыпный караул “ВиЙ”. Девушку я не видел пару дней, занятый безуспешными попытками получить желаемые зачеты лихим кавалерийским наскоком, но был разбит на голову и отослан выполнять проклятые курсовые. Чем все это время была занята она, поглощенный своими проблемами, точно не помнил, – кажись, сдавала выпускные экзамены или готовилась к ним…? Ее неожиданное появление, с одной стороны, путало все планы, с другой, – давало возможность отложить ненависные курсовые еще хотя бы до вечера…

Сегодня Лиза была одета в застиранные джинсы и легкую белую маечку, от которой возбуждающе остро пахло смесью стирального порошка, йода и раскаленного утюга. Мое появление оказалось незамеченным, – гостья была всецело поглощена раскрывающимся с обрыва видом на беззаботно виляющую реку; паутину блистающих в лучах подымающегося солнца железнодорожных рельс; растворенным в утренней дымке далеким монастырским силуэтом и прочими прелестями, доступными со всех возвышенностей, которыми щедро одарила природа этот небольшой, действительно, провинциальный городок.  

– Даже не знала, что здесь так красиво! – наконец-то повернувшись ко мне, восхищенно протянула она. – Это тебе та бабушка, которая у вас на входе сидит, сказала, что я здесь буду ждать? Кстати, можешь меня поздравить с “пятеркой” по сочинению, – видишь, я тоже не круглая дура! Что-то мне ночью не спалось, вот и решила пораньше в гости нагрянуть. У нас сегодня уроков нет, мамка с папкой на работу ушли, а я сюда, …ты как, не помешаю?

– Да ладно тебе, – поздравляю! Вы завтракали? Тогда забирай охрану и вперед, – сейчас народу набежит, весь день в очереди проторчим.

Судя по тому, как наворачивали нехитрую студенческую пищу мои гости, гастрономическими изысками их жизнь не баловала. Быстренько покончив с манной кашкой и стаканом какао, Лиза принялась с любопытством изучать все прибывающих и прибывающих посетителей. Многие из них, особенно из окончательно проснувшихся, платили ей взаимностью, восхищенно поглядывая на мою спутницу и с опаской на ее приятелей, с утроенным аппетитом наворачивающих двойные порции гречки. Мне эта игра в гляделки не нравилась.

– Давай, сходим в институт, посмотришь, что да как? А вдруг понравится, надумаешь к нам поступать, – неожиданно для самого себя, предложил я.

– Смеешься? Там таких, как я, еще не хватало, – смотри, какие все красивые, нарядные, сразу видно, в школе хорошо учились! Еще эти джинсы…, если бы знала, что так получится, оделась хоть покрасивее. Хорошо, что мамка вечером все постирала, а то вообще… Да и не пустят, наверное?

– Пошли, пошли, там всем рады. Ребят захватить не забудь, а то всю гречку в столовке слопают. И так на нас, как на голодающих Поволжья, таращатся…

На территорию родной “альма-матер” мы вступили вдвоем. “ВиЙ” категорически отказал в эскорте, оставшись ожидать свою подопечную по ту сторону высокой кованной ограды, окружавшей прилегающий к основному корпусу скверик. Здесь мы задержались ненадолго: Лиза с нескрываемым почтением взирала на ровно подстриженные ряды кустов; ограждающие главную аллею, почетным караулом выстроившиеся высоченные ели; само трехэтажное здание строгой классической архитектуры; входные дубовые двери с массивными, длинными ручками. Но больше всего ее сразил высоченный, на всю высоту здания вестибюль с широченной парадной лестницей. Раскрыв от изумления ротик, она разглядывала вычурную гипсовую лепнину, пузатые балясины, мраморные, хранящие в своей прохладной глубине легкую поступь воспитанниц института благородных девиц, ступени; массивную бронзовую люстру, дамокловым мечом нависающую над входящими сюда злостными лодырями и прочими зеваками, бесстыдно поедающих глазами мою спутницу. Мне стоило больших трудов увести ее из под прицельного огня перекрестных взглядов в относительно безопасную тишину второго этажа, где размещалась кафедра рисунка и живописи.

Начать свою экскурсию именно отсюда заставило наличие на стенах широченного коридора постоянной выставки студенческих работ, где красовалась и моя скромная акварелька, о чем мимоходом и было поведано. Ее реакция на мое откровенное хвастовство и непритязательный пейзажик оказалась неожиданной:

– Твоя картина самая лучшая! Другие хотели показать, как здорово рисуют, а ты, – как красиво то, что есть на самом деле. – категорически заявила Лиза. – Кажется, ничего такого нет, а сразу видно, – весна. Еще холодно, но скоро почки на деревьях распустятся, – вон как они на той иве набухли. А туман так нарисован, что на лице капельки чувствуются…

– В этом-то и заключается смысл любого искусства, – в малом увидеть большое, в простом – сложное. Ваша спутница, молодой человек, очень проницательная личность! Вот у нас во ВХУТЕМАСе…, – бесцеремонно влез в разговор внезапно материализовавшийся рядом Казанов. В свои восемьдесят, невзирая на плохое зрение, а может благодаря этому обстоятельству, красивых студенточек профессор не пропускал, таинственным образом чувствуя их приближение издалека.  

– Павел Петрович, нас на кафедре уже давно ждут, – вслед за ним выглянув из аудитории, окликнула своего, неизлечимо страдающего старческой болтовней коллегу, Нина Григорьевна, – еще один преподаватель, ведущий у нас живопись и рисунок. С ней мы были в приятельских отношениях еще с прошлого года, когда я был ее “рабом”. Так у нас на факультете называлась почетная должность тех, кто добровольно помогал выпускникам оформлять дипломные проекты. За год своей преподавательской деятельности Нинка заметно повзрослела, превратившись из свойской, смешливой девицы в серьезную даму, образ которой впрочем быстро слетел, когда мы на минутку остались наедине:

– Привет, Славка! Можешь не беспокоиться, я лично зачет в ведомость ставила, – бравый препод лихо захлопнула за собой массивную дверь, для верности саданув по ней коленкой. Развернувшись, она быстро сориентировалась в обстановке:

– Все, все, Павел Петрович, нам пора! Никуда от вас Славина подружка не денется …Вы же еще заглянете к нам, правда? У нас заседание кафедры до пяти, потом милости просим!

– …С тобой все ясно: молодец, теперь я за тебя спокойна, – тихонько хихикнула она, пробегая мимо. – Классная девчонка, аж глаза слепит!

– Какая красивая! – восхищенно протянула Лиза, глядя вслед чинно удаляющейся парочке.

– Кто она? …Почему эта Нина Григорьевна с тобой на “ты”, а Павел Петрович на “вы”? …Кто такой Петров-Водкин, …что за красный конь, …что такое ВХУТЕМАС, сколько Павлу Петровичу лет, …а где его картины можно посмотреть?

Я еле успевал отбиваться от сыпавшихся на меня вопросов, пытаясь по их содержанию угадать, что успел наплести болтливый дед доверчивой девочке. Похоже, особо беспокоиться на свой счет мне не приходилось и я, расслабившись, повел свою подопечную на военную кафедру, где во внутреннем дворике можно было взглянуть на настоящие пушки, но вовремя вспомнил, что туда пускают только по студенческим билетам. Пришлось сменить маршрут, предложив гостье прогуляться в новый корпус, где размещался наш архитектурный факультет. Здесь я надеялся, совместив приятное с полезным, разузнать последние новости предсессионных баталий и оценить перспективы преодоления предстоящих редутов. К тому же, если честно, хотелось еще разочек взглянуть на неожиданно удачный продукт ночных бдений. Меня тянуло на третий этаж, как маньяка на место преступления, где можно было еще раз, без лишних глаз и суеты трезво оценить свою работу, пока ее не убрали, как методический материал, в запасники. О том, что все это будет выглядеть со стороны, как неприкрытое бахвальство, я старался не думать, желая хоть каким-то образом уравновесить тот поток внимания, который буквально обрушился на Лизу, пока мы преодолевали лабиринт многолюдных коридоров и лестниц. Честно сказать, я уже корил себя за эту дурацкую идею с экскурсией, привлекшую излишне нездоровое внимание к моей спутнице. Невзирая на затертые, далеко не королевские джинсы, изрядно вылинявшую маечку, стоптанные босоножки Елизавета и здесь выглядела принцессой, безоговорочно превращая встречных институтских красавиц в простеньких дурнушек, а своего провожатого, – в невидимого, бестелесного пажа, присутствие которого не замечал никто, разве что ее высочество с удвоенной силой цеплялось за мое запястье при виде очередной группы бесцеремонных почитателей.   

Слава богу, курсовые проекты уже успели убрать! Потоптавшись немного в коридоре на виду у толпы озабоченных ротозеев, мы наконец-то добрались до четвертого этажа и я облегченно выдохнул: здесь, в отличии от третьего аудиторного, где в поисках зачетов без устали носились своры будущих коллег, царили тишина и спокойствие. Оставалось как можно незаметней пробраться в деканат, но заходить туда, слава богу, не пришлось: Наташка сама пулей вылетела в коридор и помчалась в нашу сторону.

– Привет, Славчик! А это кто с тобой, …Елизавета? Ну надо же, какая красавица, аж дух перехватывает! Ты где такое чудо нашел, друг мой ненаглядный? Кстати, у тебя времени в обрез, – я ведомость закрываю завтра ровно в 14⁰⁰. Хочешь в нее попасть, вали к Вань-Ваню. Валяйся у него в ногах, коню гриву расчесывай, на турнике солнце, луну, хоть созвездие Рака крути, короче, в лепешку разбейся, а зачет получи! И не забудь, что “зеленка” ждет, не дождется, когда ты ей курсовик притащишь. Нет, ну надо же, какая ты… Лиза, Лизочка, Лизунчик! Ну все, я помчалась… Смотри, только на глаза Демьянычу не попадайся: он на тебя зуб точит из-за посещаемости, – порвет, как тузик тряпку! – предупредила она и, чмокнув меня в ухо, а слегка опешившую Лизу в щечку, исчезла за горизонтом.

– Хочешь, на минералы посмотрим? Это такие красивые камушки у нас на кафедре материаловедения в коридоре выставлены. Залюбуешься! – без особого энтузиазма предложил я, уводя свою спутницу подальше от нежелательной встречи.

– Может лучше в спортзал, как эта …учительница велела? Заодно я посмотрю, какие у вас снаряды имеются. У нас в школе только конь, да кольца, даже турник мальчишки сломали…

– Как хочешь. Можно и туда, только это не спортзал, а спортивная кафедра, – покровительственно пропуская мимо ушей новую должность декановой секретарши, поправил я.

Спустившись на первый этаж, мы вышли на задний двор и подальше от любопытных глаз направились к новенькому, только что выстроенному спорткомплексу. Моя спутница, как клещами вцепившись в немеющую руку, с восторгом разглядывала открытый стадион, по беговым дорожкам которого, высунув языки, без устали носилась наша спортивная гордость.

– Это тоже студенты? Ух ты, какие накачанные! Эх, если бы меня взяли в институт, я бы тоже…

– Для этого нужно иметь какой-либо спортивный разряд, тогда возьмут без вопросов. Это нам, слабакам недоразвитым вступительные экзамены нужно сдавать, а за спортсменов сами преподаватели все сделают. Короче, сила есть, – ума не надо!

– Мне предлагали спортивной гимнастикой заниматься, но для этого нужно было за свои деньги на соревнования ездить, форму покупать, а у моих родителей такой возможности нет. Да и не разрешили бы, побоялись, что обижать будут. Мои папа с мамой знаешь, как меня любят…, – пропустив мимо ушей завистливое злопыхательство, вздохнула Лиза.

– …Ходют, ходют тут разные, только работать мешают. Недавно Наташка прибегала, теперь тебя принесло… Я же сказал, вопрос решается, как у Буденного, – через коня: или он через тебя или ты через него! По другому не получится…, – схохмил Вань-Вань. Он стоял возле одной из кирпичных колонн, отделявших огромный спортзал от ряда подсобок, прятавшихся в тени нависшего над ними зрительского балкона и, любовно протирая, расставлял в глубинах еще пахнущего краской стеллажа бесчисленные кубки. Равнодушно отстранив меня в сторону, Вань-Вань попытался взгромоздить на верхнюю полочку очередного бронзового дискобола, но так и застыл в нелепой позе, округлившимися в испуге глазами разглядывая что-то за моей спиной.

…Это на перекладине солировала Елизавета! Вытянувшись в струнку, она крутанула пару оборотов “солнца”, затем, замерев в верхней точке, сложилась пополам и снова завертелась вокруг оси, но теперь задом наперед… Все представление я не запомнил, потрясенный увиденным: подобное показывали по телевизору, но я особо не вникал во все тонкости спортивной гимнастики, считая ее уделом неземных существ. Запомнил лишь сложный, с многочисленными переворотами беличий по ловкости соскок на деревянный, гулко охнувший пол. Негнущимися ногами я побрел к центру спортзала, где уже собралась вся кафедра, исключая стайку поодаль испуганно жмущихся к стене толи борцов, толи штангистов в одинаковых красно-синих трико.

– Почему возле снаряда матов нет? Я сколько раз повторять должен…, – неожиданно тонким фальцетом заорал последним примчавшийся начальник кафедры, потрясая над головой здоровенными кулаками. – Вы что, ждете, пока кто насмерть расшибется? Я вас спрашиваю? Кто у нас за перекладину отвечает, …Афанасьев, мать твою! Да что ж это такое…,  а ну марш отсюда, слетелись…, что вам здесь, цирк что ли!

– А вы кто такие будете? – совсем другим, несколько приторным голосом поинтересовался Олег Иванович Покатько у Лизы, испуганно жавшейся к моему хлипкому плечу. Выслушав нашу краткую историю, он подозвал прячущегося за колоннадой Иван Иваныча и снисходительным тоном приказал поставить зачет “уважаемому”. Затем пренебрежительным жестом я был отправлен к дальней стене зала отдыхать на стопке гимнастических мат. Беседа бывшего чемпиона Союза по плаванию, как было несложно догадаться, с будущей студенткой продлился достаточно долго, чтобы за это время я успел обуглиться от сжигающего изнутри жара оскорбленного самолюбия: меня еще ни разу на глазах других так бесцеремонно не унижали даже за бо́льшие прегрешения!

Закончив обхаживать будущую звезду, заслуженный мастер спорта небрежным взмахом руки подозвал покорно мающегося в отдалении хлюпика:

– Машу, машу руками…, ты что там, к полу прилип? …Ну, так что, мы с вами договорились, Лизонька? Ну, вот и лады, вот и отличненько! …Значит так: приведешь ее сюда сразу, как сдаст последний экзамен в школе. В тот же день прямо ко мне с документами …Да, и не болтайте ни с кем о нашем разговоре, так для нее, …да и для тебя лучше будет! – обратился он теперь ко мне, угрожающе сдвинув брови.

Покидали “альма-матер” мы молча через запасные, соседствующие со спорткомплексом ворота. Идти по расположенному на краю обрыва, вчерне отсыпанном гравием проезду было неудобно, так что двигались по узкой обочине гуськом, что избавляло от надобности смотреть в глаза спутницы. Я, страдая от пережитого унижения и собственной ничтожности, привычно занимался самобичеванием, строил все более кровавые планы мести; Елизавета, в душе наслаждаясь произведенным фурором, беззвучно вышагивала сзади, не желая впредь общаться с трусоватым экскурсоводом. Так мы добрались до студгородка, где при виде скучающей в тополиной тени охраны я, не вдаваясь в детали возникшей спешки, с нордическим высокомерием откланялся. Стараясь не обращать внимания на неожиданно жалобный, испуганно-ищущий взгляд девушки, бравый гусар развернулся на девяносто градусов, строевым шагом проследовал до ближайшей общаги и поспешно юркнул за угол…

Весь следующий день я занимался курсовым по озеленению. Вернее, пытался…

С самого начала процесс не заладился и уже вскоре из творческого превратился в сущую пытку, грозящую перерасти в приступ настоящего садомазохизма. В голову лезла всякая унылая дрянь, которая неприступной стеной вставала между мной и гипотетическим сквером, который надлежало облагородить сотнями деревьев, фонтанчиков, скамеек и прочей садово-парковой дребеденью. Натужно обрисовываемые условными кустиками аллейки периодически растворялась в пугающих видениях ночных сумерек с до тошноты благоухающими сиреневыми зарослями и вычурно изогнутыми ножками деревянных скамеек. Я гнал видения, стыдливо рвал на части предательски ясно всплывающие эпизоды, фрагменты, слова, образы, стирал из памяти волнующие движения рук, губ, ресниц… Все было бесполезно. Почему-то становилось до слез жалко себя. Хотелось куда-то бежать, плыть, лететь, бросаться на амбразуру, сладострастно ощущая, как пулеметные очереди рвут бессмертную плоть… Избавиться от приступов хандры просто так, лишь одним усилием воли, оказалось невероятно сложно, но я продолжать упорствовать, упрямо рисуя рвущим бумагу рапидографом архитектурную стилизацию ненавистных зеленых насаждений. Мои мучения подошли к концу лишь в семь вечера, когда был залит акварелькой последний газончик в центре гипотетического сквера. Крайние закрашивать не было сил, так что я лишь слегка тронул их разбавленной краской, надеясь, что этого украшательства вполне достаточно для получения желаемого “зачтено”. С замиранием сердца, стараясь унять рвущиеся перейти на бег ноги, я спустился по лестнице и, забыв хотя бы взмахом руки поприветствовать заступившую на дежурство Кирилловну, выскочил на улицу.

Возле нашего фонтана никого не было. Вернее, там резвились двое первокурсников, с разбега прыгая на облезшее дно пустого, много чего видавшего сооружения, таким образом демонстрируя свою ловкость и бесстрашие на виду высунувшегося из окон женского общежития. В остальной части двора, включая самые укромные его уголки, ничего стоящего внимания не просматривалось, впрочем, как и в прилегающих окрестностях…

До закрытия студенческой столовой оставалось полчаса и я побрел туда. Как ни странно, но шницель с внушительной горкой щедро сдобренных подливкой макарон и два стакана компота, существенно подняли настроение. Возрожденный из небытия жизненный тонус требовал конкретных действий и поступков. Поход в город или прогулку в более отдаленных местах наученное горьким опытом сознание сразу же категорически отвергло, вполне справедливо не доверяя своенравным ногам. Возвращаться в общагу тоже не хотелось: перспектива провести вечер в поднадоевшей компании коллег по будущему ремеслу изначально навевала скуку. Поэтому, после получаса бесцельного шатания по студгородку, было принято решение заглянуть в гости к земляку. Строго говоря, мы с Васей Белым не являлись уроженцами одного населенного пункта и даже не были выпускниками нашей райцентровской школы, в которой я проучился последних три года. Васька жил в соседнем поселке, где он выступал за местную школу, – нашего главного соперника по КВНовским соревнованиям. Хотя особым чувством юмора высокий, атлетически сложенный красавец не отличался, все конкурсы с его участием мы проигрывали под дружный визг всей женской половины зала. И с этим ничего нельзя было поделать, так как борцу-перворазряднику откровенно благоволило высокое педагогическое начальство в лице зав РОНО, дородной Ларисы Иннокентьевны. Он был на год старше, поэтому я не удивился, встретив бывшего соперника в институте, куда его заставил поступить отец, – начальник относительно крупного по нашим провинциальным меркам районного сельхозуправления. Васька учебу в голову особо не брал, отдавая предпочтение вольной борьбе, где достиг определенных успехов, заслужив звание кандидата в мастера спорта. Как ни странно, но все это, в купе с эффектным внешним видом “истинного арийца”, ожидаемой славы ему не принесло, что заставляло все чаще задумываться о смене выбранного вида единоборств на более популярный. Он часто делился со мной своими личными проблемами, хотя друзьями мы не были, сохраняя больше приятельские, основанные на общих воспоминаниях отношения.

Земляк обнаружился, как и прогнозировалось, в своей комнате на втором этаже общежития СХС, где резался в карты с такими же будущими специалистами сельскохозяйственного строительства. Компания третьекурсников приняла меня с распростертыми объятиями, так как четвертый член завзятых преферансистов отсутствовал, а вновь прибывший подходил на роль проигрывающего идеально. Сегодня Вася вел себя несколько странно: он был непривычно задумчив и не в меру рассеян; я часто ловил на себе его изучающе-недоуменные взгляды. Все это мешало привычно выигрывать, заставляло нервничать и все больше ошибаться… Последняя “пулька” затянулась далеко за полночь, так что домой пришлось возвращаться в свете луны, потерянной монетой в серебряной россыпи звезд повисшей над неусыпно бодрствующими общагами. Вызвавшийся “заодно подышать воздухом” Васька шагал рядом, выжидая удобный момент для начала какого-то важного для себя разговора. Зная товарища, я это чувствовал кожей, но инициатором очередной порции лирических откровений выступать не хотел: гадкое настроение никуда не делось, оно лишь затаилось где-то совсем рядом, терпеливо выжидая неосторожного слова или действия.

– Говорят, ты вчера в институт с глухонемой атаманшей приходил. Не думал, что у тебя такие “стремные” знакомства имеются, – наконец-то решился он. – Мне все равно, но ты хоть представляешь, с кем связался? За нее в прошлом месяце наших пацанов знаешь, как отметелили, – один до сих пор в туалет кровью ходит! Да было бы за что, а то просто так, за взгляд кривой… С глухонемыми лучше не связываться, даже из-за такой красавицы, – у них свои законы и правила! Знаешь, все хорошо, пока хорошо, а вдруг придется разбежаться, а ей это не понравится? …Елизавета, конечно, девочка видная, но оно того не стоит, чтобы здоровьем рисковать. Это я тебе по-дружески советую…

– Во-первых, она не глухонемая, во-вторых, между нами ничего такого нет, – перебил я сердобольного друга, похоже, страдающего больше из-за собственного ущемленного самолюбия, чем от приступа бескорыстного человеколюбия, – а в третьих, как уж нибудь сам разберусь, без советчиков!

– Как знаешь, как знаешь…, – делано равнодушно пожал Васька плечами, – мое дело предупредить.

– За предупреждение спасибо, но волка бояться…

– Да-а, это уж точно! – неопределенно вздохнул он и, хлопнув меня по плечу, растворился в зыбком лунном свете…

Утро нового дня я встретил на его излете, когда пока еще ласковое, но уже начинающее терять терпение солнышко заглянуло в нашу комнату и, нащупав острым лучиком плотно сжатые веки, принялось сверлить их своим, обжигающим любовью взглядом. Состязаться с настырным светилом в упорстве не имело смысла, пришлось, быстренько собравшись, пулей лететь в институт, в котором шансы встретиться с привередливой “зеленкой” с каждой минутой промедления приближались к абсолютному нулю.

…Странно, но Вероника Петровна еще восседала за своим столом в пустой преподавательской и, похоже, никуда не торопилась. Утвердив подбородок на подставке из двух крепко сжатых кулаков, она мечтательно уставилась в окно, за которым ничего кроме верхушки молоденького клена не просматривалось и, казалось, совсем не заметила моего появления. Обнадеживающая поза оппонента вселяла сдержанный оптимизм, но, зная непредсказуемый характер молодящейся дамы, я держался настороже. Свою незатейливую импровизацию начал, застенчиво кашлянув на пороге. Не дождавшись ответной реакции, неторопливо приблизился к столу, занимая стратегически выгодное положение относительно партнерши по мизансцене, но открывать защиту своего произведения не торопился и, максимально расслабившись, молча уставился в пустоту. Не выдержав затянувшейся паузы, “зеленка” первой прервала молчание:

– Ну, и где же наш опус? – не меняя позы, томно поинтересовалась она.

Словно не услышав этот недвусмысленный вопрос, я сделал пару шагов вперед и замер, предоставив ей созерцать мою сведенную судорогой спину. Долго ждать не пришлось: судя по доносящимся сзади звукам, Вероника Петровна быстро возвращалась к действительности, о чем свидетельствовало деликатное попискивание стула и нарастающе-нетерпеливое постукивание карандаша или шариковой ручки о твердую поверхность. Выждав еще пару секунд, я, словно опомнившись, повернулся к с любопытством взирающей на странного студента преподавательнице.

– Что с вами, …я вам не мешаю? Может мне выйти? – капризным тоном схохмила дамочка, даже не подозревая, что в точности следует на ходу придуманному сценарию.

– Простите, задумался…, – поспешно разворачивая рулончик ватмана перед водруженными на нос очками, продекламировал я свою часть диалога и, развернувшись в пол оборота, застыл в позе сфинкса, вперив задумчивый взгляд в кленовую крону, где в пене листьев озабоченно кувыркалась небольшая стайка воробьев.

– …Алле, алле, …вы здесь? Это что за порода деревьев так странно нарисована? …Здесь и здесь нужно разредить, открыв перспективу, а здесь наоборот сгустить, добавив драматизма и напряженности. Вы, надеюсь, понимаете, о чем речь…, – принялась изящно изгаляться над результатом чужих мучений представительница никому не интересного искусства. Мне же играть роль прибитого жизнью неудачника, вдруг резко перехотелось:

– Сам знаю, что это не шедевр. Не хотите ставить зачет, – не нужно! Как ни будь переживу: на архитектуре свет клином не сошелся, найду себе другое занятие, – огрызнулся я, решительно выдергивая лист ватмана из под изысканно оттопыренных пальцев. Выдержав эффектную МХАТовскую паузу и, добавив решительности готового к харакири самурая, сделал контрольный выстрел:

– Спасибо вам …за все!

– Ну, вы это бросьте! – всполошилась сердобольная дамочка. – Из каждой ситуации есть выход, нужно только постараться не делать резких движений. Жизнь – штука сложная, всякое бывает, особенно по молодости. Главное, не наделать глупостей! А это что, – просто бумага…, – небрежно кивнула на “опус” она.  

Расчувствовавшись от собственного благородства, Вероника Петровна поспешно достала из ящика заветную ведомость и найдя мою фамилию, размашисто вывела напротив “зачет”. Сохраняя задумчивое выражение и совершенно искренне просветлев лицом, я покинул сцену, не забыв предусмотрительно прихватить рулончик, – не дай бог, сдуру, накопает еще чего!

Дальше в институте было нечего делать. Пристроив более ненужный чертеж у топающего домой первокурсника, соседа по общежитию, свернул к запасным воротам, выходящим к ведущему на Подол переулку. Удачное начало дня наполняло душу чувством собственного всемогущества, унеся далеко за горизонт мнимые обиды, врожденную осторожность, Васькины советы и прочие надуманные страхи, поэтому по крутому спуску я несся, как на крыльях. То, что конкретное местожительство Лизы неизвестно, меня не смущало: всецело доверившись овладевшему чувству парящей уверенности, отдался на волю случая и уверенно шагающих вперед ног. Даже оказавшись среди двухэтажных домов, – уныло одинаковых, обшарпанных послевоенных построек, не утратил оптимизм: если не найду нужный дом, – узнаю в школе, благо, она была здесь одна на весь район и которую заприметил еще на спуске. Правда, чем дальше углублялся в застройку, тем больше ощущал тлетворную затхлость и заброшенность застрявшего во времени, покинутого людьми поселения. Кроме обшарпанных, давно не ремонтированных фасадов, отчетливо осязаемые флюиды запустения излучали горы мусора, ржавеющие в бурьяне остовы непонятных металлоконструкций, то тут, то там виднеющиеся остатки кроватей с круглыми шишечками на уцелевших изголовьях. Даже растущие вдоль дороги дикие маслины с запутавшимися в колючках клочками выгоревшей на солнце ткани, источали атмосферу неотвратимо надвигающейся беды, – всепоглощающей разрухи. Но больше всего поражало отсутствие людей, здесь, в получасах  ходьбы от городского центра! Вернее, их зримого воплощения возле брошенных у подъездов детских колясок, вполне исправных велосипедов, вывешенного за окна, еще мокрого белья… Казалось, обитатели Подола нарочно прятались от посторонних глаз, скрывались в глубине нараспашку открытых окон, избегая прямого контакта с бесцеремонно любопытными  зеваками…

Нужный дом, как и предполагалось, обнаружился легко. Стоял он прямо на центральной,  ведущей к школе улице, выходя единственным подъездом прямо на разбитый, с редкими островками уцелевшего асфальта тротуар. Рядом с входной дверью на испещренном нецензурной резьбой бревне сидел ВиЙ и традиционно играл в “ножик”. При моем появлении Йося, как мне показалось, обиженно отвернулся, продолжая с легкостью вонзать стилетообразный клинок в каменно твердую землю. Вадик, наоборот, учтиво приподнялся, в приветствии суя правую руку, а левой указывая на свободный конец бревна, – “…падай, мол!”. Рассиживаться, а тем более участвовать в знакомой с детства игре в мои планы не входило:

– Лиза дома? – как можно отчетливей используя лицевые мускулы, поинтересовался я, для убедительности указывая на ближайшие окна. В ответ Вадик утвердительно затряс головой и, скорчив горестную гримасу, принялся размазывать по лицу воображаемые слезы. Убедившись в понятливости гостя, он сокрушенно вздохнул и, ткнув в меня пальцем, просительно указал на окна второго этажа растопыренной пятерней. “…Пятая квартира”, – догадался я уже на лестнице…

На чисто вымытом деревянном полу у нужной двери лежал простенький домотканый коврик. Впрочем такие же, сотканные из старых крашенных тряпок подстилки виднелись и у трех других входов. На всякий случай нажав на кнопку, казалось, бесполезного для глухонемых звонка, застыл в нерешительности у возникшего препятствия, но дверь неожиданно быстро отворилась. На пороге стояла статная, еще не старая женщина в белом больничном халате с такими же, как у Лизы пепельно-русыми волосами, собранными на затылке в тугой пучок. Оторвав мою руку от кнопки вовсю мигающей лампочкой сигнализации, она недоуменно уставилась на гостя, затем на вполне симпатичном лице разыгралась целая драма, – от удивления и плохо скрытой радости, до неловкости и приступа панического ужаса. О причине последнего гадать не приходилось, – под левым глазом хозяйки радугой наливался свежий фингал! Поспешно закрыв пораженную часть лица ладонью, она растеряно охнула, ткнула куда-то в глубь квартиры и, оставив меня разбираться дальше самостоятельно, быстро ретировалась в противоположную к входной двери комнату.

Неширокий коридорчик, в котором я стоял, с одной стороны заканчивался тупиком, в котором располагалось жалкое подобие кухни с настольной плитой, стоящей на высоком столе и газовым баллоном, на котором сушились маленькие полотенца. Рядом с относительно новой мойкой приткнулся маленький столик с горкой разномастных тарелок и тремя грубо сработанными табуретками, аккуратно укрытыми такими же, как на полу, тряпичными ковриками. Здесь вся поверхность стен было плотно увешана сковородками, половниками и прочей кухонной утварью, количество которой, похоже, ограничивалось лишь входной и ведущей в туалет дверями. Дальше за санузлом в фанерной, не в сплошную заклеенной старыми газетами перегородке располагалась дверь, за которой скрылась хозяйка. Лизина комната, как было несложно догадаться, находилась в противоположном торце коридорчика за то же из фанерных листов сделанной дверью. Во всем чувствовалось болезненно преувеличенное стремление к идеальной чистоте и порядку: деревянные, некрашеные полы были отскоблены до воскового блеска; развешанные по ранжиру черпачки лучились никелированным блеском, а висящие рядом кухонные полотенца сверкали накрахмаленными складками. Висящая на вколоченных в стены гвоздях зимняя одежда источала дух подвыветрившегося нафталина, который в смеси с царящим в воздухе острым запахом йода и еще чего-то больничного лишь подчеркивал обостренное желание хозяйки за счет идеальной чистоты, порядка привнести в дом хотя бы видимость уюта в окружающем мире беспросветной бедности и безнадеги… Выросший далеко не в роскоши, я был обескуражен увиденным, а воспитанная с малолетства безоговорочная вера в “страну победившего труда”, дала ощутимую трещину: окружающее можно было описать в двух словах, – стерильная нищета!

…Лиза лежала на кровати лицом вниз, безвольно раскинув руки в стороны, и на мое появление никак не отреагировала, лишь сердито отвернув голову к стене. Кажется, меня она приняла за кого-то из родителей, с которыми разговаривать не желала в принципе. Что творится с девушкой, по выражению ее лица было не понять: оно пряталось под непроницаемым покровом из густых, растрепанных волос, а отвести их в сторону, таким образом бесцеремонно нарушив условное уединение, я не решился. Как не решался вообще предпринимать какие-либо действия, растеряв уверенность здесь, в интимной обстановке девичьего жилища. Меня выбили из колеи беспорядочно разбросанные на единственном стуле школьная форма, голубенькие трусики и такой же, цвета выцветшего полуденного неба, бюстгальтер. К тому же стоять истуканом в донельзя узком проходе, отделяющем кровать от противоположной стены, было попросту неудобно и я осторожно, стараясь не касаться протестующе напрягшегося под тоненьким халатиком тела, примостился рядом с Лизой. С чего начинать разговор, упустив подходящий момент для заранее заготовленного вступления, было непонятно, поэтому сидел молча, осваиваясь в тесном, ощутимо давящем размерами бывшем коридоре, от нужды переделанном в комнату. Кроме кровати, у дальней стены с косо пробитым, узким окном стояли заваленный книжками стол и смутивший меня стул; при входе примостилась колченогая старинная тумбочка над которой висели пару плечиков с платьицами и какими-то другими предметами верхнего туалета. Где находится другая одежда Елизаветы или это весь ее явно не царский гардероб, догадаться было сложно, но размышлять на эту тему почему-то не хотелось…

Молчание неприлично затягивалось и я решился:

– Хватит слезы лить, а ну-ка подъем! – повышая голос от интимного шепота до жизнерадостного вопля, полуденным жаворонком пропел я и неосторожно шлепнул Лизу ниже спины. Последнее действие, из-за отсутствия надлежащего для маневра пространства, было рассчитано и выполнено явно неудачно: во-первых, целился выше поясницы, а во-вторых не учел отсутствие нижнего белья, отчего ладонь смачно, со звонким хлопком припечаталась к практически голому телу… Последствия не заставили себя ждать: девушка рассерженной тигрицей взлетела ввысь и со всего маха пригвоздила меня к удивленно всхлипнувшей кровати! Обездвижив нахала весом собственного тела и невозможностью выдернуть ноги из превратившегося в ловушку узкого прохода, она непостижимым образом за доли секунды успела завести мою правую руку мне же за спину, отчего на свободе оставалась лишь левая, предательски не желающая покидать уютным холмиком подвернувшуюся ягодицу нападавшей. Стараясь не делать резких движений, я отдался на волю победителя, чувствуя, как бритвенно острый боевой ноготь вонзился мне в глотку чуть пониже кадыка и лишь тоненькая полоска до предела натянутой кожи отделяет его от хрупких хрящей беззащитной гортани. По прежнему ее лицо было невидимым, теперь из-за ниспадающего прямо мне на лоб волосяного потока, из которого выглядывали лишь заострившийся подбородок и плотно сжатая полоска злых губ. Но я слышал, как быстрыми, злыми толчками бьется Лизино сердце, как шипящими, бурными потоками пульсирует кровь, ощущал нестерпимый жар, исходящий от ее промежности, которой она неосторожно, в пылу борьбы прижала мое бедное бедро. А еще я видел в разрезе обвисшего халатика маленькую, острой пирамидкой свисающую левую грудь, в то время, как правая острым клинком врезалась мне прямо в область сердца. Именно это пронзающее душу прикосновение еще не созревшей, совсем юной плоти неожидано отрезвило, превращая меня из возбужденного животной страстью юноши во взрослого, отдающего себе отчет мужчину. По крайней мере, в эти несколько секунд мне так хотелось видеть себя со стороны, оправдывая собственное бездействие в той недвусмысленной ситуации, в которой мы оказались с уже пришедшей в себя, но явно не желающей обрывать возникшую связь Лизой. С каждым мгновением наливающаяся грудь, все заметней твердеющий сосок, короткие, еле заметные судороги и все нарастающая внутренняя дрожь свидетельствовали о ее готовности сделать последний шаг. В том, что буду первым, сомневаться не приходилось, об этом убедительно сигналила древняя мужская интуиция, которой вторил пускай маленький, но горький жизненный опыт. Но чем дольше длилось испытание, тем я тверже контролировал неохотно отступающие инстинкты, точно зная, что не смогу простить себе минутную слабость застигнутой врасплох девчушки, – почти ребенка, еще не осознающего бесповоротности содеянного…

– Если ты проткнешь мне шею, то никогда не узнаешь, зачем я пришел, – деловито сообщил я, при этом легонько пошлепывая свободной рукой по пригретому месту.

Лиза насмешливо фыркнула и, резким движением сбросив нахальную ладонь, быстро скатилась с меня. На секунду засомневавшись, юная совратительница все же предпочла устроиться рядом, взобравшись на кровать с ногами и, на всякий случай, оставив возможность продолжения взбудоражившего кровь контакта. Пока я принимал сидячее положение, разминал затекшие члены, приводил в порядок сведенные в судорожной ухмылке лицевые нервы, она, обхватив коленки и положив на них голову, исподтишка наблюдала за мной, пытаясь оценить степень своего морального падения и величину разрушений, нанесенных чужой психике.

– Извини, что набросилась! Я не поняла, кто это, …решила, что мама зашла, – придя к  определенным выводам и пряча глаза, беззастенчиво соврала Лиза. – Думала, ты на меня обиделся и мы уже больше никогда не увидимся. Я тогда себя вела, как последняя дура: так хотела тебе понравиться, а в итоге начала задаваться, выпендриваться, – тоже, королева спортзала! Ох, если бы ты знал, как я себя ненавижу, – все у меня невпопад, все не так, как у людей… Вышла с экзамена и не могу понять, что дальше делать: неужели все, впереди только работа, дом, кухня, стирка, грязь, вонь, ругань…? Пришла домой, а здесь папка с мамкой разборки устроили. Мамка хочет, чтобы я дальше училась, в медучилище поступила, а он: “…Пускай к тебе в больницу идет санитаркой, – я что ли на вас век горбатиться должен? Все в начальники пролезть норовят…”, – и в драку! Я от них здесь спряталась. Лежу и слушаю, как они после всего …этим занимаются. Так тошно стало: пыхтят, стонут, как будто не любовью, а тяжелым трудом заняты, не люди, – твари безсловесные! Ненавижу, ох, как все ненавижу…, – тоскливо всхлипнула Лиза.

– А ты как думала дети делаются, – в трудах тяжких! …Хватит страдать: никто за тебя не будет решать, как жить дальше, – самой придется, – решительно прервал я процесс самобичевания. – Кстати, ты как экзамен сдала? …Хотя это неважно: помнишь, что уже практически студентка нашего строительного? Олег Иванович хоть и наглый тип, но человек слова, – сказал, значит сделает! Чем не вариант? По крайней мере, это высшее образование, а не среднетехническое, как после училища…

– Разве дело в институте…, зачем мне высшее образование, а это куда денется? – тоскливо обвела взглядом фанерную комнату Лиза. – Здесь все, что есть у меня: дом, родители, друзья. Какие ни есть дефективные, глупые, бедные, но других нет и, пожалуй, уже не будет, – кому мы такие нужны? Я со всем этим с рождения по рукам и ногам связана… У меня по наследству даже дети, скорее всего, будут глухонемыми.

– Ну, знаешь…, все это причины, чтобы ничего не менять в жизни. Для достижения своей мечты нужно многим пожертвовать, особенно, если цель стоит того …А ты как хотела? За себя бороться нужно! Чтобы летать, нужно крылья иметь, а они не у всех вырастают. Не каждому это дано, – только сильным. У тебя они точно есть, только маленькие, слабенькие, совсем еще не оперившиеся, …точно, как ты, – я шутливо щелкнул пригорюнившуюся подругу по носу и скомандовал:

– Летчики-пилоты, бомбы-самолеты, – на сегодня слез достаточно! Завтра будет завтра, а сейчас слушай мою команду: учитывая то, что за бортом чрезвычайно жаркая, но вполне летная погода, приказываю немедленно выдвинуться на речку с целью купания и загорания! …Да, и еще: личному составу одеть хоть что-то под платье, а то нас на пляж не пустят.

Проследив за моим выразительно направленным взглядом, Лиза залилась краской и совсем, как мать, в панике охнув, слетела с кровати. Шутливо скорчив сердитую рожицу и попутно замахнувшись на чересчур глазастого гостя собранной в охапку одеждой, она оставила меня изучать развешанные на стенке фото самолетов, вертолетов, пузатых дирижаблей…

На расположенный неподалеку от железнодорожного вокзала городской пляж мы добрались на бесконечно долго петляющем по частному сектору троллейбусе только к двум часам дня. Ввиду рабочего времени на узкой полоске песчаного берега народу было совсем мало: под старой, обтрепанной отдыхающими ивой расположилась небольшая, занятая собой компания, а под уцелевшим навесом-грибочком пряталась пара озабоченных бабушек, зорко следившая за поведением сосредоточенно ковыряющихся в песке внуков. Заметно повеселевший и подобревший ВиЙ оставил нас наедине, отправившись купаться за мост, где собирались не лучшие представители рабочей молодежи и куда интеллигентного вида юношам вход был воспрещен в принципе. Наученный горьким опытом, я категорически отверг попытку Лизы последовать за своими друзьями, предложив, в качестве небьющейся альтернативы, покататься на лодке. В безотказно действующем на неокрепшие девичьи души приеме мне довелось убедиться лично еще прошлым летом, заодно вдоволь попрактиковавшись в управлении сдаваемыми в конце пляжа на прокат плавсредствами.

Заведовал парком разномастных посудин Робинзон, которого прозывали так за окладистую, никогда не видевшую расчески бороду и до колен обрезанные, с растрепанной бахромой штаны. Хозяин лодочной станции встретил нас на причале необычайно гостеприимно. Обычно равнодушно взирающий мимо клиентов, сегодня он источал необычайное радушие, галантно помогая Лизе забраться в щедро выделенную, невесомую алюминиевую лодочку с такими же легкими, как пух, веслами. Ограничившись взятым в залог студенческим билетом, расчувствовавшийся от собственного благородства Робинзон небрежно отмахнулся от положенных трех рублей и в придачу выделил старую газету, из которой я тут же соорудил две вполне приличные шляпы. Причину его любезности отгадать было несложно: в своем цветастом сарафанчике Лиза выглядела потрясающе! Было даже немного обидно созерцать такую красоту в компании с нечесаным мужиком неопределенного возраста, поэтому я побыстрее отчалил от деревянного помоста, направив лодку подальше от завидущих глаз. Плыть вверх по течению было достаточно просто: еле заметное течение позволяло легко обуздать норов чрезвычайно покладистой посудины, одновременно наслаждаясь личиком спутницы и производимым на нее эффектом. Со стороны сейчас я несомненно выглядел опытным мореходом с мужественно обветренным лицом и стальной мускулатурой, которой небрежно поигрывал, делая размашистые гребки, от которых оставался длинный пенный след и восхищенные возгласы устроившейся на корме Лизы. Для нее это был первый опыт покорения водной стихии подобным образом: она неподдельно радовалась развитой скорости, упругому сопротивлению воды при опускании в нее ладошки с растопыренными пальцами, многократно отраженному от противоположных берегов, покорно вторящему своей повелительнице эху. Даже сыплящийся в воду камнепад потревоженных лягушек вызывали ее неподдельно восхищение, так что для того, чтобы полюбоваться их паническим бегством приходилось подкрадываться поближе к камышовым зарослям, где проживала основная часть жабьего царства.

Но уже через час пугать земноводных, охотиться на крупных, отдыхающих на осоковых стрелках стрекоз, собирать полураспустившиеся бутоны водяных лилий стало не в пример сложнее: в паре километров от пляжа довольно широкая, спокойная река резко сужалась и ускорялась, принимаясь немилосердно петлять между густо заросшими берегами. Я стоически переносил по собственной инициативе организованные испытания, стараясь почаще заглядывать в многочисленные тихие заводи для кратковременной передышки, пока неугомонная Лиза наслаждалась сбором экзотической водной растительности. Окончательно превратившись в ребенка, она с головой окунулась в прелести дикой природы, контакты с которой до этого у нее случались нечасто, закономерно пробудив к жизни первобытные желания нюхать, щупать, пробовать на зуб, ловить, хватать…

Мне доставляли удовольствие гримасы восторга и неподдельного ужаса на лице под необыкновенно гармоничной бумажной шляпкой, возникавшие при виде здоровенного шмеля или поспешно убирающегося с дороги ужа. Мне нравился заливистый смех, нечленораздельные возгласы, наивные вопросы и собственные снисходительные комментарии на фоне удивленно приоткрытого ротика и широко распахнутых глаз. Я изо всех сил гнал прочь некоторые мысли и желания при виде угловатой, только начинающей наливаться жизненным соком фигурки, все больше входя в роль старшего брата и мудрого наставника…

Идиллия закончилась, когда мы миновали последний поворот и наша лодка наконец-то  вырвалась на оперативный простор. Здесь практически не чувствовалось течение, а пологие берега отодвинулись друг от друга на положенные пятьдесят-шестьдесят метров, открыв взору уходящие к горизонту пшеничные поля с редкими островками деревьев и одинокими парусами плывущих по волнам полуденного марева перламутрово-белых домиков. Присмиревшая Лиза пересела ко мне и, забрав одно из весел, принялась тренироваться в гребле. С непривычки дело не ладилось: весло глубоко уходило в воду или лишь чиркало по поверхности, а когда все налаживалось, происходила рассинхронизация с другим гребцом и лодка принималась выписывать замысловатые полуокружности. Вначале все это забавляло и веселило ее, но вскоре физическая близость к наставнику стала преобладать над другими, менее яркими эмоциями, а непроизвольные прикосновения участились. Безобидная учеба превратилась в тяжелый труд: партнерша с явно большим, чем требовалось, прилежанием принялась налегать на весло, одновременно стараясь поплотнее прижаться к напарнику и из-за образовавшейся тесноты норовя положить руку на бедро или мимолетно хотя бы  коснуться другой, начинающей непроизвольно напрягаться части тела. Распалившись от чрезмерного усердия, Лиза, недолго посомневавшись, сбросила стесняющий движения сарафан и, оставшись в одном купальнике, уже откровенно принялась соблазнять меня. Больше не стараясь скрыть своих намерений, девушка запустила руки под полурастегнутую рубашку и всем телом, настолько позволяло ограниченное пространство прижалась ко мне, одновременно, призывно запрокинув голову назад. Отсутствие встречной реакции лишь распаляло окончательно потерявший контроль разум! Невзирая на неудобство позы и отсутствие должных условий для продолжения, она с упорством добивалась своего, неумело тыкаясь жаркими губами куда-то в область подбородка в поиске ответного поцелуя. Я терпел из последних сил, чувствуя, как прилившая к вискам кровь смывает последние самонадеянно воздвигнутые укрепления: призывная доступность упругого тела, обволакивающая шелковистость кожи, волос, одуряющий запах пота, смешанный со свежестью прерывисто-учащенного дыхания требовали незамедлительных действий и я решился! Одной рукой нежно обняв вздрагивающие от возбуждения плечи, другую завел под с готовностью приподнявшуюся попку и …неожиданно легко вытолкнул Лизу за борт! Быстро вынырнув из воды, юная любовница рванулась к лодке, но тут же передумала и, развернувшись, неспешным брасом поплыла на средину реки.

Приведя себя в относительный порядок, я вывел на простор прибившуюся к прибрежным камышам посудину и тихо поплыл вслед за Елизаветой. Явно успокоившись после бурных любовных игр, она лениво кружила вокруг неохотно сплавляющейся вниз по течению лодки, периодически обгоняя ее, чтобы улечься на воду лицом вверх и раскинув руки крестом, нежиться в лучах клонящегося к закату солнышка. Так продолжалось с полчаса, затем она подплыла к лодке и, проигнорировав протянутую руку, щучкой юркнула через борт. Одев сарафан и усевшись на заднюю скамейку спиной ко мне, Лиза принялась приводить в порядок мокрые волосы.

– Я тебе не нравлюсь, – печально, но без тени сожаления констатировала она, первой не выдержав затянувшегося молчания. – Извини, я вела себя глупо. Опять потеряла голову, наверное, потому, что ты первый парень из нормальных, с которым я так близко общаюсь. Мне так хотелось быть, как все девчонки, – красивой, умной, веселой… Но, как видишь, ничего из этого не получилось: я как была, так и осталась распутной глухонемой девкой! А ты говоришь – крылья…

Нужно было что-то ответить этой жаждущей свободы и любви девочке, но я не мог собраться с мыслями, вдруг растеряв их стройный ряд при виде безвольно сгорбленной, с остро выпирающими лопатками спины. Мне было искренне жаль ее запутавшуюся в жизни обладательницу, но больше всего в эти минуты я жалел себя, ввязавшегося в непростые отношения с той, кто в скором времени превратится в одну из тех женщин, которых мужчины по своей воле не бросают. Во внешне эффектной, но отнюдь не лишенной дефектов и недостатков юной девушке уже сейчас угадывалось то чарующее притяжение, магическое воздействие которого делает из самонадеянно приблизившихся безвольных узников непреодолимой центробежной силы. Нетрудно догадаться, что должно произойти с еще неопределившимся со своими амбициями и жизненными перспективами юнцом, для которого подобное любовное приключение может стать тем влекущим на дно грузом, от которого по собственной воле избавиться нельзя и которое можно лишь сделать смыслом жизни. Соблазнить не знающую своей истинной цены девушку, пользуясь моментом было несложно, но для того, чтобы стать в будущем равноценной парой, нужен ряд чисто мужских, отсутствующих сейчас у меня качеств, а бездумно, только по зову половых инстинктов становиться в романтичную жертвенную позу мне сейчас точно не хотелось…

Бросив весла, я пересел к девушке и, как можно ласковей, взял ее за руку:

– Ты очень красивая…, нереально красивая! Такая девушка не может не нравиться и я не исключение, – поверь! …Но ты еще очень маленькая и наивная. Пройдет совсем немного времени и ты превратишься в настоящую королеву, повелительницу судеб и мужских сердец. За тобой будут ходить толпы красноречивых принцев, у твоих ног будут валяться короли и президенты, а под окнами по ночам петь сладкоголосые красавцы. Так будет! Поверь, все впереди: ты будешь купаться в океане любви; будешь парить в облаках счастья, пить его, дышать им… Все впереди, – нужно уметь терпеть и ждать. Все это будет, – найдется тот, кто сможет дать тебе все, …но это буду не я. К моему большому сожалению! Я не готов к этому, мне нужно самому со многим определиться, разобраться, расставить точки и запятые. Понимаешь, у каждого должна быть мечта, яркая точка на горизонте к которой нужно идти всю жизнь, но которую нельзя достичь, потрогать руками, осквернить. Я еще не нащупал ту красную ниточку, за которую нужно держаться, следуя за горизонт, …да и цель, если честно, еще весьма расплывчата. Пускаться в путь не имея четких перспектив и ориентиров можно лишь в одиночку. Так будет справедливей и честнее…

Почувствовав, как протестующе напряглись пригретые под моей ладонью Лизины пальцы, я сердито отнял руку:

– С тобой бесполезно говорить! В тебе сейчас бурлят одни эмоции, а на них полагаться глупо и опасно. Как нельзя доверять первому встречному, нельзя жить чувствами, нельзя любить ушами, одним сердцем. Мир состоит из множества “нельзя”, с которыми нужно постоянно воевать, бороться, между которыми требуется лавировать, под которые необходимо подстраиваться, которым нужно улыбаться, поддакивать… Такова жизнь! Ее нельзя торопить, толкать в плечи, подхлестывать, ею нельзя понукать, пренебрегать ее законами…

Чувствуя, что, сбившись на менторский тон, начинаю окончательно терять лицо и скатываться в трясину злобного брюзжания, трусливо пересел на весла: приближался первый крутой речной поворот и в этом было мое спасение…

Мы уже подходили к остановке, когда до этого упрямо молчавшая Лиза наконец-то выглянула из своей на глазах твердеющей скорлупы:

– …У нас в садике была слепая девочка Вика. Слабовидящая, как тогда говорили… Она научила меня видеть руками. Это несложно: нужно лишь легонько прикоснуться к предмету, кончиками пальцев тщательно ощупать его, а затем отправить получившееся в голове на полочку. Будто книгу в библиотеке: чем больше всего на стеллажах, тем яснее и светлее  вокруг… Так вот, мир не такой, как мы его видим. На ощупь он совсем другой, – понятней и чище! По крайней мере, мне таким хочется его видеть …Я, кажется, поняла, о чем ты хотел предупредить: это люди делают жизнь грязной, скучной, ужасной. Спасибо за науку, постараюсь быть осторожной и …милосердной!

– …Не нужно провожать, у меня вон какая охрана, – царская! – любовно взяв под руки счастливо скалящийся ВиЙ, как показалось мне, несколько надменно усмехнулась она на прощанье. Лиза на глазах превращалась в ту, недельной давности красавицу, – Елизавету I, королеву глухонемых. И такой она нравилась мне больше…

Я проснулся от того, что кто-то настойчиво тряс за плечо.

– Ну, ты и дрыхнешь! Вставай, там к тебе гости пришли…, – непонятно чего хихикнул ночной гонец и, хлопнув дверью, бесцеремонно громко забухал по сонному коридору. Из открытого настежь окна тянуло душной сыростью: где-то вдали, погромыхивая и вяло огрызаясь слабеющими вспышками, отступала гроза. Затекшее на сквозняке тело еще плыло в лодке, усталые с непривычки мышцы на малейшее движение отзывались ноющей болью. Горели стертые в кровь ладони, дико хотелось спать…

Натянув штаны и накинув поверх майки подвернувшуюся под руки курточку, я спустился на первый этаж. Рядом с лестницей в подсобке горел свет: дежурившая сегодня Федоровна чего-то сосредоточенно гладила и при моем появлении невнятно мотнула головой в сторону проходной. Необычно сдержанное и, как показалось, несколько растерянное поведение словоохотливой вахтерши объяснялось достаточно просто, – во входном вестибюльчике меня ожидал ВиЙ! В непривычной для себя обстановке ребята выглядели нашкодившими школьниками, прибывшими к директору за заслуженным наказанием. Они комично смирно сидели на фанерных, сбитых по пять штук вместе креслах, не обращая внимания на методично капающую с мокрой одежды воду. Висящие над ними настенные часы показывали без пяти три.

Мой приход был встречен со сдержанным восторгом. Оба телохранителя, дисциплинировано не поднимаясь с указанных Федоровной мест, красноречиво замахали в сторону просторного тамбура, часть которого была выгорожена под каптерку для дежурных вахтеров. Там, по шею закутавшись в заклейменное общежитейским штампом покрывало, сидела Лиза.

Прикрыв дверь, я присел рядом на дежурный топчанчик и принялся второй раз за сутки наблюдать, как девушка сушит волосы. Как и в лодке, расческой служили длинные пальцы, которыми она ловко перебирала, попутно распушивая, слипшиеся пряди, только сейчас в роли солнца выступал стоящий на тумбочке электрокамин.

– Привет! – виновато улыбнулась Лиза. – Это опять мы. Прости, надоела тебе за день, так теперь еще и ночью заявилась. Спать не даем… Думала, успеем до грозы к вашему общежитию добежать, а тут как хлынуло! Я за минуту насквозь промокла, по переулку потоки, будто водопады, ветер с ног валит, – ужас, как испугалась! Хорошо, ребята чемодан несли, я бы точно растеряла все вещи. Какая я все таки невезучая: хотела по человечески попрощаться, поблагодарить, но опять все так по глупому получилось…   

Она бросила свое занятие и, сложив руки между коленок, невидяще уставилась на портрет какой-то еще довоенной актрисы, пришпиленной к двери канцелярской кнопкой. Сейчас Лиза выглядела намного старше своих лет. Скорее всего так казалось из-за тусклого освещения и красноватой подсветки, исходящей от раскаленной спирали обогревателя, накладывающей гротескно выпуклые тени, а возможно, этому способствовали оставшиеся следы потекшей с ресниц туши. Взяв лежащее у камина полотенце, я принялся осторожно стирать следы ненужной косметики с лица покорно поворачивающей голову девушки. Мне не хотелось продолжать разговор, смысл которого был заведомо ясен: Лиза уже приняла решение и пришла сюда окончательно в нем утвердиться! Неизвестным было лишь какая роль отводилась мне в ее планах и настолько все дальнейшее зависело от слов, которых она, похоже, ждала. Но о чем следовало сейчас говорить, я не знал и поэтому попросту тянул время: все, что нужно было сказать, – сказано раньше, а повторяться не было смысла. К тому же я боялся, что заговорив, снова попаду в плен иррациональных чувств, толкающих в объятья изматывающей душу неопределенности. С одной стороны, ее отъезд значительно упрощал жизнь, избавляя от необходимости решать чересчур сложные вопросы, возвращал все на привычные круги, где далекое будущее было покрыто кисейно-розовыми, ни к чему не обязующими разводами. С другой, – чувствовал, что непростительно-трусливо упускаю тот единственный шанс, который предоставляется раз в жизни и добровольный отказ от которого навсегда лишает права делать выбор лишь одним безрассудным сердцем… Но с каждой минутой молчания я  ощущал, как мы все дальше отдаляемся друг от друга и это осознание вновь обретаемой свободы одновременно радовало и огорчало, отдаваясь в душе все слабеющей и слабеющей грустью.

Похоже, что-то подобное сейчас происходило и с Лизой. Тщетно попытавшись поймать мой виновато прячущийся взгляд, она, на какое-то время будто утратив внутренний стержень, обмякла, но это длилось недолго: придя в себя, Лиза снова приняла обычный, несколько отстраненный облик на миг низвергнутой, но вновь возвратившей трон королевы. Настаивать на душещипательном выяснении отношений она не стала и, дождавшись высушенной Федоровной одежды, засобиралась в дорогу, хотя до отхода следующего поезда оставалось добрых два часа.

Напоенный сердобольной вахтершей чаем с огромными бутербродами ВиЙ, подхватив Лизин чемоданчик, тактично ушел вперед по безлюдно пустынному ночному проспекту, так что нам никто не мешал прощаться:

– …Я вчера пришла домой и так мне тоскливо стало: родители на работе, что завтра делать, – неясно… Вот и решила начать новую жизнь! Поеду в Х, в нем, говорят, авиационный институт есть, а вдруг поступлю или по другому как-то пристроюсь? Да и мамина сестра там живет, – надеюсь, не выгонит незваную гостью, приютит на первое время племянницу: у нее свой дом в пригороде, адрес у меня есть, так что… Записку папе с мамой оставила, – переживут как-то! …Спасибо, что рассказал о той взлетной полосе: ты прав, свой шанс нужно использовать…, или хотя бы попытаться!? – забегая вперед и заглядывая мне в глаза, делилась видами на будущее явно ожившая девушка. Постепенно заражаясь ее энтузиазмом, пришел в себя и я. Отбросив ненужные мысли, принялся торопливо, словно боясь не успеть искупить вину, осыпать Лизу сверхважными советами и наставлениями. Прежде всего следовало убедить спутницу в необходимости начать с поступления в авиационный институт, для чего должны были пригодиться ее гимнастические способности. Затем требовалось объяснить неопытной абитуриентке, какие документы, кроме имеющегося свидетельства о рождении, нужно выписать из дому для подачи в приемную комиссию; как вести себя на приемных экзаменах; что можно и что нельзя говорить в незнакомой компании и еще о множестве других пускай пустяковых, но таких важных в самостоятельной жизни мелочях. Напоследок я накинул Лизе на плечи курточку с потайным карманчиком под мышкой, предварительно спрятав туда отобранные из потной ладошки две десятки плюс свои “пожарные” пять рублей. Приказав ни в коем случае не снимать подарок в дороге, я принялся по памяти объяснять расположение троллейбусных остановок на привокзальной площади в Х, где довелось побывать пару лет назад, но вникать в такие подробности моя подопечная категорично отказалась:

– …Дальше я сама, – мягко, но с твердыми нотками в голосе, заявила Лиза, остановившись у сворачивающего к остановке переулка. Повернувшись ко мне и закрыв глаза, она быстрыми, порхающими пальцами обежала мое лицо, зачем-то задержав их движение в уголках губ, невесомо коснулась волос, ушей, плеч… Закончив процедуру, девушка удовлетворенно выдохнула и, положив себе правую руку на грудь, прощально улыбнулась:

– Вот и все: теперь ты здесь, …на полочке! Очень прошу, – не забывай меня…, – и вскользь коснувшись губами щеки, растворилась в предрассветных сумерках.

…Вместе с безвозвратно таявшей ночью, бесследно исчезали звуки, запахи, рассыпались в прах изъеденные ржавчиной прошлого былые надежды и разочарования…

Я лежал в измятой от бессонницы постели и наблюдал, как за окном неохотно, будто делая одолжение, просыпается утро. В отличие от наполненной бестелесными, призрачно-иллюзорными образами ночи, оно было вполне реальным: по небу плыли разбухшие от сырости облака; под бесшумным напором неслышного ветра трепетали, вибрировали, зябко ежились продрогшие ветви. Где-то вдалеке зашлась злобным лаем собака… Привычный мир был вполне предсказуем и осязаем. Его можно попробовать на вкус, на ощупь, в нем можно угадать и даже предвосхитить маловажные и некоторые значимые события, но в его прагматичной реальности невозможно вернуться назад, чтобы хоть слегка подретушировать, подкорректировать не совсем удачное прошлое! В отличии от той упрощенно-плоской, открытой еще в молодости вселенной, где можно свободно перемещаться во времени и пространстве, безнаказанно изменяя, исправляя, дополняя… Я пытался отделить явь от вымысла, прошлое от настоящего, вспомнить, что было дальше и не мог, – слишком много бессонных ночей встало между мной сегодняшним и тем далеким утром…

С Лизой мы точно больше не виделись. Сессия, практика, каникулы, традиционная поедка в колхоз…, в водовороте событий и лиц я быстро забыл эпизод с симпатичной девчонкой, – королевой глухонемых, будущей повелительницей небес! Ветер скорых перемен, затмевая окружающее, наполнял паруса эгоизмом, настойчиво звал в несбыточно-сказочные дали…

Уставшая за ночь голова отказывалась вновь погружаться в ворох давно сданных в утиль лет, копаться в некогда важных и таких мелких сейчас событиях. В памяти упрямо всплывала старенькая, до неприличия заношенная курточка, которую, кажется, той же осенью вернул печальный Вадик, утративший свой грозный вид без верного, куда-то исчезнувшего друга Йоси. Еще перед глазами смутно появлялась завернутая в пять рублей записка, но смысл написаного на отбеленной дождями и едким потом бумаге понять было невозможно. Я ее нашел в потайном карманчике через много лет уже в армии и был не сколько огорчен состоянием письма, столько невозможностью использования пришедшей в негодность пятерки для нужд сверхактуального в тот момент похмелья. Этот, четко возникший в памяти мелкий фактик, напрочь затмил остальные детали и подробности той давней истории, вызывая в душе ощущение досады и неясной вины. Вины за легкомысленно упущенное, безвозвратно утеряное, в поисках которого приходится копаться теперь, когда видимого смысла в этом нет и быть не может. Разве что только сейчас я честно признался себе, отчего во всех аэропортах исподтишка, с замиранием сердца всматриваюсь в полные собственного достоинства и независимости лица форменно одетых женщин…

P.S. Мастерски прорисованные прожилки крылышек, красиво изогнутые ножки, консольно вытянутое, веретенообразное тельце… Вид необычной бабочки, словно сошедший с «бумажных» проектов архитекторов 90-х утопический летательный аппарат, сейчас ничего, кроме чисто профессионального интереса, не вызывал. Немного посомневавшись, я закрыл вкладку, выбрал нужный файл и решительно, дабы не загромождать память ненужным, нажал Delete.

Одесса 2021-2022г.г.