Перекрестки судьбы

Рассказы о себе и своем времени

Светлой памяти

 жены  моей

Наша жизнь – развилки дорог

 «Кем ты хочешь быть?» – спрашивали детсадовского мальчика в шестидесятые годы. И он, долго не задумываясь, бойко отвечал: «Космонавтом!». Взрослые с умиленной улыбкой поглаживали малыша по головке и нахваливали: «Молодец!».

Это были годы начала космической эры человечества, выхода на околоземную орбиту Ю.А.Гагарина и большой плеяды мужественных и смелых людей, которых знал и славил тогда весь мир. Это было время романтики и романтиков.

В разное время мне доводилось слышать разные ответы детей на вопросы, кем они хотят стать в жизни. Менялись времена – менялись и  их кумиры, другими становились их ценностные ориентации, интересы и увлечения. Нередко малыши обосновывали свои желания: «Хочу стать трактористом, как мой папа. Он всем нужен». «Буду учительницей, как моя мама. Ее все любят и уважают».

Пример родных и близких, знание специфики их труда, материальное и социальное положение работников, которых общество окружало вниманием и заботой, всегда были для подрастающих поколений решающими факторами при выборе профессии, своей дороги в жизни.

Для меня, деревенского мальчишки, самыми авторитетными и уважаемыми были сельские учителя. В наше время это была наиболее образованная часть жителей села. Другой интеллигенции тогда в деревне не было. Зачастую учителя  были приезжими. У них не было личного подсобного хозяйства, они не были обременены нескончаемым домашним трудом. На сельских наставников равнялись в увлечениях и интересах, в одежде и манерах поведения. Они воспринимались как светоч знаний и культуры, «сеятели разумного, доброго, вечного».

Учителя на селе в советское время были главной опорой власти при проведении политических кампаний. Односельчане уважали их и за то, что они – немногие, кто получал в деревне заработную плату деньгами. А это по-особому почиталось в крестьянской среде.

С учителями в деревне и взрослые, и дети всегда почтительно здоровались. В мои школьные годы даже в правилах для учащихся содержалось требование: «При встрече с учителем ученик должен первым приветливо поздороваться, приподнимая головной убор».

Профессор Гомельского пединститута И.Ф.Харламов в одной из своих лекций по педагогике рассказывал нам, студентам, как во время своего директорства в Шарпиловской средней школе он с помощью упражнений добивался автоматизма в выполнении этого правила. Строил учащихся в одну шеренгу и сам проходил мимо нее. Дети должны были продемонстрировать, как они усвоили это требование правил для учащихся. Упражнения продолжались до тех пор, пока у директора не возникало претензий ни к одному из учеников, находившемуся в строю. В результате автоматизм уважительного отношения к учителю сохранялся на долгие годы, и не только у школьников, но и у взрослых, которые давно покинули школу. Признаюсь, у меня самого, не один год проработавшего педагогом, при встрече с кем-либо из бывших моих учителей рука и теперь тянется к головному убору.

Остается сожалеть, что в нынешнее время такое трепетное, уважительное отношение к учителям не по вине их самих заметно ослабло. Сегодня, пожалуй, немногие из детей заявят, что хотят стать космонавтами или учителями. От нынешних малышей приходится слышать другие желания, непривычные для нашего слуха и представлений о морали: «Хочу быть проституткой, она большие деньги зарабатывает». «Стану рэкетиром, его все боятся».

Кем я хотел стать в своем раннем детстве? Я уже не помню, да и никто ко мне с таким вопросом тогда не обращался. Больше всего помню неистребимое желание того времени – хотелось вволю, досыта поесть, постоянно думалось о еде. Другие желания у меня тоже были. Но они менялись с возрастом, с изменением окружающей обстановки и условий жизни.

Когда в двенадцать лет я научился играть на гармошке, почувствовал к себе внимание и своих сверстников, и взрослых. Это мне льстило, вызывало чувства горделивой заносчивости. Мне тогда казалось, что музыка и профессия музыканта – это моя судьба. И я решил: вот окончу семилетку и обязательно поеду учиться на музыканта.

Во второй половине пятидесятых окончил школу в своем селе, получил аттестат с большинством отличных оценок. Рассчитывал, что это дает мне шанс поступить в любое учебное заведение, где учат музыке. В своей пригодности к профессии музыканта я уже не сомневался, самоуверенно считал, что это мне по плечу.

Так родилось желание поступить в Гродненское музыкально-педагогическое училище. Почему в Гродненское? Этот адрес я выбрал по совету родственницы Ани Даниленко. Она училась в те годы в Гродно, в физкультурном техникуме, и сильно нахваливала музпедучилище, которое было недалеко от их учебного заведения.

На пароходе «Иосиф Сталин» я отправился в Гомель, чтобы там пересесть на поезд и добраться в Гродно. В пути на верхней палубе парохода неожиданно познакомился с парнем одного со мной возраста из деревни Казимировка нашего района, тоже гармонистом. Петр, так звали парня, к моему большому удивлению, как и я, ехал поступать в Гродненское музпедучилище. Это нам обоим прибавило особого настроения, желания и азарта сообща добиваться поставленной цели.

Но на первом же вступительном экзамене в училище мы оба с треском провалились. Конкурс был высоким. Первым, «профилирующим» был экзамен по музыке. Он оказался для нас непривычно новым и роковым. В сельской школе мы не изучали музыкальной грамоты, экзаменов по музыке никогда не сдавали. А здесь, в училище, у абитуриентов проверялась музыкальная подготовка: знание нотной грамоты, наличие музыкального слуха, ритма и т.п. Мы с Петром на экзамене от волнения не смогли без ошибок повторить голосом звуки, извлекаемые клавишами пианино. Этого инструмента я раньше вообще не видел.

Многие наши соперники – выпускники детских музыкальных школ, играли и пели с нотного листа, готовились к экзамену с помощью учителей-музыкантов. Наши же  наивные попытки показать экзаменаторам, что мы умеем играть на гармошке, нам не помогли.

Пришлось  мне вернуться домой, продолжить учебу в средней школе. Нередко раздумывал: куда же все-таки податься после школы? Желание стать музыкантом улетучилось. Стало тянуть к машинам, тракторам, комбайнам – всему тому, с чем сталкивался почти каждый день. Но условия труда и быта сельских механизаторов меня пугали. А что меня еще окружало на селе, что могло надоумить, подтолкнуть к выбору жизненного пути?

И я твердо решил стать учителем. Поступил в Гомельский государственный педагогический институт имени В.П.Чкалова. Примечательно, что и все мои одноклассники-медалисты подались в педагогические вузы. Может быть, во мне пропал инженер или конструктор, строитель или художник, музыкант или писатель. В разные периоды жизни я обнаруживал в себе тягу к этим сферам деятельности, а другие подмечали мои способности и возможности достичь хороших результатов в этих областях, если бы выбрал для себя одну из них. Но человеческая жизнь не знает сослагательного наклонения.

Эти мои рассуждения о выборе жизненного пути уподобляются сказкам о былинных богатырях, которые, оказавшись у заветного камня на развилке дорог, должны были определить самую безопасную и удачливую дорогу.

Вся сознательная жизнь любого человека состоит вот из таких судьбоносных перекрестков, на которых он  должен делать свой выбор. Человек принимает решение и шагает по избранному пути до тех пор, пока не окажется на очередном перекрестке, где его вновь поджидают новые испытания.

Время дает возможность каждому оценить свой выбор, выверить правильность принятого решения. Если ты нашел себя в жизни, тебе гарантирован успех. Достижения тебя окрыляют, делают уверенными и совершенными твои действия в избранной сфере. Ты в полной мере развиваешь свои способности и талант.

А если пришло разочарование, если взялся не за свое? Допущенной ошибки без потерь уже не выправить, как не вернуться назад, к предыдущему перепутью, на котором ты стоял перед выбором. Придется все начинать сначала.

В общественной и личной жизни постоянно происходят перемены. Они неизбежны. Случаются и большие потрясения. Каждый раз в таких случаях человек оказывается на новом перекрестке судьбы – надо принимать решение, что делать дальше, как дальше жить.

*       *       *

Детство в моей памяти

Обычная деревушка среди смешанных лесов белорусского Полесья на юго-востоке Гомельщины. В пяти километрах от могучего Днепра и в семи – от места впадения его притока – реки Сож. Это мои Козероги, моя малая родина, колыбель моего детства и юности. Это родина моих отца и матери, моих братьев, многих поколений наших предков.

Ничем не примечательна наша деревенька. Таких много на Лоевщине. Разве что расположилась она не на возвышенных песчаных землях, как другие села, а по обоим берегам небольшого и малоизвестного днепровского притока – речушки Витач. Витиеватой и мелководной, малозаметной среди прибрежных зарослей.

Здесь, в Козерогах, в сырой землянке в первой половине прошлого столетия и предыдущего тысячелетия (как древне звучит!) появился я на свет – первенец своих отца и матери, их надежда и опора. Родился в суровое время, опаленное войной, в безграничной нищете и бедности нашей семьи.

Роды в землянке принимала наша соседка, бабка-повитуха Гемиха. Никто из рожениц тогда не знал, что такое родильный дом, все обходились помощью повитух. Какие родильные дома в глубоком Полесье, да еще в суровое военное лихолетье!

По рассказам матери, каждый день после моего рождения для нее самой начинался со слез: где взять еду, чем накормить ребенка, как его согреть, уберечь от земляной сырости, спертого воздуха и болезней?

Когда утром все уходили на работу, меня оставляли на попечение тяжело больного деда Петра, отца моей матери. Как он мог досматривать грудного ребенка, если сам находился в состоянии агонии от начинавшейся гангрены? В лучшем случае, мог вложить в рот плачущему сосунку «куклу» – жеванный черный хлеб, обернутый куском грязной марли – подобие соски. Или напоить сладковатым свекловичным рассолом, заменявшим сахарный сироп. Вот и весь его досмотр.

Вскоре дед Петро умер. Присматривать за мной стало некому. Отправляясь на работу, мама вынуждена была надолго оставлять меня одного в землянке. Иногда брала с собой на сенокос, жниво или уборку картофеля. Прятала от солнца и дождя под кустом. Не однажды со слезами вспоминала об этом, виновато обращаясь ко мне, взрослому:

– Прости меня, сыночек. Хлебнул ты горя и мук в детстве.

Через два года после рождения меня решили окрестить в церкви. К тому времени я был наречен Николаем, мог  уже самостоятельно передвигаться по землянке. Как у всех крестников, у меня появились крестный отец Василий Гемов и крестная мать Ксения Шершнева. Это они возили меня в Лоевскую церковь январским морозным утром, укутанного в овчинный тулуп. А вечером привезли домой с простудой.

В сорок шестом для нашей семьи построили деревянную хату на месте сожженного немцами дома деда Петра. В то время власти стремились быстрее вывести людей из землянок. Возводили дома колхозной «толокой». В первую очередь, для погорельцев, лишившихся крова в войну. А погорельцами в нашей деревне были три четверти семей.

Бревна на строительство хаты отец с матерью заготавливали в ближайшем лесу. Вывозили их на санях и роспусках, в которые запрягали нашу корову. И сейчас стоит в памяти эта крупная скотина пегой масти с огромными рогами и слезящимися глазами. Как она не любила ходить с ярмом на шее! А несчастное животное ставили еще в плуг, пахали на ней огород, мучили на разных других работах. Кормили плохо, поэтому и молока корова давала мало. Но по бабушкиным оценкам оно было очень жирным, и она до синевы разбавляла его водой. Нашу корову звали «Немка». Ее часто хлестали кнутом за непокорный нрав. Со злобой обзывали «фашисткой». Позже я догадался, почему у нее были такие странные клички – корова досталась нам по репатриации из Германии.

Отчетливо помню, с какой радостью и ликованием мы переселялись из сырой и темной «земляной норы» в строение с четырьмя окошками, соломенной крышей и сенями. Оно казалось нам таким большим и светлым. А ведь наша хата была площадью всего лишь двадцать четыре квадратных метра. Четвертую часть в ней занимала «русская печь» с просторной лежанкой, на которой могло уместиться четверо взрослых. Эта громадная печь выполняла многие функции. Она была и источником тепла, и очагом для приготовления пищи. И ложем для сна, и «аппаратом» теплового лечения. И местом для сушки лесных даров, садово-огородных плодов или мокрой одежды.

Не поверите, нашу печь использовали даже как парную. Перед помывкой ее жарко топили. Затем выгребали золу и поливали раскаленные кирпичи печного свода теплой водой. Основание топки устилали толстым слоем кулевой соломы. К створу печи подставляли стол, и с него парильщик погружал свои ноги и тело до пояса в печную топку, наполненную горячим паром. Крутился в топке и хлестал себя березовым веником до изнеможения. Парилка по своему тепловому эффекту была не хуже современных бань.

В переднем углу нашей хаты находилась еще одна печурка, сложенная из кирпича. В ней была небольшая открытая топка и вытяжная жестяная труба – толстая, многоколенная, вправленная в дымоход «русской печи». Эту печурку топили редко, в холодные дни, чтобы дополнительно обогреть помещение.

Зимой в хате возле входной двери содержался теленок. После отела коровы его вносили в дом мокрого и дрожащего, такого милого и беспомощного. Укладывали на соломенную подстилку, поили парным молоком. Теленок часто норовил встать на свои дрожащие ноги, хаотично скользил ими по мокрому деревянному полу, разбрасывая солому. С грохотом падал навзничь и долго тихо лежал, беспомощно моргая глазами. Мне было очень жаль его. Я часто подбегал к нему, чтобы погладить по шерстке, напоить молоком.

Теленок «жил» с нами в хате около месяца. А когда его переводили в сарай, освободившийся угол бабушка Дарья с мамой без промедления занимали своим ткацким станком – «кроснами». И допоздна стучали ими долгими зимними вечерами.

Взрослые спали на деревянных полатях с сенниками, заменявшими матрацы. Их спальный угол отгораживался занавеской. Детей укладывали на пол или печную лежанку. Постелью нам служили старые овчинные тулупы и крестьянские суконные андараки. Укрывались самоткаными шерстяными одеялами или «постилками».

Мне больше всего нравилось забираться на печную лежанку. Оттуда сверху из-за печной трубы я с затаенным любопытством мог подолгу наблюдать за вечерними заботами взрослых. Вслушивался в их бесконечные житейские разговоры. Тепло нагретых кирпичей и дневная усталость незаметно погружали в сон.

В летнее время и дети, и взрослые часто спали на чердаке, на сеновале. Туда манил чистый воздух и аромат свежего сена. Когда я стал старше, сон на чердаке был для меня особым благом. Я избавлялся от «родительского глаза» и бесконечных упреков за позднее возвращение с гулянки. Мог тихонько взобраться на сеновал в любое время, не рискуя быть замеченным.

Все наши «удобства» были на улице. Бывало, ранним зимним утром, когда в доме все еще спят, выскочишь во двор  босиком, в легкой рубашонке. Дрожа от стужи, справишь «нужду», с разбега прокатишься на голых пятках по морозной наледи, припорошенной снегом. И бегом в дом, на печь, на горячие кирпичи. Пятки, как острыми иглами, покалывает от резкого перепада холода и тепла. А потом наступает приятное блаженство. Мама спросонок заворчит:

– Опять валенки не надевал? Простудишься, а мне тебя выхаживай!

К удивлению, от таких «процедур» я ни разу не болел.

Воду в дом приносили из колодца ведрами и наполняли ею большие дубовые кадки. Колодезную воду использовали для приготовления пищи и корма скоту, мытья посуды и туалетных нужд.

Вечером хата освещалась керосиновыми лампами. Одна с абажуром подвешивалась по центру под потолком, а другая, переносная, ставилась на стол или прикреплялась к стене поближе к тому месту, где требовалось больше света.

Когда керосин заканчивался, или от желания его сэкономить хату освещали костром сосновых лучин. Его разжигали в специальном углублении «запечка». Мне очень нравилось лучинное освещение. В костре неожиданно, словно взрывы, потрескивали горящие смолистые сучки, весело мерцали языки пламени, вырывая из темени фрагменты нашего убогого домашнего интерьера, создавая в избе необычайную сказочность и таинственность.

Напротив печи под окном стоял наш обеденный стол. Это неуклюжее сооружение еще до войны смастерил дед Петро. Крышка стола была из толстых и широких сосновых досок с многочисленными щелями и трещинами. В них постоянно западали жир и крошки. После каждой трапезы доски скоблили ножом, мыли горячей водой. На столе разделывали продукты, хранили хлеб под самотканым рушником, стояли ярусы кухонной посуды.

Во время завтрака или обеда, когда собиралась вся семья, стол отодвигали от стены, обставляли с двух сторон «услонами» – длинными деревянными лавками.

– На обед! – командовала бабушка Дарья. И я вмиг первым усаживался за стол, облизываясь в предвкушении долгожданной еды.

Каждый за столом имел свое постоянное место. Скатертью стол накрывали только по праздникам. В обычные дни вареный картофель или другую безводную пищу выкладывали прямо на доски. Жидкую еду подавали в одной большой глиняной миске.

У каждого едока была своя ложка с особыми приметами. Помню, у отца была самая приметная – большая деревянная ложка из липы, резная, с черным узором, покрытым золотистым лаком. Не раз пробовала та отцовская ложка мой лоб на прочность за баловство и шалости за столом.

Питание наше было крайне скудным, можно сказать, полуголодным, особенно в послевоенные сороковые годы. Продуктами запасались везде, где удавалось раздобыть что-нибудь пригодное для еды – на огороде, на речке, в лесу или на лугу.  Вы удивитесь: ну, а что можно съесть с луга – траву? Нет, не траву. Заготавливали луговой чеснок, щавель, листья молодой крапивы – не представляете, какие из них вкусные зеленые щи и салаты получались! А травяные сборы для заварки чая или для приготовления лекарственных настоев и мазей. Много чего полезного можно добыть на лугу.

Некоторые съестные припасы покупали в нашем «сельмаге» – недопеченный ржаной хлеб, чудовищно соленую, «ржавую» селедку, а иногда – желтую соевую муку или засохшие соевые пряники – остатки американских поставок Советскому Союзу по ленд-лизу.

Мой отец одно время работал приемосдатчиком на Лоевской пристани. Изредка приносил домой свой паек – промасленные железные банки с залежалой американской тушенкой. На золотистом боку банки было написано большими черными буквами «ТYШОНКА.  Made in USA». Семью спасали от голода и продовольственные карточки отца, которые он получал и отоваривал на работе.

Помню жуткие целодневные скитания людей возле нашего магазина в дни привоза хлеба. В любую погоду с раннего утра в такие дни выстраивались длинные очереди у дверей магазина. Мама не могла оставить дом, хозяйство и семью на целый день, чтобы толкаться в этих очередях. Она всегда посылала меня.

Грузовой автофургон или телега-будка с еще теплым «коммерческим» хлебом прибывали к нашему магазину обычно под вечер. Коммерческим этот хлеб называли потому, что его можно было купить за деньги. Раньше хлеб отоваривался только по продовольственным карточкам. Но на селе эти карточки не выдавались.

Как только вдали показывался хлебный транспорт, начиналась ожесточенная толкотня и давка в очереди. Нам, малышам и подросткам, крепко доставалось от взрослых в тех «битвах» за хлеб: и оскорбления, и затрещины, и попытки выдавить «пацанву» из очереди.

Но видели бы вы, с каким победным видом прибегал я поздним вечером домой с трехкилограммовым, сплющенным, надкусанным по углам, теплым хлебным «кирпичом» под мышкой. Бережно протягивал маме покупку. Она со слезами благодарно принимала хлеб, прятала его в дальнем углу стола под полотняным рушником. И приговаривала:

– Слава богу, на целую неделю хлебцем запаслись. Теперь с голоду не помрем.

Самым голодным временем были осень сорок шестого и весна сорок седьмого. Тогда голодала вся страна. Последствия опустошительной войны, засуха летом сорок шестого привели к значительному недобору урожая. Государство сняло с продовольственного пайка практически все сельское население. Ему предлагалось выживать исключительно за счет собственного подсобного хозяйства.

И в нашем селе ощущался тот голод. В моей детской памяти это время осталось, как рубец на коже. Запомнилось оно «гуликами». Так у нас называли промерзшие картофельные клубни, оставшиеся в земле после осенней уборки. Весной их  подбирали и взрослые, и дети. После схода талой воды «гулики» выглядывали на поверхности земли черными точками. Эти мокрые гнилые картофелины тщательно отыскивали на полях, выковыривали их из промерзшей земли, клали в лукошко, карманы или подол рубашки и приносили домой. Бабушка Дарья измельчала «гулики» теркой, из полученной черной мезги пекла такие же черные блинчики. Они были жутко невкусные, с гнилостным запахом. Но мы их ели – ничего другого не было.

Ранней весной собирали почки липы, листья и сиреневые соцветия вереска, сушили их на печке, дробили крупорушкой и добавляли к крохам муки при выпечке блинов. Те блины были неопределенного цвета и вкуса. Мне они запомнились особо: я невыносимо страдал от этой еды постоянными запорами…

Спустя три года после изгнания фашистов, отец отправился в сельский Совет, чтобы зарегистрировать мое рождение и получить метрику.

В годы немецкой оккупации документов на родившихся детей не выдавали. Ни церковью, ни оккупационной властью. В Лоеве до войны была одна-единственная в районе православная церковь. В ней велся учет родившихся и крещеных детей. У церкви было право выдавать свидетельства о рождении. Но в войну по запрету фашистов или под страхом родители своих младенцев не крестили. Поэтому никаких сведений о детях, родившихся в военное лихолетье, в нашей церкви не могло быть. И от моего послевоенного крещения здесь тоже не осталось и следа.

На руках у отца не было каких-либо даже косвенных сведений, подтверждающих дату моего рождения. В сельсовете оформили мою метрику с его слов. Он назвал дату моего рождения произвольно – день и месяц предложил записать тот, в который оформлялись сами документы, а год, как потом объяснял,  «скостил на пару лет». Отец не раз оправдывался:

– Поверь, сынок, хотел, как лучше. Только что отгрохотала война. Еще не зарубцевались людские раны. Ты – наш будущий защитник, и я думал отсрочить твой призыв в армию.

В юношеские годы я много раз пытался установить подлинную дату своего рождения. Дотошно расспрашивал родителей, соседей, бабку Гемиху.

Наш сосед Рыгор Лобьев утверждал:

– Ты, Николай, родился, когда от немецкой трассирующей пули загорелась наша восець  [овин для хранения зерна]. А это было, точно помню,  двадцать второго октября.

У моей мамы и бабки Гемихи был свой вариант.

– Рыгор путает. Это было позже. Мы хорошо помним, – стучали они себя в грудь, – ты, Коля, родился на «ведзяннё».

Так у нас называют религиозный праздник «Введение в храм господний Пресвятой Богородицы». Этот праздник у православных христиан всегда отмечается в один и тот же день – четвертого декабря.

Мне эта дата показалась наиболее вероятной. Теперь в нашей семье день моего рождения отмечается дважды в году – по сельсоветской метрике и в светлый праздник Пресвятой Богородицы. Отец поздравлял меня в обоих случаях – при личной встрече, письмом или по телефону. И каждый раз приносил свои извинения.

*       *        *

Школьные годы.

Первые испытания судьбы

Незаметно подошло время моей учебы в школе. Каждый год весной учителя местной семилетки обходили деревенские избы и составляли списки детей, подлежащих всеобучу. В один из солнечных майских дней и в нашу хату заглянула молодая учительница. Она стала расспрашивать обо мне. Мама протянула ей мое свидетельство о рождении. Я стоял невдалеке и с затаенным дыханием исподлобья слушал разговор.

Учительница долго всматривалась в документ. Потом озабоченно посмотрела на меня и сказала:

– Судя по метрике, Коленька, тебе еще рано ходить в школу. Придется подождать. Хотя мальчик ты, я вижу, уже большой.

От этих слов я горько зарыдал и сквозь слезы с обидой заявил:

– Если ты не запишешь меня в ученики, я пойду к другой учительнице.

Наша гостья весело рассмеялась  и  посоветовала маме:

– Ладно, пусть походит в школу несколько дней. Учеба – тяжкий труд. Школа скоро ему наскучит, и охота учиться у него пройдет.

Первого сентября пятидесятого я пришел в нашу школу вместе со своими фактическими сверстниками. И ростом, и возрастом я был таким же, как они, только по метрике моложе. Да так и не прекратил ходить в школу, учился все десять лет. Охота учиться меня никогда не покидала, она была у меня всегда. Правда, мне не раз в жизни приходилось объясняться в школьной, институтской или другой среде, почему я  моложе своих однокашников.

Отец (третий слева) с сестрой Надей и  братом  Михаилом.

Рядом с ним я – его старший сын, ученик первого класса. Лоев. 1950 г.

Никакой подготовки к школе ни у кого из нас не было. Мы не посещали, как теперешние дети, ни детсада, ни подготовительных классов. В первом классе начинали с азов – с азбуки, букв, звуков, слогов, цифр. Учились читать, писать и считать. Знакомились с элементарными правилами труда в коллективе. Усваивали моральные нормы и принципы, провозглашавшиеся государством. Вырабатывали в себе навыки и привычки культурного поведения.

Я часто думаю: какая огромная дистанция в уровне подготовки к школе между теперешними малышами и детьми нашего поколения! Какая разница в материальных и социальных условиях жизни! Несравнимые и несопоставимые предпосылки и возможности.

Одежда у сельских учеников в наше время была очень бедной. Школьной формы ни у кого не было, каждый был одет во что попало. В сентябре многие приходили в школу босоногими, с огрубевшими за лето пятками и многочисленными следами от травм и грязи на щиколотках. С наступлением холодов на ногах появлялась обувь. Но была она самая разная – резиновые или кирзовые сапоги, бурки с бахилами (стеганные ватные сапожки с самодельными резиновыми галошами), невероятных размеров валенки, грубые солдатские или рабочие ботинки и тому подобное.

Еще более разнообразной и экзотичной была наша верхняя одежда. Тут тебе и «безразмерные» родительские овчинные тулупы, и стеганые ватные фуфайки, и неуклюжие свитки – «стряпня» местных швей-самоучек, и укороченные солдатские шинели, и бушлаты. Чего только не носили!

Мама с большим волнением и тревогой готовила меня к школе:

– Хочу, чтобы ты выглядел не хуже других.

Мне купили хлопчатобумажную рубашечку в крупную клетку. Подремонтировали и выстирали мой «мальчиковый» костюмчик – удлинили брючки с подтяжками «крест-накрест», заштопали дырки двубортного пиджачка с двумя рядами пуговиц. Мама решила пожертвовать мне свои когда-то модные девичьи полусапожки на шнурках и высоких каблуках. Я долго и упрямо от них отказывался:

– Не буду носить эту бабскую обувь!

Отец разгневался, взял сапожки, топор и вышел во двор. Через несколько минут он внес в хату сапожки с укороченными голенищами, отрубленными каблуками и бросил мне под ноги. Ничего не оставалось, как принять «обнову». В этих «реконструированных» маминых сапожках я ходил в школу почти три года. Пока они не стали мне тесными…

Наша школа размещалась рядом с клубом и сельсоветом, в двух старых деревянных хатах, крытых соломой. Еще вначале тридцатых эти строения «экспроприировали» у козерожских кулаков. Их свезли с хуторов сюда, в центр деревни. В тридцать четвертом в них и открылась «Козерожская неполная средняя школа». В войну она не работала. После освобождения деревни от фашистов помещения подремонтировали, и работа школы возобновилась.

Большинство крестьянских семей в Козерогах были многодетными, практически в каждой – школьники. В переполненных классах сидели и одногодки, и переростки, прервавшие учебу из-за войны, и второгодники, не переведенные в очередной класс за неуспеваемость. У нас занимались и ребята соседних деревень, в которых были только начальные школы или вообще школ не было.

Занятия проходили в стесненных условиях, в две смены. В школе было всего четыре классных комнаты и крохотная «учительская». А учеников в отдельные годы набиралось столько, что приходилось формировать параллельные классы. В такое время начальные классы объединяли – первый с третьим, второй с четвертым. С каждым комплектом работал один педагог. И сама начальная школа называлась малокомплектной. Так наши классы «втискивали» в четыре школьные комнаты.

Мне довелось начинать учебу в объединенных классах – первого с третьим. Учеников в обоих классах было более сорока. Нам выделили самую большую классную комнату.

В первый сентябрьский день я заранее пришел в школу, отыскал свой класс, выбрал место за партой. Неожиданно вошла уже знакомая мне молодая учительница, та самая, которая не хотела меня весной на дому записывать в ученики. У меня похолодело внутри. Я сидел за партой, втянув голову в плечи, весь съежился от внутреннего напряжения – сейчас она меня узнает и выгонит из класса, отправит из школы домой. Прошло столько десятилетий, а я свои детские душевные волнения как будто заново испытываю и сейчас.

Какой мудрой, душевной и доброй оказалась моя первая школьная учительница Анна Николаевна Даниленко! Она была женой учителя нашей школы Михаила Петровича Даниленко, тогда начинающего поэта и прозаика, а сегодня – известного на всю страну белорусского писателя и публициста. Высокая, полноватая, со светлой длинной косой и большими, чуть навыкате, голубовато-серыми глазами, с открытым добродушным лицом и мягким грудным голосом, который мог быть и резким, и суровым. Такой она осталась в моей памяти.

Анна Николаевна словно почувствовала мои волнения и страхи. В тот первый школьный урок она подошла ко мне, как к давнему знакомому, ласково, по-матерински провела рукой по голове и стала всему классу рассказывать, какое у меня сильное желание учиться в школе. Выразила надежду, что я буду отличником. Призывала всех быть такими же, как я, настойчивыми в учебе.

После школы я не шел, а бежал домой. Был переполнен впечатлениями и радостью. Ну, как же, первый школьный день, и такой триумф – меня похвалили, поставили в пример. Обо всем, захлебываясь, несколько раз пересказывал маме. А она внимательно слушала, а потом резюмировала:

– Вот видишь, сыночек, теперь тебе надо стараться учиться, чтобы не подвести учительницу.

И я старался изо всех сил. Внимательно слушал Анну Николаевну на уроках, спешил первым выполнить ее задания. Настойчиво тянул руку вверх, чтобы обратить на себя ее внимание.

На уроке учительница работала с нашими классами по очереди: давала самостоятельное задание нам, первоклассникам, а сама переходила к третьему классу. Я часто отвлекался от своей работы, вслушивался в ее разговор с третьеклассниками, примерял себя в ответах на ее вопросы.

Однажды на уроке арифметики не удержался и поднял руку, чтобы ответить вместо запнувшейся ученицы третьего класса. После некоторой паузы Анна Николаевна поглядела на меня и предложила:

– Ну, давай, Коля, помоги нам. Пусть ей будет стыдно, что ответ на мой вопрос знают даже первоклассники.

Я уверенно и правильно ответил и получил «пятерку» в классный журнал. А девочка громко заплакала.

После того случая у меня уже не было больше тревоги, что меня отчислят из школы. Я чувствовал себя  равноправным со всеми учениками класса.

Анна Николаевна учила нас в первом и втором классах. Потом они с мужем переехали в Гомель. В третий класс к нам пришел Михаил Тихонович Виниченко. Жил он в соседнем селе Громыки, в четырех километрах от нашей деревни. Ежедневно весной и осенью ездил в школу на трофейном велосипеде, а зимой ходил пешком. Не помню случая, чтобы в дождь или в пургу наш учитель не пришел в класс, опоздал к уроку. Михаил Тихонович был мягким, добрым и веселым человеком.

В четвертом классе у нас снова сменился педагог. Нашей учительницей стала выпускница Гомельского педучилища Мария Селивестровна Абушенко. Молодая, красивая, модно одетая, она поначалу всем нам понравилась. Но, видимо, нашей учительнице недоставало опыта. На ее уроках было шумно и суетливо. Она часто повышала голос, пытаясь окриком навести порядок. Ее объяснения не всегда были нам понятны. Приходилось переспрашивать. Это выводило ее из равновесия. Я часто тосковал по своей первой учительнице.

Учиться в школе в наше время было непросто. Учебников не хватало, выдавали один на нескольких человек. Бегали друг к другу, по очереди выполняли домашние задания. С тетрадями тоже были проблемы. В те годы в начальных классах по разным предметам требовались свои особые тетради. На уроки письма, например, надо было приносить в первом классе тетрадь в тройную линейку с вертикальными косыми линиями, во втором и третьем – в двойную с косыми, а в четвертом – в обычную линейку без косых. На уроках арифметики в  первом классе пользовались тетрадями в большую клетку, а в остальных классах – в обычную. Для рисования нужны были специальные тетради альбомного типа с плотными  листами бумаги.

Раздобыть такой тетрадный ассортимент в то время было крайне сложно. Приходилось писать на всем, что попадало под руку. Даже на страницах старых книг и газетной бумаге, которую дома разрезали на листы по размеру ученической тетради и расчерчивали на них нужные линейки карандашом. Потом с тетрадями стало легче – их регулярно завозили в наш магазин в нужном количестве и ассортименте.

Ручки для письма были деревянные с железными наконечниками, в которые вставлялись перья. Школьные перья были разного вида, разных номеров и названий. На уроках языка и чистописания нужны были перья для письма с нажимом – «звездочка», «лягушка». Старшеклассникам разрешалось пользоваться канцелярскими перьями «рондо», «голошейка» – с толстой шишечкой на конце пера. При письме от них линия получалась ровной толщины, как от нынешних шариковых ручек.

Писали фиолетовыми чернилами, которые приносили из дому в чернильницах из прозрачного стекла или белого фарфора. Носили их в специально сшитых мешочках, затягивавшихся тесьмой. Донести в школу такую чернильницу и не облить руки или одежду было делом почти невозможным. А ведь еще озорничали, на улице кидались чернильницами друг в друга.

Позже у нас появились пластмассовые чернильницы-непроливашки. Чернила из них не выливались, если даже их перевернуть. Но если долго трясти, то облиться можно было и ими. И мы трясли.

Если не удавалось добыть в магазине чернильный порошок, мама готовила чернила из сажи. Они получались черные и густые, цеплялись за перо и оставляли неровный след на бумаге.

В начальных классах у нас были уроки чистописания. На них мы учились писать каллиграфически правильно и красиво. Буквы писали с нажимом, который делался в определенном месте при ведении ручки сверху вниз. В остальных местах элементы буквы должны быть тонкими, «волосяными». Надо сказать, много пота проливали мы на этих уроках. Зато почерк у учеников той поры формировался необычайно привлекательный. Ему и сейчас завидуют.

В конце учебного года в четвертом классе сдавали экзамены по арифметике, белорусскому, русскому языкам и чтению, истории и природоведению. Это были экзамены за курс начальной школы. В последующих классах мне пришлось ежегодно сдавать переводные экзамены, а в седьмом и десятом – выпускные.

Книги, тетради и другие ученические принадлежности большинство из нас носили в «кайстрах». Это были самодельные творения наших мам. Их шили из домашнего серого льняного холста.

За отличную учебу и примерное поведение в четвертом классе мне вручили похвальный лист и подарок – школьный портфель. Отец принес свою награду – старенькую гармошку. Я с гордостью носил портфель до окончания семилетки. А в старших классах ходил в школу с «шабетой». Эта  дерматиновая сумка с заплечным ремнем была похожа на офицерский полевой планшет. И я носил ее с особым гонором.

После окончания семилетки и неудавшейся попытки поступить в Гродненское музыкально-педагогическое училище принес свои документы в Лоевскую среднюю школу. Другой десятилетки, расположенной ближе к нашему селу, не было.

Меня и моих одноклассников из Козерожской семилетки Валерия Криворучко и Петра Мельника определили в восьмой класс «р» – с русским языком обучения. А двух наших девочек Аню Бондарь и Пашу Концевую – в класс «б» – с белорусским языком. Из шестнадцати наших семиклассников только пятеро отважились учиться дальше. Да и то Валерий и Петя вскоре оставили учебу. Так что, аттестат о среднем образовании мы получили  втроем.

Почему так вышло? Семиклассное образование тогда для каждого было обязательным по закону. А в старших классах десятилетки учились по желанию. Кроме того, за учебу в восьмых-десятых классах надо было платить. Это положение было введено еще до войны, в 1940 году. Хотя это была небольшая плата, но и она была не всем «по карману». Вскоре плату за учебу отменили и ввели всеобщее обязательное среднее образование.

В своих школьных заботах многие мои сверстники были предоставлены сами себе. Сказывались послевоенная нищета и непомерная занятость родителей. Из-за малограмотности многие родители  просто не способны были  контролировать учебу своих детей. А о посильной родительской помощи в учебе и говорить не приходилось. Наоборот, в некоторых семьях детей беспрестанно отвлекали от учебы заданиями по дому, по хозяйству, не пускали в школу. Пропуски уроков в школе были настоящим бичом.

Меня от школьных занятий не отрывали. Но родительских заданий по дому тоже приходилось выполнять немало. Пока жили у бабушки Дарьи, мама поручала мне присматривать за младшим братом Мишей.

Осенью пятидесятого мы вселились в свой новый дом на Хуторе. Через полтора года в нем родился мой младший брат Толя. Трое сорванцов в семье, да вечный гость – отец. И каждодневные заботы о хлебе насущном, и домашнее хозяйство, и убогий крестьянский быт, и работа в колхозе – все лежало на хрупких маминых плечах. На кого ей было опереться? Я – старший из детей в семье. Вот и стал ее опорой, ее главным и единственным помощником.

Возвращаясь из школы, должен был накормить младших, присмотреть за ними. Да прополоть грядки на огороде, заготовить лебеды и дать корм свинье, истолочь в ступе просо на пшено, сбить в маслобойке сметану на домашнее масло. Сколько разных каждодневных маминых «уроков» приходилось выполнять – всего не перечесть и не вспомнить. А ведь мне самому хотелось на улицу, в ребячью толпу, к своим сверстникам. Иной раз загуляешься с ними на улице, а потом опомнишься и давай нагонять упущенное время, чтобы успеть сделать все мамины задания к ее приходу.

Мама не упускала случая похвалить меня. Не ворчала, если я с чем-либо не справился или выполнил работу небрежно. На посиделках с соседками не раз с грустью и гордостью твердила:

– Что бы я делала без своего старшего!

Пока ходил в местную семилетку, учеба мне казалась легким и веселым занятием. С переходом в Лоевскую среднюю школу учиться стало намного тяжелее. Каждый день семь километров туда и столько же обратно. И в жару и в стужу, и в дождь и в снег. Вставать приходилось в половине шестого утра, в шесть уже выходил из дома. В школе с восьми утра шесть уроков. А потом внеклассные мероприятия и обратный пеший путь домой  «без еды и без воды». Моя «шабета» с учебниками на обратном пути становилась непомерным грузом. Приходил домой, обедал и валился с ног. Просыпался, когда начинались сумерки. Надо делать уроки. А еще мамины «уроки». А завтра рано утром все сначала. И так весь учебный год, три года подряд.

Никто нас в школу не подвозил. Автобусного сообщения не было. В нашем колхозе была тогда  одна единственная грузовая автомашина ГАЗ-51. На ней шофер Митя Няпков ежедневно рано утром выезжал из деревни в Лоев. Ему надо было доставить на работу жившего в райцентре колхозного председателя Аркадия Павловича Файбусовича. А почему бы попутно не подвозить детей своих колхозников на занятия в школу? Видимо, такой мысли ни у самого председателя, ни у других колхозных или сельсоветских начальников тогда не возникало.

Никогда не забуду жуткого случая, который произошел с нами ранним мартовским утром пятьдесят восьмого. Нас было около двух десятков человек, учившихся в старших классах Лоевской десятилетки. На дворе сплошная темень. В воздухе мгла и пронизывающий ветер. На дороге гололед, огромные «озера» талой воды. На деревьях и кустарниках лохматый белый иней. Идти пешком по мокрой и скользкой дороге невыносимо тяжело. Даже в кирзовых и резиновых сапогах. А у некоторых наших девчонок на ногах были ватные бурки с галошами.

Мы терпеливо дожидались выезда со двора «председательской» машины. Когда грузовик вырулил на дорогу, и шофер Няпков отошел, чтобы закрыть ворота, мы дружно запрыгнули в кузов. Вернувшись, Няпков взбесился. Достал из-за спинки сиденья лопату и, угрожая ею, требовал покинуть машину. Что поделаешь, пришлось спрыгнуть с кузова. Но как только он садился в кабину, закрывал дверцу и начинал трогаться, мы снова успевали запрыгнуть в кузов. Так было несколько раз подряд. Няпков заехал машиной в большую глубокую лужу и с помощью угроз согнал нас в ледяную воду. Через несколько секунд я почувствовал, как в дыры на внутренних изгибах голенищ моих кирзовых сапог, которые образовались от бесконечных трений при ходьбе, сочится ледяная вода. Машина тронулась –  и мы снова в кузове.

Тогда Няпков решил нам отомстить. Он умышленно рулил на большой скорости по глубоким лужам. Брызги из-под колес ветром заворачивало на кузов, нас обливало талой ледяной водой. Уклониться от нее не было никакой возможности.

Продрогшие до костей, покрытые ледяным панцирем, мы все же добрались на той машине до райцентра. А потом бегом – до школы. К нашему счастью, школьные классы тогда обогревались печками. Верхнюю одежду мы развесили вокруг печек и собой облепили их теплые поверхности. Учителя и наши одноклассники нам искренне сочувствовали.

Я часто вспоминаю этот случай. И до сих пор не могу воспринять умом, как человек, у которого были свои дети школьного возраста, мог так глумиться над беззащитными подростками? А как могли местные начальники так «заботиться» о «будущем» своей страны?

Став заместителем председателя нашего колхоза, мой отец сразу же взялся за организацию подвоза детей в школу. К тому времени в хозяйстве с транспортом стало лучше.  По  настоянию отца и под его контролем по установленному графику школьников ежедневно доставляли к месту учебы на оборудованной автомашине. А в дни бездорожья – даже на санях и телегах. Отец мудрил – поручал эти задания людям, дети которых учились в школе. Срывов никогда не было.

Сегодня учеников подвозят комфортабельные школьные автобусы. Для проживания ребят из отдаленных деревень при многих школах есть благоустроенные интернаты. Другое время – и другие условия…

Мои школьные годы были временем преодоления многих бед и проблем, унаследованных от войны.

На западном краю нашего села к началу пятидесятых скопилась огромная гора искореженного металла. Пушек с разорванными стволами, винтовок и автоматов, покрытых толстым слоем ржавчины, оболочек от авиабомб и всякой другой военной всячины. Все это, собранное не за один день и не за один год с полей войны, ожидало своего вывоза на переплавку.

Возле горы металлолома стояла разбитая немецкая танкетка. Через верхний люк мы, малышня, забирались внутрь танкетки и из нее часами «строчили по немцам». Потом переходили в сосновый лесок, и там продолжали «атаки на фашистов». В этом леске нам на глаза не раз попадались автоматные и винтовочные патроны, неразорвавшиеся гранаты, мины и снаряды.

Сколько погибло ребят, проявивших любопытство к таким находкам! Сколько пострадало людей от прикосновения к трофеям минувшей войны!

Тринадцатилетний Федя Матрифанов обнаружил недалеко от деревенского кладбища артиллерийский снаряд. Решил его раскрутить. Мы, двое младших, стояли у колодца и с любопытством наблюдали за Фединой работой. Видимо, чувства страха и опасности загнали нас за угол сарая. Это и спасло нас от гибели. Внезапно снаряд разорвался в Фединых руках. Вспыхнул огонь, обвалился колодец. От разрыва разлетелись в стороны бревна и щепки. У моих ног за угол сарая упал Федин сапог с оторванной ногой. Другие его останки провалились в колодец…

На проселочной дороге третьеклассник Коля Бирулев, мой школьный товарищ, обнаружил тонкую и длинную  алюминиевую гильзу. Принес ее домой и стал расплескивать молотком. «Хотел изготовить из этой белой трубочки ручку для письма»,– оправдывался Коля, весь окровавленный. На самом деле это был капсюль-детонатор от снаряда. От удара молотком он взорвался. Коле разворотило живот. По пути в Лоевскую больницу он скончался. Хоронили Колю всей школой. Моя мама говорила, что рыдали многие ученики, а я – громче всех…

Однажды весной в дни каникул мы, школьники, вместе со взрослыми  сопровождали на выгуле свой домашний скот. Перед началом пастбищного сезона, когда скот еще не выгонялся на выпас в общем стаде под присмотром пастуха, его выгуливали небольшими группами сами хозяева. Так было и в тот раз в урочище «Гладкая». Был полдень, в апрельском воздухе витали сырость и прохлада. Мы стояли кругом и грелись у зажженной кочки сухого вереска. Рядом на краю болотца пощипывали весенние ростки травы наши коровы и телята.

Вереск на кочке уже догорал, когда Иван Солоников вдруг неожиданно напевно воскликнул:

– И что ж я вижу пред собой! 

И тут же резко взмахнул металлическим прутом, который был у него в руках. Отбросил подальше в сторону какой-то предмет, находившийся в центре догоравшей кочки.

Как потом выяснилось, то был  артиллерийский снаряд небольшого калибра. От нагрева и удара при падении на землю снаряд взорвался в пятнадцати-двадцати метрах от нас. Были убиты две коровы. Нас облепило грязью. Трудно сказать, что  сталось бы с нами, если бы Иван заметил снаряд на мгновение позже…

Зимой у нашего одноклассника Дмитрия Пискуна в руках взорвалась толовая шашка, которую он собирался забросить в ледовую лунку на Моховском озере. Ему взрывом оторвало фаланги пальцев на обеих руках. Дима долго болел, отсутствовал в нашем седьмом классе всю третью четверть. А потом культями пальцев с трудом писал на уроках, еле сдал выпускные экзамены за семилетку. Хотя до трагедии был отличником учебы…

Отзвуки войны раздавались еще многие годы, оставляя кровавый след в судьбах и взрослых, и детей…

Время моей учебы в школе было  наполнено многими  важными историческими событиями. В стране бурно развивались сложные, противоречивые политические и социально-экономические процессы. Они, словно круги от брошенного в воду камня, расходились от центра к самым «отдаленным берегам».

Не все происходившее в нашей тогдашней жизни было понятно взрослым, а тем более нам, детям. Для меня многое стало проясняться и по-другому восприниматься с возрастом, в гораздо более поздние годы. Когда стало больше информации, когда мы узнали о целях и мотивах действий властных структур. Закрою глаза, и  в памяти воскресают одна за другой картины событий того времени…

Сырой и холодный полдень пятого марта пятьдесят третьего. На заснеженной площадке перед нашей школой выстроены ученики всех классов. Перед строем с растерянным видом стоит директор школы Михаил Ефимович Сазанович. За его спиной – все наши учителя. Директор несколько раз тревожно посматривает на свои карманные часы. Потом снимает шапку и дрожащим голосом объявляет:

– Умер Иосиф Виссарионович Сталин.

В это время раздается отдаленный протяжный гудок. В тихую безветренную погоду нам и раньше не раз доводилось его слышать – гудок  объявлял о начале и конце рабочей смены в Лоевском райпромкомбинате. Сейчас он звучит в непривычное, дневное время. После слов директора воспринимается скорбно и тревожно.

Обычно лицо нашего директора было непроницаемым, мрачным и суровым. Нависавшие над веками черные лохматые брови, глубокие морщины на щеках его сухощавого лица создавали вид грозного, свирепого человека. Многие ученики старались избегать встреч с директором, заикались от волнения при разговоре с ним. Но в тот день лицо Михаила Ефимовича было совсем другим – мягким и открытым, взволнованным и печальным. По его щекам текли скупые слезы. Настроение директора, словно магнетизм, мгновенно передалось каждому из нас. В строю раздались негромкие всхлипывания. Все без команды сняли головные уборы. Стояли долго и молча с непокрытыми головами, пока не стих гудок.

Неподдельная тревога и растерянность еще долго чувствовались и в школе, и в семьях, и в разговорах между людьми. У всех на устах был один вопрос: что с нами будет дальше, как будем жить без Сталина? Некоторые гадали: кто  из соратников его заменит?

Ссылаясь на официальную информацию, учителя убеждали нас: Страна Советов уверенно идет по пути, начертанному великим вождем. Ее ведут верные соратники Ленина-Сталина Маленков, Молотов, Берия, Булганин, Ворошилов, Каганович, Хрущев…

В жизни страны действительно происходили перемены. Первые шаги нового руководства были обнадеживающими. Они ощущались и у нас, в деревне. По решению Правительства стали снижаться цены на продовольствие и товары первой необходимости. Уменьшились налоги на личное подсобное хозяйство. В два раза были повышены заготовительные цены на сельхозпродукцию. Колхозам списали недоимки  по сельхозналогу. Объявили о планируемом увеличении приусадебных участков.

На селе эти меры принимались с радостью и одобрением. Простые люди связывали их, прежде всего, с личностью Г.М.Маленкова. Правительство, возглавляемое им, объявляло о своих планах по социальной переориентации экономики,  перенесению центра тяжести на развитие легкой, пищевой промышленности и сельского хозяйства. В народе росло благодарное отношение к новой власти. Стала расхожей оценка ее заслуг: «Пришел Маленков – поели блинков». Выпущенный новый граненый стакан с круглым пояском вверху в народе в шутку называли  «маленковский».

Однако через три  месяца после смерти Сталина из газет и радиосообщений все узнали об аресте первого заместителя главы Правительства,  министра внутренних дел Л.П.Берии. Его неожиданно стали называть “английским шпионом”, “врагом партии и советского народа”, обвиняли в том, что «он преступно посягал  на партийное руководство обществом». В декабре пятьдесят третьего было сообщено о расстреле Берии.

Люди ничего не могли понять: еще вчера Берия – верный соратник и продолжатель дела Сталина. А сегодня – английский шпион, враг партии и народа. Многие задавались вопросом: а кто же тогда остальные соратники Сталина?

Только спустя много лет прояснилось, что происходившие события были отражением ожесточенной борьбы за власть, развернувшейся после смерти вождя в высших ее эшелонах. Заговор против Берии,  одной из влиятельных фигур в руководстве страны, возглавил секретарь ЦК КПСС Никита Хрущев.  Он тогда еще не имел государственных постов. После ликвидации Берии Хрущев со своими сторонниками развернул борьбу за отстранение от государственной власти и других политических тяжеловесов: Маленкова, Молотова, Кагановича, Булганина, Жукова.

В декабре 1954 года состоялся громкий судебный процесс по делу руководителей органов госбезопасности во главе с бывшим министром МГБ В.С.Абакумовым. Их обвиняли в фабрикации «ленинградского дела», необоснованном аресте и расстреле Н.А.Вознесенского, А.А.Кузнецова и других государственных и партийных деятелей. Одной из основных целей этого процесса была дискредитация Г.М.Маленкова. Его считали одним из главных организаторов  «ленинградского дела». Это и стало основным предлогом для отстранения его от власти. В январе пятьдесят пятого Маленков подвергся резкой критике на очередном Пленуме ЦК КПСС и вынужден был подать в отставку. Новым главой Правительства стал Н. А. Булганин. 

В результате реформирования силовых ведомств был образован Комитет государственной безопасности – КГБ. Хрущев сумел поставить во главе этого ключевого ведомства своего человека – генерала И.А.Серова. В КГБ Серовым были сразу же уничтожены документы, компрометировавшие Хрущева как одного из активных организаторов массовых репрессий на Украине.

В 1954 году было принято решение Президиума Верховного Совета СССР о передаче в состав Украинской ССР Крымской области и города союзного подчинения Севастополь. Инициатором этих мер был лично Хрущёв. Остаются загадкой мотивы, которые двигали им: или это было стремление заручиться поддержкой украинской номенклатуры, или желание загладить свою вину за организацию массовых репрессий на Украине в тридцатые годы. А может, и то, и другое.

В феврале 1956 года состоялся двадцатый съезд КПСС. С докладом «О культе личности и его последствиях» на нем выступил Хрущев. Доклад зачитывался на закрытом заседании съезда, сразу после голосования за новый состав ЦК. Счетная комиссия съезда в это время подсчитывала голоса. На результаты голосования доклад уже повлиять не мог. Все было тонко просчитано.

Четыре часа выступал Хрущев с обличительным докладом, часто отвлекался от текста. Приводил многочисленные примеры беззаконий сталинского режима. Подверг резкой критике деятельность самого Сталина. Были осуждены массовые репрессии 30-х – 50-х годов и культ личности «вождя народов». Поднимался вопрос о реабилитации партийных и военных деятелей, репрессированных в сталинскую эпоху.

На съезде по предложению Н.А.Булганина договорились вопросов докладчику не задавать и прений по докладу не открывать. Получалось, что все сказанное Хрущевым на съезде о Сталине и сталинизме было истиной в последней инстанции. На самом деле, доклад Хрущева был построен из смеси правдивых фактов с многочисленными искажениями исторической правды и логики. Он стал мощным орудием разрушения общественного сознания. Его разрушительность возросла еще и потому, что миф XX съезда оказался одним из наиболее живучих мифов XX столетия. Этот вывод на основе глубокого и объективного анализа всех событий  того времени историки сделают гораздо позже. А лидеры Китая и Албании Мао Цзе-дун и Энвер Ходжа 21 декабря 1964 года в своем совместном заявлении «О дне рождения Сталина» пророчески предскажут: «Преступные действия Хрущева и его подручных будут иметь долговременные последствия, они приведут к перерождению, а затем к разрушению СССР и КПСС».

Но это будет потом. А в то время осуждение деятельности Сталина было воспринято многими советскими людьми с недоумением, тревогой и растерянностью. Вспоминаю своего отца. Он приходил домой в те дни с озабоченным, мрачным лицом. На наши расспросы не реагировал. Однажды со вздохом задумчиво сказал:

– Как бы это разоблачение культа личности не закончилось новым культом.

Для таких, как мой отец, развенчание культа «вождя народов»  стало началом крушения их веры в идеалы социализма и коммунизма, зарождения серьезных подозрений и недоверия к действующей власти и ее лидерам.

И не только взрослые, но и мы, дети, оказались в сложном положении. Все мы помнили свой прием в пионеры и наше «торжественное обещание», в котором клялись быть верными делу Ленина-Сталина. Вступая в комсомол, многие тогда писали в заявлениях, что хотят быть верными борцами за дело Ленина-Сталина. А теперь  нам всем фактически предлагалось стать клятвоотступниками. Нам сообщали, что наше восхищение Сталиным было необоснованным, наша печаль по поводу его кончины – напрасной. Все, что мы знали с детства о Сталине, оказывалось вздором. Поверить сказанному Хрущевым означало отвергнуть то, к чему мы привыкли относиться как к святыне. Не поверить ему означало стать бунтарем против действующей власти. Как же тут не быть растерянности!

На Западе быстро смекнули, какую «золотую жилу» представляет собой  сталинская тема для подрывной работы против СССР и других стран социализма. В психологической войне против Советского Союза она обещала сыграть такую же роль, какую сыграла в деле победы над нацизмом «катюша» в годы второй мировой.

Критика Сталина и сталинизма для тех, кто скрытно ненавидел нашу страну и нашу общественную систему, теперь предоставляла им возможность выступать открыто, стала базой их нарастающих попыток по дискредитации социализма, «раскручиванию» политики десталинизации, возбуждению  воинственных настроений в массах.

Именно в эти годы появляются диссиденты, либеральные демократы, политические авантюристы и отщепенцы разных мастей. То в одних, то в других местах страны стали проявляться в острой форме экстремистские выпады и действия, особенно среди молодежи.

Помню, в один из летних дней  пятьдесят шестого директору нашей школы А.Н.Вахлису пришлось снимать в классах портреты Сталина, поврежденные выстрелами из «пропеканки» – самодельного пистолета. Кто из учеников это сделал, ему так и не удалось установить.

Противостояние Хрущева и «старой гвардии» Президиума ЦК КПСС Молотова, Маленкова, Кагановича, Ворошилова, Булганина и других продолжалось и после двадцатого съезда партии. Недовольные отходом от коллективных методов руководства и усилением роли Хрущева, члены  Президиума ЦК КПСС на заседании, начавшемся 18 июня 1957 года, после четырехдневного обсуждения большинством голосов (9 против 2) приняли решение об упразднении поста первого секретаря ЦК и о назначении Хрущева министром сельского хозяйства.

Однако Хрущев проявил чудовищную изворотливость. Опираясь на поддержку руководителей армии и КГБ, а также партийных функционеров местного уровня, он спешно созвал Пленум ЦК, который проводился восемь дней – с 22 по 29 июня.  На Пленуме после затяжной борьбы «большинство» Президиума ЦК КПСС было заклеймено как «антипартийная группа». Все они были лишены занимаемых постов, а позже – в 1962 году были исключены из партии.

На долгие годы в моей голове  отложился политический штамп того времени – «антипартийная группа Маленков-Каганович-Молотов и примкнувший к ним Шепилов». В нашем селе часто шутили – если «соображали» на троих, четвертого называли «шепилов», говорили, что самая длинная фамилия в СССР у Шепилова.

Хрущев и его сторонники  еще больше укрепили свои позиции после июньского (1957 г.)  Пленума ЦК КПСС. В марте пятьдесят восьмого борьба за власть завершилась снятием Булганина с должности главы Правительства. На нее назначили Хрущева, сохранившего за собой и пост первого секретаря ЦК КПСС. Это означало не только полную его победу, но и возврат к сталинской практике единоличного управления партией и государством.

Мой отец «как в воду глядел» – его предположения о развитии политических событий в стране сбылись…

В СССР в «хрущевское время» происходили масштабные экономические и социальные перемены. Многие реформы носили случайный, субъективный характер. Они проводились жесткими волюнтаристскими методами, без доказательной аргументации их целесообразности и научно-управленческого обоснования.

В отличие от стратегического замысла Правительства Маленкова осуществить преобразования в экономике на основе интенсификации производства Хрущев  предложил программу быстрого подъема сельского хозяйства путем расширения посевных площадей. Это был экстенсивный путь развития.

В марте 1954 года на Пленуме ЦК КПСС было принято постановление «О дальнейшем увеличении производства зерна в стране и об освоении целинных и залежных земель». Госпланом СССР было намечено распахать целинные и залежные земли в Казахстане, Сибири, Поволжье, на Урале и в других районах страны. При выработке этих решений не принимались во внимание природные особенности  степей. Игнорировались серьезные предупреждения ученых и экономистов, высказанные еще в девятнадцатом веке.

Из исторической литературы я с большим удивлением  узнал, что еще 8 марта 1890 года в докладе перед комиссией Сената по развитию торговли в Российской империи Мамбетали Сердалин-Шубетов утверждал: «Насильственное навязывание таких нетрадиционных видов деятельности как земледелие и производство зерна способно впоследствии превратить эти земли [казахские степи] в пустыни. В этих степях серьёзное занятие земледелием затруднительно по двум видам причин – природным и экономическим. Суровые зимы и засушливое лето в ряде районов приведут к гибели посевов, и все труды пропадут даром. Одно дело, если бы земли в Казахстане были богаты чернозёмом. Но этого нет, и впечатление плодородия, которое возникает, глубоко обманчиво. К тому же водные ресурсы для обеспечения обильных урожаев в Казахстане недостаточны».

Несмотря на это мудрое предупреждение, освоение целины все же началось. Уже с 1954 года стали создаваться целинные зерносовхозы. Без всякой предварительной подготовки, при полном отсутствии дорог, зернохранилищ, квалифицированных кадров. Не говоря уже о жилье для людей и ремонтной базе для техники.

На воплощении целинного проекта были сосредоточены огромные ресурсы. За 1954–1961 годы целина поглотила 20 процентов всех капиталовложений в сельское хозяйство страны. В целинные хозяйства отправляли все тракторы и комбайны, выпускавшиеся тогда в СССР. По этим причинам развитие традиционных районов земледелия в стране  застопорилось.

Ряды целинников пополнялись все новыми и новыми переселенцами. В марте пятьдесят четвертого в Казахстан приехало одновременно 250 тысяч комсомольцев и 23 тысячи  демобилизованных воинов Советской Армии. На время летних каникул по путевкам комсомола сюда ежегодно прибывали десятки тысяч студентов. В сезонные командировки направлялись механизаторы Нечерноземья и других регионов. В качестве «агитки» была выпущена на экраны кинокомедия режиссера И.Лукинского  «Иван Бровкин на целине».

В целинный край выезжало и немало жителей Лоевщины. Они отправлялись на один – два сезона, чтобы заработать денег.  Большинство потом возвращались домой. А следом прибывали контейнеры с зерном, которым расплачивались с ними наниматели. 

За 1954–1960 гг. было поднято 41,8 млн. гектаров целины и залежи – почти все, что намечалось Госпланом СССР. Благодаря огромному сосредоточению сил и средств, а также накопленному природному плодородию, новые земли  первые годы давали сверхвысокие урожаи. С середины пятидесятых годов – от половины до трети всего хлеба, производимого в СССР. Однако желаемой стабильности в сборе урожая, вопреки предпринимавшимся усилиям, добиться так и не удалось. В неурожайные годы на целине не могли собрать зерна даже в объеме посевного фонда. В связи с истощением естественного плодородия целины страна опять оказалась перед проблемой нехватки продовольствия и вынуждена была закупать зерно за границей.

Предупреждения российских ученых о возможных последствиях освоения целинных земель полностью подтвердились. Нарушилось экологическое равновесие, происходила эрозия почв. Пыльные бури стали настоящей бедой. Огромные посевные площади в короткий срок буквально сметала стихия. Большую часть плодородного слоя целинных земель в одночасье унесло ветром. Весь труд по освоению целины был потерян. Но главная потеря – было нарушено сложившееся веками самобытное кочевое хозяйство казахов. Пропали большие территории, пригодные для пастбищ. Природе и людям был нанесен непоправимый урон.

Правительство, возглавляемое Хрущевым, под разными предлогами осуществляло много других непродуманных и непонятных всем нам реформ.

Для «ускорения индустриализации сельского хозяйства» приступили к укрупнению колхозов. Их количество по стране уменьшилось более чем в два раза. Сокращение велось за счет так называемых неперспективных деревень. В те годы исчезали с географических карт сотни тысяч сельских поселений.

Некоторые современные историки считают, что начатая Хрущевым ликвидация «неперспективных деревень» продлилась фактически до краха СССР и стала приговором русскому пахарю. Она является одним из классических примеров того, как под благовидными названиями «революций», «преобразований», «перестроек», «оттепелей» и «реформ» запускаются гибельные для страны процессы.

Под лозунгами «ускоренного перехода к развернутому строительству коммунизма» и «превращения всей собственности в стране в общенародную собственность» началось массовое преобразование колхозов в совхозы.

В Лоевском районе в конце пятидесятых появились первые государственные предприятия на селе – совхозы  «Днепровский» и  «Лоевский». Это были  огромные по размеру, фактически неуправляемые хозяйства. Позднее из них выделились совхозы «Карповка» и  «Восход». А в шестидесятые годы были образованы совхозы  «Заря» и имени Ленина.

В пятьдесят девятом по всей стране был проведен принудительный выкуп колхозами изношенной техники ликвидируемых машинно-тракторных станций (МТС). Сами МТС были преобразованы в ремонтно-технические станции (РТС).  Это крепко подорвало финансовое положение хозяйств, усугубило проблемы эксплуатации сельскохозяйственной техники.

Вспоминаю, как в наш колхоз летом пригнали выкупленные у Лоевской МТС потрепанные тракторы, комбайны, сеялки  и другую технику. Для них выделили территорию рядом с животноводческой фермой. Стоянку огородили жердями, назначили сторожей для охраны.

Своих механизаторов и подготовленных специалистов по эксплуатации и обслуживанию этой техники в хозяйстве практически не было. Собирали людей «со всего свету». Трактора доверяли даже подросткам. Ремонт велся в полевых условиях, под открытым небом. Запасных частей не было, как не было и простейших приспособлений для ремонта. Для устранения даже незначительных неполадок приходилось вызывать специалистов из Лоевской РТС. А какие там специалисты! Возникали многочисленные простои техники, перебои в ее работе. При РТС стало хуже, чем было при МТС.

Во время визита в США в 1959 году Хрущев пообещал американцам показать «кузькину мать» в сельском хозяйстве. Пригрозил в короткие сроки «догнать и перегнать» Америку по производству мяса, молока и масла.

Волевым решением по стране были в два раза увеличены посевные площади под кукурузу. Утверждалось, что это поможет решить продовольственную проблему. Насаждение кукурузы напоминало насильственное введение картофеля в России в XVIII веке при Петре I. По нашему домашнему радиоприемнику каждодневно раздражала слух песня «Кукуруза – это мясо! Кукуруза – это масло! Кукуруза – это молоко!» Директивами из центра принуждали сеять эту культуру даже в климатических зонах, непригодных для ее выращивания.

Реорганизаторский зуд Хрущева с его неуемными попытками найти чудо-рецепт избавления от дефицита продовольствия не дал практических результатов. И кукурузная эпопея также потерпела полный крах.

«Для скорейшего достижения целей коммунистического строительства» тогдашние власти повели наступление на личные подсобные хозяйства. Началось очередное  «раскрестьянивание» селян.  Были урезаны приусадебные земельные участки колхозников,  насильственно выкупался и отправлялся на убой молочный скот. Запретили в личном подворье держать лошадей. Фактически работников колхозов превращали в наемных рабочих.

Происходил упадок личного подсобного хозяйства. Обострились проблемы снабжения населения продовольствием. В деревнях возникли очереди за молоком. Его привозили из города. В нашем колхозе тем, кто лишился своей кормилицы, молоко продавали прямо на ферме.

В Белоруссии подобные указания центра претворяли на практике осторожно, без спешки. В отдельных вопросах шли иногда вразрез с «волей партии». Поэтому ущерб уровню жизни населения был нанесен меньший, чем в других регионах. Мы его так остро у себя не ощущали.

Жители нашего района удивлялись, когда за хлебом и  салом в Лоев зачастили покупатели из традиционно богатых регионов соседней Украины. Приезжие «хохлы» рассказывали, что у них из-за скудости хлебных запасов местные пекари  стали добавлять в тесто кукурузную муку. От этого хлеб рассыпался в руках, становился безвкусным. Про сало в то время многие забыли – от домашних свиней заставляли избавляться, и сало исчезло с колхозных  рынков…

Экономическая политика постсталинского руководства, несмотря на ее противоречивость, носила ярко выраженную социальную направленность. С середины пятидесятых началась реализация государственных мер, которые были нацелены на подъем уровня жизни населения.

Почти ежегодно повышались оклады работников промышленности. Реальные доходы рабочих и служащих выросли на 60 процентов, колхозников – более чем на 90 процентов. С 1956 года колхозники были переведены на ежемесячное авансирование оплаты труда. Наконец-то они стали ежемесячно получать за свой  труд деньги. А в конце года – и натуроплату, как раньше. Новый закон о пенсиях по возрасту для рабочих и служащих увеличил их размер вдвое. Снизился пенсионный возраст. В городе был установлен семичасовой рабочий день.

Надо признать, что одним из реальных завоеваний социальной политики того периода было жилищное строительство. Городской жилищный фонд за «хрущевские годы» увеличился на 80 процентов. Новые квартиры (их в народе до сих пор называют «хрущевками» за малогабаритность и ограниченный комфорт) тогда получило пятьдесят четыре миллиона человек.

Партийные лидеры страны обращали внимание на отставание отечественной промышленности в научно-техническом соперничестве с Западом. Была поставлена задача – повысить технический уровень производства на основе электрификации, комплексной механизации и автоматизации. Ставка делалась на науку и образование, на новые технологии.

Стали зримыми успехи советской науки и техники. В 1953 году в СССР была испытана на Семипалатинском полигоне первая водородная бомба. В 1954 году была построена первая в мире атомная электростанция в  Обнинске. В 1959 году был спущен на воду первый в мире атомоход «Ленин». 4 октября 1957 года на орбиту был выведен первый в мире советский искусственный спутник Земли. В апреле 1961 года советский космонавт Ю.А. Гагарин стал первым в мире человеком, осуществившим полет в космос.

Эти достижения воспринимались каждым из нас с великой гордостью, поднимали патриотический дух всего народа. Они убеждали нас в огромных потенциальных возможностях советской науки и техники, в преимуществах социалистического строя…

Откуда в нашей отдаленной деревне на Полесье мы могли черпать информацию о происходящих событиях в стране и во всем мире? Источники ее у сельских жителей были тогда крайне ограниченными. Единственный телефон в нашей деревне был на почте. Но и он работал с перебоями. Из-за бедности большинство жителей села не выписывали и не получали газет и журналов. А если кем-то они и выписывались, то их зачастую доставляли с большим опозданием.

Из-за отсутствия электричества  в домах колхозников практически не было радиоприемников. Первый и единственный телевизор в нашем районе появился лишь в пятьдесят восьмом. Тогдашний первый секретарь Лоевского райкома партии  А.М.Лапицкий, человек завистливый, волевой и решительный, вернувшись однажды из соседнего Репкинского района Украины,  неожиданно приказал районным службам установить в здании райкома телевизор, такой, какой он видел  у соседей.

Спешно привезли в райкомовский двор из заречного  лесничества высоченную, как корабельная мачта, молодую ель,  закрепили на ней телевизионную антенну. Из областного центра  доставили телеприемник и установили его в зале заседаний. И сразу по вечерам  сюда ежедневно стали «битком набиваться» люди. Все хотели посмотреть на «чудо».

Неважно, что экран телевизора был меньше нераскрытой школьной тетрадки. А перед ним для увеличения изображения красовалась стеклянная линза, заполненная дистиллированной водой. Все поражались и радовались: скоро и в их дома, как в этот райкомовский зал, придет «бесплатное кино».

И действительно, с начала шестидесятых телевидение получило широкое распространение по всей стране. Наш отец привез домой черно-белый телевизор «Сигнал-2» в шестьдесят пятом. Он без сожаления истратил на его покупку все деньги, которые ему выдали при увольнении из речного пароходства. Мы с женой приобрели свой первый телевизор «Восход» черно-белого изображения в шестьдесят шестом.

А в пятидесятые телевизоров в районе еще не было. О них многие даже не слышали. Наш деревенский «кулибин» Женя Монашишин собрал тогда первый в деревне детекторный радиоприемник. Мы, малыши, стояли длинной очередью в доме Жени, чтобы хоть на минуту надеть на голову наушники и услышать голос московского диктора или транслировавшуюся музыку. Это воспринималось как что-то сверхъестественное.

Потом в нашем сельском клубе появился батарейный радиоприемник «Родина-52». По инициативе  директора  школы учеников приводили в клуб для коллективного прослушивания радиопередач. Вскоре батареи «Родины» иссякли, приемник перестал работать.

В  начале пятьдесят третьего наш отец принес домой новенький ламповый радиоприемник «Искра», работавший от трех больших гальванических батарей. Между двумя высокими жердями во дворе натянули наружную антенну. Отец подключил питание и щелкнул ручкой включателя – радиоприемник заработал. Сколько у всех нас было восторга и радости!

Теперь в наш дом каждый день приходила информация из Москвы, Минска. Мы не только в числе первых в деревне получали ее, но и пересказывали соседям. К нам зачастили односельчане. Их собиралось в нашем доме довольно много, особенно зимними вечерами, в выходные и праздничные дни. Гости рассаживались в светелке у радиоприемника, отец включал его и  настраивал на нужную волну. Начинались прослушивания, а потом «пересуды» – коллективные обсуждения того, что слышали. Мы, дети, в этих «пересудах» были и живыми свидетелями, и активными «спорщиками». В своем классе по поручению классного руководителя я был постоянным информатором новостей.

На долгие годы в моей памяти отложились многие важные события той поры, благодаря коллективным прослушиваниям сообщений  радио и тем «пересудам», которые происходили в нашем доме. Арест и расстрел «английского шпиона, врага партии и народа» Берии  – в 1953-м. Крушение линкора «Новороссийск» в Севастополе – в 1955-м (на нем служил матросом срочной службы наш сосед Анатолий Воробей, чудом оставшийся в живых). Чтение диктором отрывков «разоблачительного доклада» Хрущева о культе личности на двадцатом съезде партии – в 1956-м. Отстранение от власти антипартийной группы Маленкова-Кагановича-Молотова и примкнувшего к ним Шепилова – в июне 1957-го. Шестой Всемирный фестиваль молодёжи и студентов в Москве – в июле 1957-го. Освобождение от должности министра обороны четырежды Героя Советского Союза, полководца Г.К.Жукова – в октябре 1957-го. Прямой прием из космоса радиопозывных первого в мире советского искусственного спутника Земли – в октябре 1957-го …

Об этих и многих других событиях, к которым тогда было приковано внимание всего мира, мы узнали у себя дома, по нашему радиоприемнику. Надо отдать должное нашему отцу: он всегда  проявлял большой интерес к информации прессы, постоянно следил за событиями в стране и мире. В пятидесятые годы почтальон регулярно приносил в наш дом по подписке центральную газету «Правда», республиканскую – «Колхозная правда» и нашу «районку» – «Колхозник». Мне кажется, никто из односельчан в то время не получал такого количества газет. Ну, разве, только директор нашей школы А.Н.Вахлис, который тоже много читал. Отцовская страсть к чтению прессы, к политическим новостям на всю жизнь передалась и мне самому…

В пятьдесят седьмом по программе электрификации села нашему колхозу выделили дизельную электростанцию. За короткий срок были электрифицированы производственные участки, построены линии электропередач по улицам деревни, подключены к колхозной электросети все дома колхозников, клуб и другие объекты. Одновременно в сельских  домах были установлены радиотрансляционные точки.

Появление электрического света  и радио в крестьянских избах было огромным событием, отмечалось в семьях  как большой праздник. Спустя три года, электросеть в колхозе была реконструирована и подключена к центральным источникам энергоснабжения.

В те годы заметно оживилась культурная жизнь в деревне. По вечерам в ярко освещенный электрическим светом сельский клуб потянулась молодежь. С вводом колхозной электросети в клубе была оборудована стационарная киноустановка. Раньше наше село обслуживали кинопередвижки. Фильмы демонстрировались крайне редко. А теперь кинофильмы почти ежедневно показывал наш односельчанин, киномеханик Женя Басенок: днем – для детей, вечером – для взрослых.

Торжественно отмечались в клубе государственные праздники: день Октябрьской революции – 7 ноября, Новый год, день международной солидарности трудящихся – Первое мая, день работников сельского хозяйства и другие.

При клубе работали сельская библиотека, кружки самодеятельности.  Стали часто проводиться зрелищные мероприятия: концерты, инсценировки, спектакли самодеятельных коллективов. Развлекательным мероприятиям, как правило, предшествовали выступления с лекциями и докладами местных партийных и хозяйственных кадров. Комсомольцы колхоза, педагоги местной семилетки и мы, школьники, были во всех этих мероприятиях самыми активными и деятельными участниками.

Вечерами молодежь собиралась в клубе на танцы. Танцевали под баян, гармошку, радиолу или «под язык». Мне, доморощенному гармонисту, доводилось часами музицировать на этих вечерах. Играть на массовых праздниках, аккомпанировать в концертах самодеятельности.

Между клубом и семилетней школой была оборудована открытая спортивная площадка: турники, брусья, лестницы, шесты и канаты для лазанья, гимнастический бум, волейбольное поле.

Самым популярным и любимым у нас был волейбол. Им увлекались и взрослые, и дети. После работы, в выходные и праздничные дни соревновались волейбольные команды улиц, бригад, соседних деревень. Сборная команда колхоза по волейболу не раз завоевывала призовые места на районных соревнованиях. Главным заводилой всех  «волейбольных баталий» в те годы был молодой бригадир полеводческой бригады нашего колхоза Степан Михайлович Бурба… 

В дни летних каникул большинство из нас, школьников, по сложившейся в каждой деревенской семье многолетней традиции подключались к сезонным работам в колхозе. Так было и до войны. Мой отец рассказывал, что и он  на  каникулах тоже работал в колхозе.

Уже после  четвертого класса летом мне доводилось водить конные упряжки на окучивании картофеля. Позже  сам ходил за конной распашкой, а потом – и за плугом. Не могу передать всех  внутренних душевных ощущений, с которыми мы, дети, выполняли эти работы. Чувства радости и восторга рождались от осознания того, что ты, почти как взрослый, владеешь навыками пахаря, если надо, можешь заменить отца. Мы становились от этого взрослее годами и умом.

В этих моих словах, поверьте, нет ни пафоса, ни преувеличений, ни самолюбования. Современные дети, возможно, рассмеются: нашел, чем хвастаться – умением пахать землю. А тогда этим гордились. Такими были мы, сельские дети, таким было наше время.

В период уборочной страды часто работали на прицепных копнителях неуклюжих самоходных зерноуборочных комбайнов  С-4. Длинными деревянными шестами надо было равномерно раскладывать солому в копнителе. А затем с помощью специального устройства выгружали копну на поле.

Посевы зерновых в те годы не прикатывались. Поля были невыровненными, с многочисленными ухабами, траншеями и окопами от военного времени. Из-за этого бывали частые поломки и  простои комбайна.

– Давай, Микола, дуй в деревню, зови «аварийку», – не раз посылал меня комбайнер Лука Тимохов.

Случалось и мне самому крутить гайки и болты в комбайне. В уборочную страду школьники были заняты на подработке зерна на токах. Перед подъемом зяби и озимым севом очищали поля от соломы. Работали на заготовке силосной массы. Вместе со взрослыми мне не раз доводилось вручную, из лукошка разбрасывать гранулированные минеральные удобрения под посевы кукурузы, собирать зрелые кукурузные початки, выполнять другие нелегкие крестьянские работы. Трудовая закалка летом у каждого из нас, школьников, была довольно приличная.

Особо утомительной была работа на льняном поле. Много летних сезонов вместе с мамой я «вкалывал» на «дялке» льна, закрепленной за нашим двором. Все работы велись вручную: надо было рыхлить почву междурядий, не один раз за сезон пропалывать посевы, очищать их от сорняков. А когда лен вырастал и выбрасывал коробочки с семенами, надо было его вытеребить – извлечь созревшие растения из земли вместе с корнями, расстелить для сушки тут же на поле, а потом подобрать, связать в снопы,  сложить в суслоны и свезти к месту хранения и обмолота. Лен – очень трудоемкая культура!

Представьте: целый день над твоей головой палящее солнце, на открытом пространстве от него никуда не скрыться. По всему телу ручьями течет пот, постоянно хочется пить. Работали босоногими. Все ступни исколоты, щиколотки в кровоточащих ссадинах. Сжав зубы, терпишь все эти муки и работаешь до изнеможения, изредка поглядывая по сторонам, на таких же, как ты, горемык. А  мозг все сверлит одна и та же мысль: а как же моя мама это терпит? А разве ей, женщине, легче? А кто же ей поможет, если не я? И этим вдохновлял себя на работу.

Самой любимой и долгожданной для меня была сенокосная пора. Сенокос был временем особого оживления в деревне. Наблюдался всеобщий подъем, наступало время безудержного веселья, озорства, острословия, шуток, взаимных язвительных насмешек. На лугу всегда были слышны заливистые голоса, веселые песни, озорные частушки. 

Заготовка сена велась на колхозных заливных лугах с первых дней лета. Одна часть сенокосов находилась в трех километрах от нашей деревни, в большой излучине правого берега Днепра, у деревни Мохов. И называлась эта луговая пойма «моховский луг». Преградой к ней были крутой спуск  с высокой прибрежной горы, да неглубокий брод через проток. Другая, основная часть заливного луга была на пойменном днепровском левобережье, вблизи Лоева – «лоевский луг». Сюда перебирались через реку паромом и  на лодках.

Ранним утром все спешили расквитаться со своими домашними заботами, чтобы успеть в назначенное время к отъезду на луг. На сенокос выезжали на грузовых автомобилях, на тракторных прицепах, на телегах, запряженных лошадьми, а то и просто шли пешком. У каждого на плече был свой рабочий инструмент – коса, вилы, или грабли. И неизменный «тормозок» – небольшой узелок с едой. 

На луг выезжали все – и стар, и млад. И каждому находилась работа. Мужчины косили траву. Женщины ее ворошили, сушили и укладывали в копны. Подростки лошадьми стягивали копны на возвышенные площадки, к местам  стогования. Крепкие молодые парни вилами с длинными шестами подавали сено в стога и скирды. Ими «командовали» колхозные ветераны. Их опыт и сноровка позволяли быстро и надежно формировать стога, да так, чтобы сено не замокало и не портилось при длительном хранении.

Опытные пожилые кухарки варили здесь же, на лугу, обед. Всех занятых на сеноуборке колхоз кормил бесплатными обедами. Пища готовилась на костре, на берегу реки. И воду брали речную. Точнее, это был вовсе не обед – с первым, вторым и третьим блюдами. В полевых условиях готовили только один горячий суп или наваристые капустные щи с мясом. Добавку к ним каждый доставал из своего домашнего «тормозка».  

В полдень со всех сторон к «луговой кухне» сходились ватаги косарей и метателей стогов. Съезжались на лошадях подростки. Подруливали на тракторных косилках механизаторы. Длинной вереницей в разноцветных косынках, с озорными припевками подходили к обеденному костру наши колхозные труженицы. Последним прибывал верхом на оседланном рысаке бригадир. Он успевал объехать и осмотреть все луговые участки, за обедом высказывал свои замечания, отдавал распоряжения.

А наши повара уже разливали в алюминиевые миски наваристый картофельный суп с макаронами и большими кусками жирной свинины. Первыми суп с добавками получали косари. Они считались  главными тружениками на сенокосе. После них у обеденного казана выстраивались «стогометатели» и остальные колхозные мужики. Нас, подростков, тоже причисляли к этой привилегированной группе, и это вызывало в наших душах чувства взрослости. Женщины в этой обеденной очереди всегда уступали право первенства мужчинам. Обедали тут же у костра, лежа на примятой луговой траве, в тени под кустами. Мне этот «сенокосный» суп всегда казался самым вкусным, его запах и сейчас памятен.

Короткий послеобеденный отдых. И снова на луг, на работу. Мы, подростки, успевали в перерыве искупаться в реке, нырнуть по нескольку раз с крутого берега в освежающую днепровскую воду.

Моя душа всегда переполнялась необъяснимым восторгом, когда видел длинные людские вереницы, расходившиеся от обеденного костра в разные направления луговых просторов. Вместе со всеми спешил и я на луг. Там до поздних сумерек снова будет кипеть работа.

Два последних года перед окончанием средней школы  работал в сенокосную пору на конных граблях – на «грабалке». В нашей бригаде было два таких агрегата. Один из них доверили мне. Выделили  крупную покладистую кобылу темно-коричневой масти. Правда, кличка у нее была какая-то странная – «Моховлянка». У нас моховлянками называли особ женского пола из соседнего села Мохов. Надо же, и кобылу так называют! Я всегда ласково обходился со своей «партнершей». Не перенапрягал ее в работе. Старался вовремя напоить, распрячь и отправить на отдых, на ночной выпас. «Моховлянка» всегда платила мне «взаимностью».

Мне очень нравилось работать на «грабалке». Это тебе не ручная работа, как у большинства. А особая «машина», каких немного в колхозе. Ты гордо восседаешь на высоком металлическом сиденье. За спиной  двухметровый горизонтальный вал с бесчисленным множеством полукруглых, пружинистых зубьев, с мелодичным звоном подпрыгивающих по травяному полю. По бокам вала два колеса полутораметрового диаметра  с плоскими металлическими шинами. У этого агрегата имелись и свои педали, и рычаги: при их нажатии зубья послушно поднимаются вверх и опускаются вниз, а при необходимости – плотно прижимаются к луговой земле. Все, как у трактора, только тяга конная.

Каждый день на огромных луговых загонах я ворошил своей «грабалкой» подсыхавшие покосы травы, скошенной тракторными косилками или вручную косарями, спрессовывал их в валки. А позже наловчился стягивать сено продольных валков в небольшие кучи. Это ускоряло процесс укладывания его в копны.

За световой день удавалось выполнить работы на довольно больших площадях. Всегда перекрывал установленные дневные нормы. Вечером по дороге домой наш бригадир не упускал случая оценить мои труды публичной похвалой. И в новый сенокосный сезон снова предлагал мне работу на конных граблях.

Однажды после обеда мы разъезжались на свои луговые поля. Пожилой «стогометатель» Михайло Гуньков попросил подвезти его на отдаленную делянку. Я предложил ему сесть на металлическую раму «грабалки», слева от моего сиденья. Михайло уложил свои вилы на раму и уселся сам, взмахнув рукой: «Поехали!».

Видимо, боковым зрением кобыла увидела что-то неладное, необычное и сильно испугалась. Она неожиданно  ошеломленно понеслась, не реагируя на мои дергания за вожжи и попытки ее остановить. «Моховлянка» бежала галопом через овраги и кустарники. Поднятые в верхнее транспортное положение зубья давно упали вниз. Я даже не заметил, когда исчез мой «пассажир».

А кобыла все неслась. Зубья, цепляясь за кочки, беспрестанно подскакивали  вверх и тут же с грохотом падали вниз. На крутом вираже я не удержался в седле и упал под грабельные зубья. От серьезных травм меня спас ивовый куст: зубья зацепились за него и подскочили вверх. Я выкатился из-под «грабалки».

Моя спина кровоточила, горела от множества царапин. Рубашка была изодрана в клочья. Я лег в тень под ближайший стог. Со всех сторон ко мне бежали люди. На своем рысаке прискакал бригадир. С криком и воплями первой подбежала мама. Я успокаивал ее: ведь я же живой, со мной ничего не случилось. А мама долго рыдала, не могла успокоиться, обнимала и гладила меня по голове, как малого ребенка. Этого я со своим юношеским максимализмом перенести уже не мог – кругом же люди! Вырвался из маминых рук и побежал к реке. Все разошлись.

…Михайло Гуньков не получил ни царапины. Он не мог внятно объяснить, что с ним произошло. Я задумчиво сидел на берегу Днепра и не заметил, как подъехал бригадир.

– Отправляйся-ка ты, сынок, домой, передохни,– кивнул бригадир головой в сторону колхозного грузовика, ожидавшего на берегу паромной переправы. А потом с укором окинул своими глубоко посаженными глазами мой внешний вид и без слов передал в мои руки чью-то клетчатую рубашку.

У меня что-то шевельнулось внутри. Эта его душевная забота обо мне показалась такой человечной, такой отцовской, а неожиданные потрясения так накалили мои нервы, что я не выдержал, отвернулся в сторону и тихо заплакал.

– Ну, что ты, Коля, не надо. Это же с любым могло случиться, – успокаивал меня бригадир, прислонив мою голову к своей груди.

Я порывисто обхватил его как самого дорогого человека. Мы долго стояли, обнявшись, на речном берегу. Пока не просигналил грузовик на пароме…

Назавтра я снова работал на лугу, на конных граблях. Только мою «Моховлянку» заменили «Казбеком». И пассажиров на «грабалке» я никогда больше не подвозил.

Ежедневно вечером после работы многие оставались ночевать на лугу. Чаще всего – косари и механизаторы тракторных косилок, подростки, работавшие на лошадях. Косарям надо начинать работу с утренней росой. Из дому к такому времени не успеть. Ну, а  мы, «подрастающая молодежь», должны были заботиться о лошадях. Вечером их надо выгнать на выпас. А рано утром собрать и пригнать к нашему «биваку», к началу рабочего дня, когда из дому на луг прибудет вся бригада.

Тут, у бригадного стойбища, мы устраивали наши «жилища» – шалаши из каркасов лозовых прутьев, обложенных снаружи сеном. Внутри шалашей – мягкая  «сенная постель», уложенная поверх плотного слоя ивовых веток. Укрывались тоже сеном. Вечером ужинали у костра. Перед сном купались в нагревшейся на солнцепеке речной воде. Потом старшие утомленно валились спать на  душистое сено. А  нас, подростков, сон не брал. У нас начиналось самое веселое время – шутки, анекдоты, рассказы у костра о веселых или жутких историях.

Укладывались спать поздно. В шалашах оказывалось множество комаров и мошек. Приходилось еще долго выкуривать кровососов. Не скоро удавалось угомониться. Но в этом и  были особые прелести шалашной жизни на луговом сенокосе, где нет родительского глаза, окрика старших. Я всегда норовил остаться на ночлег на лугу…

После продолжительных летних каникул очень не хотелось возвращаться в стены школы, снова садиться за парту, браться за учебники. Но куда денешься – вновь окунался в рутинную школьную жизнь.

В марте пятьдесят восьмого меня приняли в комсомол – в ряды Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодежи.  Я давно ждал и хотел этого. В нашем классе я был последним, кто не носил комсомольский билет и комсомольский значок. Меня это очень сильно расстраивало. Ну, чем я хуже других? Виной всему была моя метрика о рождении. Пока мне не исполнилось положенных четырнадцати уставных лет, меня в члены ВЛКСМ принять не могли.

При приеме пришлось заполнять развернутую анкету. В ней вначале надо было написать заявление с указанием мотивов вступления в ВЛКСМ.  На обратной стороне анкеты требовалось назвать фамилии двух рекомендующих  комсомольцев, а также решение первичной комсомольской организации о приеме, подтвержденное подписью ее секретаря. «Учил» Устав ВЛКСМ, права и обязанности членов комсомола. Тренировался в ответах на вопросы, которые могут задать мне в райкоме комсомола.

Меня подключили к сборной группе учеников разных классов нашей школы, направлявшейся в райком комсомола. Сопровождала нас старшая пионервожатая Лена Мельник – девушка бойкая и  шумливая. Она привела нас в двухэтажное здание, которое находилось в двухстах метрах от нашей школы. Здесь по одному вызывали в угловую комнату на первом этаже, в которой заседало бюро райкома комсомола. Нам задавали вопросы, высказывали пожелания, давали наказы, объявляли о принятом решении.

Точно не помню, кажется, никому из нашей школьной группы в приеме в комсомол  тогда не отказали.  После перерыва торжественно вручили комсомольские билеты и значки. Комсомольский билет был первым моим личным документом. Таким долгожданным и желанным. Он был с моей фотографией, заполнен на двух языках – русском и белорусском. На обложке – силуэт В.И.Ленина и изображения наград комсомола.

В тот день после вручения билета  я беспрестанно вытаскивал его из кармана, с удовольствием разглядывал. Грезил, каким буду комсомольцем. Мечтал быть таким, как Павка Корчагин. Потом ходил следом за нашим комсоргом Пашей Карась и требовал от нее комсомольских поручений. Как и все в нашем классе, платил комсомольские взносы – двадцать копеек в месяц. И теперь уже полноправно присутствовал на собраниях комсомольцев класса и школы. 

В апреле шестидесятого  получил еще один важный свой документ – паспорт гражданина СССР. Сколько мне, жившему на селе и родом из семьи колхозников, довелось потратить сил, времени и нервов, чтобы собрать в разных инстанциях  необходимые справки для получения  паспорта – всего теперь не вспомнить и не рассказать.

Положением о паспортах, утвержденным Советом Министров СССР 21 октября 1953 года, был определен перечень местностей, в которых граждане были обязаны иметь паспорта. Кроме городов, районных центров и посёлков городского типа паспорта вводились для рабочих и служащих, проживающих на селе, включая работников совхозов, транспорта и новостроек. Всем другим категориям сельского населения документов, удостоверяющих их личности, не выдавали. Они начали получать паспорта только с 1974 года. А с 1935-го по 1974-й годы сельские жители фактически были привязаны к своему колхозу и месту жительства. Лишенные документов, они не могли покидать свое жилье более чем на 30 дней. При краткосрочном выезде, к примеру, в служебную командировку, требовалось получение специальной справки в сельсовете. Это были явно дискриминационные административно-правовые условия, в которых находились сельские жители не одно десятилетие.

Паспорта нам, группе учеников старших классов, вручал в школе начальник паспортного стола районного отдела милиции. С поздравлениями и наказами выступали учителя,  ветераны войны, комсомольские работники района. Я был чрезвычайно рад получению паспорта. Это облегчало мне подготовку необходимых документов для поступления в вуз, открывало возможности свободного передвижения по стране, при выборе своей дороги в жизни…

Завершалась моя учеба в школе. В нашем десятом «р»  к концу учебного года осталось девятнадцать человек – семь мальчиков и двенадцать девочек. С восьмого класса за три года «отсеялось»  девять учеников. Разные были причины «отсева». В основном, сложные материально-бытовые условия, потеря интереса к учебе, неуспеваемость.

К этому времени я твердо решил: буду поступать в педагогический. Старался учиться, чтобы с хорошими оценками закончить десятый класс. Весь июнь сдавали выпускные экзамены. Тогда  за курс средней школы надо было сдавать экзамены по всем основным предметам:  русскому и белорусскому языкам и литературе (письменно и  устно),  иностранному языку, алгебре, геометрии, физике, химии, биологии,  истории, географии. В моем аттестате по четырем дисциплинам были «четверки»,  по остальным – «пятерки». С учетом непростых условий учебы эти мои школьные «успехи» родители оценивали высоко.

Особой торжественности при вручении нам  «аттестатов зрелости» не было. Во всяком случае, в моей памяти это событие осталось как рядовое. В той же комнате, в которой мы сдавали выпускные экзамены, поочередно состоялись собрания наших классов «р» и «б». Наши «классные» –  учитель немецкого языка Николай Яковлевич Коледа и учитель химии Андрей Александрович Колосовский вручили нам документы об окончании средней школы. Произнесли будничные речи, пожелали успехов в жизни и простились с нами. Простились, как оказалось, навсегда. С ними мы больше не виделись, хотя и собирались потом на встречи одноклассников не раз.

Спустя пятнадцать лет, мне довелось работать в обкоме партии вместе с бывшим директором нашей школы Олегом Сергеевичем Успенским. Однажды я с укором вспомнил ему, как невнимательно отнеслось руководство школы к нам,  выпускникам. Он не стал возражать против этого и принял вину на себя.

– Я готовился к переходу на другую работу, был поглощен проблемами собственного трудоустройства. Мне тогда было не до выпускников, – оправдывался Успенский. 

Наши учителя отказались от приглашения отметить окончание школы вместе с нами за праздничным столом. Его мы готовили вскладчину, втайне от школьного начальства. Пришлось «выпускной бал» проводить без своих наставников в доме нашей одноклассницы Ларисы Крамар. Веселье, песни, тосты, взаимные пожелания за столом продолжались до самого рассвета. А потом кто-то бросил клич: «Пойдемте, Днепру поклонимся!».

Мы долго бродили ранним утром по высокому правому берегу реки. Сначала все вместе, потом небольшими группами, а затем парами.  Словно  прощались со своей юностью и  друг с другом.

С необъяснимым трепетным волнением впервые я держал под руку девушку, свою одноклассницу Эммилию Лейтер. Испытывал большую робость перед ней, стыдился своей неуклюжести. В нашем классе Эмма сидела за партой впереди меня. С ней мы постоянно общались на уроках, привычно шутили на переменах. В то рассветное утро она предстала в моих глазах  взрослой, миловидной девушкой, с открытым взором и самостоятельными суждениями о жизни, о нашем будущем. Мы обещали друг другу не терять связей, поддерживать дружбу. По требованию Эммы я даже поклялся ей в этом. К сожалению, после того раннего июльского рассвета в шестидесятом мне в жизни больше не довелось встретиться с Эммой. Не получалось и наладить переписку с ней. Да и мои одноклассники при встречах зачастую располагали крайне скупой информацией о ее жизненной судьбе.

Пришел домой после «школьного бала» около  полудня. До самого вечера отсыпался. А вечером упаковывал документы для отправки в институт. Утром отнес пакет на почту. А потом целый день бродил, как неприкаянный. В школу идти больше не надо, она окончена, она позади. А что меня ждет впереди? Правильно ли я выбираю свою дорогу в жизни? Мое ли это дело – профессия педагога? Эти мысли мучили меня целый день. А назавтра со своими раздумьями решительно покончил. Снова уселся за учебники: надо готовиться к вступительным экзаменам в институт…

*       *       *

По  пути  становления

После томительных дней ожидания  получил, наконец, от нашего деревенского почтальона конверт с фиолетовым штампом на месте адресата отправителя. Это было извещение приемной комиссии Гомельского пединститута. Из него следовало, что мои документы в институте получены, и я допущен к конкурсным вступительным экзаменам. Очень обрадовался этому долгожданному листку.

Долго собираться в дорогу не пришлось – я давно к этому готовился. Взял потертый отцовский чемоданчик, уложил в него нужные книги,  запасную пару нижнего белья, гостинцы, приготовленные мамой для семьи брата. И с рассветом отправился пешком, привычной дорогой в Лоев, на автобус, который должен доставить меня в областной центр.

Отец заранее договорился с братом моей матери, моим дядей Михаилом, жившим в Гомеле, чтобы тот приютил меня у себя на время сдачи вступительных экзаменов. А может, и на будущее, если меня зачислят в институт. Отец был уверен, что я поступлю в вуз, и рассчитывал наперед. А я сильно волновался и сомневался – сказывался горький урок неудачи с поступлением в Гродненское музпедучилище.

В Гомель добирался на стареньком автобусе «ЗИС». Двигатель в нем был справа от водителя, его отделяла  от пассажирского салона стеклянная перегородка. Шум от мотора, тепло и едкий дым, жуткий летний зной. Автобус следовал по ухабистой грунтовой дороге, через все населенные пункты,  расположенные на нашем  маршруте. В каждой деревне останавливался – к нам все добавлялись и добавлялись пассажиры. Водителю надо было получить с каждого плату за проезд, выписать пассажирский билет. Это отнимало у него уйму времени. Два раза останавливались, чтобы долить холодной воды в закипавший радиатор. Дорога казалась мучительно долгой.

Пополудни наш автобус, до отказа набитый пассажирами, натужно ревя, прибыл, наконец, в Гомель. Восемьдесят два километра, которые разделяют Лоев от Гомеля, мы преодолели немного-нимало почти за пять часов.

Раньше я редко покидал свою деревню. Впервые самостоятельно уезжал в большой город. Мама напутствовала:

– Будь, сынок, смелее и внимательнее в городе. Знай: язык до Киева доведет!

С большим трудом с помощью «киевского языка»  разыскал в Гомеле улицу Подгорную – пыльную булыжную мостовую с крутыми спусками и подъемами, петляющую между одноэтажными деревянными домами и кирпичными административно-хозяйственными постройками. Медленно плелся по Подгорной. Отмечал про себя: вот каскад высоких железобетонных хранилищ элеватора. На его строительстве после войны работала сестра моего отца Ксения. А это речной порт, в котором не одну навигацию и не одну зиму  провел отец. А это проходная судостроительно-судоремонтного завода. Так вот где выпускаются быстроходные тридцатиместные теплоходы «Беларусь» на подводных крыльях и речные катера-такси! Позднее узнал: Подгорная – это «улица под горой»,  под высоким правым берегом реки Сож. Так ее нарекли еще в древности. Это одна из самых старых улиц Гомеля.

В конце улицы за деревьями отыскал небольшой двухэтажный домик с одноэтажной пристройкой. В самой пристройке размещался штаб военизированной охраны. А жилой домик был с одним подъездом и четырьмя коммунальными квартирами – по две на этаже. В одной из них и жила семья моего дяди. Сам он был бойцом «воохра», посменно стоял в карауле с карабином, охраняя завод или порт. А  его миловидная, энергичная и общительная жена с редким именем Ева работала на судостроительно-судоремонтном заводе.

Поднялся на второй этаж, открыл дверь в квартиру. В ней проживали три семьи. У дяди тогда было двое детей дошкольного возраста – Люда и Саша. Его семья занимала просторную угловую комнату с высоким потолком и двумя окошками – одно выходило во двор, а другое упиралось в крышу одноэтажной пристройки. В глубине комнаты справа от входа – небольшая дверь в кладовую.

Меня радушно встретили, накормили. Долго расспрашивали о жизни в деревне, о здоровье родных. Вечером дядя открыл дверь в кладовую и показал мне место для сна.

В маленькой коморке с серой побелкой стен, без окна и вентиляции, размером один метр в ширину и два – в длину, стояла узкая железная кровать. У изголовья рядом с ней была втиснута маленькая тумбочка, выкрашенная половой темно-коричневой краской. С потолка низко свисал на скрученном двухжильном проводе черный пластмассовый патрон с тускло горящей электрической лампочкой, забрызганной побелкой. Дядя успокоил меня – завтра он принесет самодельный патрон, в который можно вставлять штепсельную вилку и включать настольную лампу.

Я был безмерно рад, что у меня есть свой угол, своя кровать. Быстро выложил  книги в тумбочку, задвинул чемодан под кровать и испробовал ложе – оно оказалось жестким – под сплющенным ватным тюфяком были доски. Все соответствовало моему аскетичному деревенскому быту: керогаз – на кухне, холодная вода – в колонке во дворе, «удобства» – там же, горячий душ – на территории завода, за проходной. Утомленный дорогой и дневным зноем, в вечернюю прохладу я быстро уснул.

Назавтра подробно расспросил своих хозяев, как найти  дорогу в институт, и зашагал по «улице под горой». Шел медленно, оглядываясь по сторонам. Приметил справа известный по надписям на конфетных обертках кондитерский комбинат «Спартак». Пересек улицу Советскую, затем улицу Песина и вышел на улицу Кирова. Брел по ней долго и неуверенно. Стал уже сомневаться, не заблудился ли я: узкая булыжная мостовая,  с обеих сторон частная застройка,  сплошные одноэтажные деревянные дома. А где же четырехэтажный корпус института? Наконец, между крыш приземистых домов справа мелькнуло высокое кирпичное здание. Решил – это и есть институт.  И ускорил шаг.

Моему взору в глубине за небольшим зеленым сквериком открылось четырехэтажное здание  со сложной архитектурой в стиле неоклассицизма – с длинной колоннадой,  большими арками, многочисленными лепными украшениями по фасаду.  Вдоль асфальтной дорожки, ведущей к главному входу, невысокие постаменты слева и справа. Странно, почему-то на левом постаменте стоит памятник Ленину, а правый пуст? Мелькнула догадка: видимо, после двадцатого съезда партии ниспровергли памятник Сталину. Моя догадка  потом подтвердилась – постамент пустовал уже три года. Шутники не раз позировали на нем в образе «вождя народов».

Открыл дверь главного входа и попал в огромный вестибюль. А дальше ступени вели на второй этаж. На фронтальной стене первого этажа висел большой стенд с названием «Они учились в нашем институте». Любопытно, кто же здесь до меня учился?

С радостью обнаружил на стенде знакомые фамилии. Бывший учитель Козерожской семилетки, а теперь – белорусский писатель и публицист Михаил Петрович Даниленко. Уроженец Лоевщины, секретарь Минского горкома партии Илларион Мефодьевич Игнатенко. Бывший заведующий Лоевским районо, доцент кафедры педагогики и психологии пединститута Иван Федорович Харламов…

Про себя с удовлетворением подумал: не зря я выбрал Гомельский пединститут, если в нем учились такие именитые люди. По стрелкам, указывающим, где находится приемная комиссия, поднялся на четвертый этаж. У секретаря комиссии получил свой экзаменационный лист и бумажку с графиком сдачи вступительных экзаменов.

Огляделся – в комнате было полно народу. Мое внимание привлекли появившиеся в дверях два парня в солдатской форме, плотного телосложения, с залысинами на головах. Они  подошли к секретарю приемной комиссии и стали настойчиво ее  допрашивать. Прислушался к их разговору. Солдаты спрашивали о количестве абитуриентов, подавших заявления на их факультет, о численности принимаемых на первый курс, о льготах для военнослужащих, уволенных в запас.

Когда я понял, что это мои соперники на вступительных экзаменах, решил с ними познакомиться.  Подошел и весело им представился. Они с такой же залихватской веселостью, по-военному, синхронно приложив руки к фуражкам и щелкнув каблуками сапог, отчеканили: «Старший сержант Иван Демин», «Сержант Василий Дружков». Мы одновременно дружно загоготали. Эта простота общения  и смех нас быстро сблизили. Через несколько минут мы уже знали всё друг о друге.

Иван Демин был родом из Буда-Кошелевского района. До армии окончил десять классов и заводское техническое училище, успел немного поработать на «Гомсельмаше». Отслужил армию и хочет воспользоваться при поступлении в вуз льготами для военнослужащих, увольняемых в запас. Ему надо сдать экзамены хотя бы на «тройки»,  и он пройдет вне конкурса.

Вася Дружков оказался веселым и озорным парнем. Он  пишет короткие сатирические эпиграммы. Родом из Чечерского района. У него такие же планы, как и у Демина.

Мы решили держаться на экзаменах вместе. Когда узнали, что на нашем факультете конкурс абитуриентов  шесть человек на одно место, мне стало грустно.

– Не грусти, Коля. На филфаке конкурс двенадцать человек. А у нас в два раза меньше. Прорвемся! – успокаивал меня Демин. Я кивал ему в ответ, а сам оставался с кислой миной на лице. Дома подолгу размышлял: почему у нас такой высокий конкурс? Ответа не находил. И только через много лет понял, почему. Высших учебных заведений в те годы в нашей республике, да и по всей стране было мало. В несколько раз меньше, чем в нынешнее время. К примеру, в Гомеле сейчас вузов в три раза больше, чем было в шестидесятом. И планы набора студентов тогда  были небольшими. А вот желающих поступить в вузы было много. Документы подавали не только «отличники» и «хорошисты», но и «троечники». Отсюда и высокий конкурс среди абитуриентов.

Возможно, я привел не все исчерпывающие аргументы, объясняя эту проблему. Но в одном твердо уверен: тяга к учебе, к знаниям в те годы у нашей молодежи была высокая.

Первым вступительным экзаменом было сочинение по русскому и белорусскому языкам и литературе. Писали мы его все вместе в читальном зале институтской библиотеки на первом этаже. Окинул взглядом зал – такое огромное количество корпевших над своими «литературными творениями» я видел впервые. Оно вызывало восторг и удивление. Но восторгаться некогда. Надо самому  сосредоточиться и «сочинять».

Выбрал «вольную» тему. Мне она предоставляла больше свободы в рассуждениях и текстовых конструкциях. Можно избегать слов, в безошибочном написании которых сомневаешься, уходить от предложений со сложной пунктуацией. Не надо придерживаться утвердившейся в литературе догматичной канвы об «образах» и «типичных представителях».

Завершив сочинение, проверил его и сдал преподавателю вместе со своим экзаменационным листом.  А назавтра получил лист и обнаружил в нем напротив слова «сочинение» непривычную для себя вузовскую оценку «хорошо». Был обрадован и расстроен. У Ивана и Василия стояли оценки «удовлетворительно». Но им и «тройки» для поступления достаточно. А мне, вчерашнему выпускнику, без всяких льгот, хватит ли этого балла, чтобы стать студентом? Три последующих устных экзамена сдал на «отлично».

Перед отъездом домой мы втроем решили поинтересоваться у председателя приемной комиссии Дмитрия Андреевича Леонченко, есть ли у нас шансы быть зачисленными в институт. Он машинально резко и коротко ответил: «Ждите вызова». А потом, поймав наши хмурые взгляды, заглянул в какой-то список и вслед нам с улыбкой добавил: «У вас, молодцы, шансы самые хорошие. Считайте себя студентами». Мы инстинктивно вскрикнули от радости.

Домой возвращался на таком же автобусе «ЗИС». Обратная дорога мне уже не казалась длинной и утомительной. Все мои помыслы были о неизвестном будущем. Дорогой мечтал, строил жизненные планы. Так незаметно и добрался до села Мохов. А от него до моих Козерог рукой подать…

Всю третью августовскую декаду с большой тревогой ждал сообщения из института. Результаты сдачи вступительных экзаменов и авторитетное заверение председателя приемной комиссии, конечно, вселяли надежду. Но все равно душу точил «червь сомнения» – а вдруг какие-либо обстоятельства помешают моему поступлению.

Тем не менее, для себя решил: буду готовиться к отъезду в Гомель. Сразу обнаружилось, что у меня нет приличной одежды. Отец долго и скрупулезно перебирал мои старые вещи, всеми способами пытался убедить меня, что их можно еще носить. А я стоял на своем: это поношенное тряпье сделает меня посмешищем в студенческой среде.

С получением извещения о моем зачислении в институт и под давлением матери отец сдался – решился-таки купить сыну-студенту обнову. Пришлось ему раскошелиться на дешевенький темно-синий костюм в крупную полоску, серую рубашку и черные туфли на толстой  микропористой подошве. Подходящего демисезонного пальто в нашем райцентровском универмаге не нашлось. Договорились поискать его в Гомеле.

Помню, в один из своих приездов в Гомель отец привел меня в центральный универмаг на углу Советской и Ланге. Там мы долго примеряли разные пальто из грубого сукна. Отец принудил меня взять пальто «на вырост».

– Это такая вещь, которую тебе придется носить долго, – бубнил он. – А ты вырастешь, и пальто скоро окажется тесным.

Когда я показал покупку своей хозяйке Еве, та всплеснула руками:

– Господи, да оно же на три размера больше, чем тебе надо. Как вы могли купить такое?

Эту ее оценку я хорошо запомнил. В один из воскресных дней, когда дома никого не было, взял  большие ножницы и укоротил ими пальто по длине. Завернул нижний край и прострочил его на швейной машинке хозяйки. А из отрезанного куска сшил широкий, модный в то время пояс. Короткое, широкое в плечах, с модным поясом мое пальто было похоже на одеяние стиляг того времени, вызывало у многих интерес и вопросы –  где достал?..

Начались занятия в институте. Первые знакомства с однокурсниками, преподавателями, факультетским начальством. Первые лекции на курсовом потоке. Все оказалось совершенно непохожим на учебу в школе. Классно-урочная система в школе дает возможность учителю каждодневно контролировать знания учеников. Хочешь–не хочешь, а вынужден брать учебник в руки перед уроком. А здесь, в вузе, все по-другому. Все отдано на откуп самому студенту, рассчитано на его добросовестность и прилежание. Можно весь семестр ничего не делать, а потом «отстреляться» на экзамене  за пятнадцать-двадцать минут. Но знаний от этого не добавится.

Нет, мне это не подходит. Моя цель – получить в институте хорошую теоретическую и профессиональную подготовку. А этого можно достичь только одним – каждодневно «грызть науку», систематически работать над собой. И я настраивал себя: буду регулярно заниматься в библиотеке, в читальном зале, штудировать литературу, просматривать  конспекты. Основательно готовиться к семинарским и практическим занятиям. И этот свой внутренний обет старался не нарушать все годы учебы в вузе.

На собрании первокурсников узнал, что по итогам вступительных экзаменов мне в числе немногих назначена стипендия – 220 рублей в месяц. «Это только на первый семестр, – пояснял декан факультета Яков Игнатьевич Михалап. – А потом все будет зависеть от результатов вашей учебы».

Было оглашено распоряжение декана о назначении старост групп. Старостой потока был утвержден  коммунист Иван Демин. Меня на собрании комсомольцы избрали  комсоргом первого курса.

Декан сообщил, что наш институт располагает небольшим студенческим общежитием. Условия проживания в нем не самые лучшие – в каждой комнате по девять кроватей. Первому курсу в общежитии выделено всего  пять мест – для студентов из малообеспеченных семей. Заявления о предоставлении общежития надо подавать в студенческий профком. Декан утешил нас: строится большое пятиэтажное общежитие на улице Советской. В нем хватит мест всем желающим.

Стало ясно: в этом году у меня нет шансов заселиться в общежитие. Придется довольствоваться дядиной кладовой. Демин сообщил мне, что и он по совету старшекурсника Виктора Язотченко снимает кровать в частном доме.

Первый семестр в институте проскочил оглушительно быстро. Незаметно подоспела сессия – время сдачи зачетов и экзаменов. Мое усердие в семестре было вознаграждено – я вовремя сдал все зачеты, на всех экзаменах получил оценки «отлично». По этим результатам мне назначили повышенную стипендию – с двадцатипятипроцентной надбавкой. Я заранее подсчитал – буду получать двести семьдесят пять рублей. Но стал получать двадцать семь рублей пятьдесят копеек.

С первого января 1961 года в стране неожиданно была объявлена денежная реформа.  Мы думали, что это безобидная операция: в обращение выпустят новые денежные знаки, масштаб денежной единицы повысят в 10 раз – и все обойдется. На самом деле оказалось, что денежная реформа для каждого имела серьезные негативные последствия. Не зря бессменный с 1938 года «сталинский» министр финансов СССР А.Г.Зверев, проводивший предыдущую денежную реформу 1947 года, из-за несогласия с планом «хрущёвской реформы» вышел в отставку.

В чем была проблема реформы денег 1961 года? При ее проведении, видимо, забыли азбуку экономической науки: деньги – это общественные отношения, а денежные знаки – долговые обязательства Госбанка. Им можно верить и не верить, требуя более “твердую валюту”.

Государство могло заменить 10 старых рублей одним новым только при выплатах государственным рабочим, служащим, нам, студентам. Могло оказать свое влияние при установлении цен в государственной и кооперативной торговле. А в остальном оно было не властно.

Крестьянин, получавший доходы от своего приусадебного участка  и от продажи товаров на колхозном рынке, мог и не согласиться с новым курсом рубля. Так оно и вышло на самом деле.

Цены колхозного рынка в 1960 году по опубликованным данным были ниже довоенных – 97 процентов. После денежной реформы они резко возросли. В 1963 году их рост составил уже 18,5 процента.

«Хрущевская» борьба с личным подсобным хозяйством внеэкономическими, административными методами привела к сокращению объема продажи товаров на колхозном рынке. В 1960 году колхозный рынок поставлял городскому населению в целом по стране 13,9 процента продовольствия. В основном – в мелкие и средние города. В последующие годы этот объем резко сократился.

Уменьшение продажи продуктов питания на колхозном рынке и сама денежная реформа привели к росту цен. К примеру, один стакан семечек подсолнуха на рынке в Лоеве до реформы стоил пятьдесят копеек, а в 1961 году – уже  двадцать копеек новыми деньгами. Цена возросла в четыре раза. 

А вот другой пример. После занятий в институте я частенько обедал в столовой судостроительно-судоремонтного завода. Мне нравилось здесь разнообразие блюд, качество их приготовления, и главное для студента – низкие цены. Мой обед стоил три – не более пяти рублей, если брал бокал полюбившегося мне разливного жигулевского пива. За десять рублей мог обедать два-три дня. После денежной реформы мне не удавалось в этой столовой укладываться в один рубль за обед даже при самом скромном наборе блюд, без пива. Рост цен составил реально более двух раз.

В результате «хрущевской» денежной реформы произошло фактическое обесценивание денежных знаков. Оно вызвало не только затяжной процесс роста всех видов цен, но и вынужденное повышение оплаты труда. Неизбежно стали возникать многие экономические проблемы в стране – падение темпов роста общественного производства, снижение его эффективности.

Мы пытались выяснить эти проблемы на лекциях и семинарских занятиях по политической экономии. Преподаватели Н.Я.Богданова, В.Е.Брит зачастую увертывались от наших нелицеприятных и прямых вопросов, от объективного анализа и оценки проводимой в стране денежной реформы. Их можно было понять – не хотели иметь дело с парткомом института.

Помню, дореформенные купюры за их крупный размер называли «сталинскими портянками», а пореформенные деньги за их малую величину, сопоставимую с конфетной обёрткой, нарекли «хрущёвскими фантиками»…

После запуска в пятьдесят седьмом первого в мире советского искусственного спутника Земли произошло новое событие, потрясшее всю планету. 12 апреля 1961 года успешно стартовал советский космический корабль с человеком на борту. В эфире прозвучал уверенный голос Юрия Гагарина: «Поехали!» После 108 минут полета Гагарин покинул спускаемый аппарат и благополучно приземлился на парашюте.

Помню улицы Гомеля в тот апрельский солнечный день. Они были заполненные людьми, было много молодежи, школьников. Все радовались, обнимались, поздравляли друг друга. Звучала бравурная музыка. По радио бесконечно передавали доклад Гагарина Хрущеву о завершении полета в космос.

Вместо занятий  мы смотрели в актовом зале института многочасовую трансляцию по телевизору проезда Гагарина из Внуково на Красную площадь. В аэропорту первого космонавта Земли встречали все члены Президиума ЦК КПСС во главе с Хрущевым. Выйдя из самолета, Гагарин отдал рапорт Хрущеву. А тот обнял и расцеловал его. Затем в открытой машине Гагарин, его жена Валентина и Хрущев направились в Москву. По пути их встречали сотни тысяч москвичей и гостей столицы.

Радость, вызванная сообщением о полете советского человека в космосе, была всеобщей и искренней. Юрий Гагарин стал любимцем не только в нашей стране, но и во всем мире. Мне, первокурснику, тогда представлялось, что это событие ставит нашу страну в ряд самых передовых стран мира. В душе крепли любовь к Родине, гордость за ее достижения. Такие чувства испытывал не  я один. Горячим патриотизмом была пропитана вся тогдашняя жизнь советских людей.

В мои студенческие годы серьезный след в настроениях, увлечениях, вкусах и нравах оставил шестой Всемирный фестиваль молодёжи и студентов. Он состоялся в июле пятьдесят седьмого в Москве и был самым массовым за всю предыдущую десятилетнюю историю фестивального движения.

Во всех смыслах фестиваль стал значимым, взрывным событием для советских юношей и девушек. Молодежный форум пришёлся на середину «хрущёвской оттепели». Он запомнился своей открытостью. Приехавшие 34 тысячи иностранцев из 131 страны мира  свободно общались с москвичами. За две фестивальные недели было проведено свыше восьмисот мероприятий.

Символом фестиваля стал Голубь мира, придуманный Пабло Пикассо. Плакаты и панно с Голубем мира многие годы были самыми распространенными украшениями советских городов, в том числе и нашего Гомеля. 

Я поступил в институт, спустя три года после московского фестиваля. Но его мощное влияние на нашу студенческую жизнь не ослабевало. Один из фестивальных конкурсов «Клуб веселых и находчивых» стал постоянной передачей на центральном телевидении. Он положил начало массовому движению КВН по всей стране.

В нашем институте «клуб веселых и находчивых» сводил на сцене команды  факультетов и курсов. Периодически устраивались встречи команд КВН нашего педагогического и соседнего  института железнодорожного транспорта. Мне самому довелось не раз участвовать в этих веселых и азартных мероприятиях.

Во время фестиваля многие советские люди впервые увидели иностранцев, через них познакомились с западной модой и музыкой. Среди молодежи, особенно студенческой, началось повальное увлечение американским рок-н-роллом, твистом. Стала распространяться мода на короткие прически типа «ежик» или длинную завивку, похожую на львиный загривок, на джинсы, кеды и игру в бадминтон.

После московского фестиваля и в Советском Союзе появились «стиляги». На Западе они уже давно заявили о себе. У нас «стиляги» носили все импортное: твидовые пиджаки, брюки «дудочки» или брюки «клеш». Любые отступления от традиционной одежды зачастую причислялись к стиляжничеству, воспринимались с осуждением.

Помню, на первом курсе я приехал домой в светло-серой кепке из ратина и голубой тенниске с изображением на ней раскрытых зонтиков и пальм. В нашей деревне все носили темные кепи-восьмиклинки и традиционные клетчатые рубашки. Мои кепка и тенниска были вызовом местной моде.

Первым на меня обрушился отец:

–  Зачем ты напялил на голову этот «еврейский чепец»?

За цветастую тенниску в нашем клубе меня вслух презрительно называли «стилягой». Приходилось оправдываться: «Я же ношу изделия наших швейных фабрик. Скоро и вы такое наденете, потому что ваши «восьмиклинки» перестанут выпускать». Так оно и вышло. Уже через год мой отец с удовольствием носил  мою светло-серую полосатую кепку. Я не раз над ним подтрунивал.

В те годы средства советской пропаганды со всей силой обрушивались на стиляг «за бездумное подражание западной моде». Их высмеивали карикатуристы в журналах «Крокодил» и «Вожык». Их преследовали органы КГБ «за вызов нормам социалистического общежития и коммунистической морали», «за идеологические шатания», «за низкопоклонство перед Западом», «за восхваление буржуазной демократии и образа жизни».

Некоторых стиляг «за подозрительные связи с иностранцами» исключали из вузов и комсомола. В связях с иностранцами был уличен в то время и наш бывший одноклассник, студент Белгосуниверситета Николай Козерожец. Он окончил Лоевскую десятилетку с  серебряной медалью. В школьной среде отличался некоторой заносчивостью, независимыми взглядами,  хорошей подготовкой и разносторонними интересами к наукам. Был одним из лучших шахматистов в школе,  не раз побеждал на районных и областных  шахматных олимпиадах.  После школы поступил на факультет физики БГУ.

Не думаю, что Николая увлекали западная мода и стиляжничество. Проблемы у него были  другие. Он попал в поле зрения органов госбезопасности за то, что у него обнаружили иностранную литературу антисоветского содержания. Он был уличен в негативных публичных высказываниях о социализме, государственной власти и советском образе жизни. К его делу были приобщены документы о его близких родственниках, привлеченных в свое время к уголовной ответственности за пособничество немцам в годы Великой Отечественной войны. Николай Козерожец был отчислен из Белгосуниверситета с последнего пятого курса.

Меня вновь свела с ним судьба через десять лет после окончания школы. И снова в Лоеве. Николай только что вернулся из армии. Рассказывал, что после исключения из университета был призван на службу в Советскую Армию. Два года служил в войсках, обслуживавших ядерный полигон на Новой Земле. Жаловался на суровый арктический климат северного архипелага, холодную продолжительную зиму с сильными ветрами. Мне он показался замкнутым, обозленным на людей. Видимо, сказывалась обида за свою судьбу.

Постепенно жизнь его налаживалась. Он поступил на третий курс в вуз строительного профиля, работал в Лоевской межколхозной строительной организации, потом в группе архитектора при райисполкоме. Обрел семью, у него заметно прибавилось жизненного оптимизма. К сожалению, в самом расцвете сил Николая Федоровича Козерожца не стало…

С начала шестидесятых в нашу жизнь стало активно входить  телевидение. В Советском Союзе к этому времени оно приобрело статус Всесоюзного. В шестьдесят втором на телевещании возникает новое направление – космическое, когда с борта космического корабля Восток-3 был получен первый репортаж. Примерно в это же время телекомпании СССР начинают обмен информацией с другими странами.

Одновременно с развитием телевидения и с его помощью огромную популярность в стране приобретают хоккей, фигурное катание, спортивные танцы на льду и другие яркие спортивные состязания. На телеэкранах в начале шестидесятых появились чемпионаты мира по хоккею и фигурному катанию. Из года в год на них побеждали советские спортсмены. В шестьдесят третьем сборная Советского Союза по хоккею стала чемпионом мира и продержалась на этом пьедестале в течение девяти лет, одерживая победу за победой на крупнейших мировых турнирах. Это еще более повышало наш интерес к телевизионным трансляциям и к самому хоккею.

Улицы городов в то время буквально вымирали. Миллионы людей были прикованы к экранам телевизоров.  Трудно было найти человека, кому незнакомы были тогда имена Белоусовой и Протопопова, Пахомовой и Горшкова, Родниной и Зайцева, братьев Майоровых или Рагулина. А спортивный комментатор Николай Озеров был настоящим любимцем всей нашей великой страны. Его крики «Г-о-о-л!» во время трансляций повергали всех нас в неописуемый восторг, заражали неистребимым азартом и любовью к спортсменам и спорту.

Не забуду забавный случай, произошедший вечером в переполненном «красном уголке» нашего старого студенческого общежития на улице Песина. Шла трансляция матча чемпионата мира по хоккею. Казалось,  к экрану этого телевизора припал весь наш институт. Люди сидели на стульях и столах, стояли в проходах, лежали на полу. Кто-то отчаянный даже взобрался на книжный шкаф, стоявший позади у стены. Когда Озеров во время репортажа крикнул свое знаменитое  «Г-о-о-л!», все, как по команде, вскочили с мест и восторженно закричали. В это время фанерный верх высокого полупустого шкафа, закрытого снаружи на небольшой навесной замочек, неожиданно ломается, и сидевший на нем грузный юноша проваливается внутрь. Все дружно поворачивают головы назад. Изнутри шкафа раздается настойчивый стук и мольба «Откройте!». И тут же оглушительный  всеобщий смех. А потом писклявый ответ шутника: «Посиди там, дорогой, до полной победы!». Снова взрыв смеха…

Спорт всем нам нравился, телевизор его рекламировал. Началось повальное увлечение хоккеем, катанием на коньках. На Гомельщине, как и в других регионах, по инициативе и при активном участии населения стали сооружать «хоккейные коробки», заливали катки во дворах, возле общежитий, при школах, домах культуры и клубах, в парках и других массовых местах. Подводили к ним электроосвещение, развешивали усилители музыки.

На этих открытых ледовых площадках молодежь и многие из старших поколений весело и увлеченно проводили свободное время. На таком «самодельном» катке во дворе нашего нового студенческого общежития и я научился кататься на коньках. Здесь мне довелось ближе познакомиться и подружиться с девушкой, которая взялась обучить меня движению на коньках «задним ходом». Через три года она стала моей женой…

Время «хрущёвской оттепели» было наполнено большими надеждами и добрыми намерениями. Многие из тех, кого называли шестидесятниками, были выразителями духа идеализма, вольнодумства и романтизма. Романтический подъём охватил все виды искусства – поэзию, живопись, театр, кинематограф.

В шестидесятые годы советское кино  обратилось к отображению подлинной жизни через раскрытие её в повседневном течении, в трудовой практике, в мыслях и переживаниях простых людей. Такой подход всем нам был особенно заметен по кинофильмам об Отечественной войне. Значение и смысл всемирно-исторической битвы советского народа с фашизмом мы познавали тогда в фильмах “Летят журавли”, “Дом, в котором я живу”, “Баллада о солдате”, «Судьба человека”, “Отец солдата” и других ярких кинолентах. И уже не через не простое знакомство с событиями войны, как было в прежних фильмах, а через характеры и судьбы рядовых её участников, через их поступки и незаметные, на первый взгляд, подвиги.

В это же время появляются и кинофильмы, новаторские по форме подачи экранного материала. Они сразу завоевывают зрительский интерес. Таким был выпущенный в шестьдесят первом художественный фильм «Человек-амфибия», поставленный по одноименному научно-фантастическому роману Александра Беляева. Он вызвал взрыв в нашей молодежной среде. Мы бегали  смотреть его по нескольку раз. Немало способствовала успеху этого кинофильма и электронная музыка тогда еще молодого композитора Андрея Петрова. Полюбившиеся нам песни из этого фильма о морском дьяволе, о рыбаке, музыка-румба постоянно звучали в концертах с институтской сцены. Их бесконечно «крутили» на наших танцевальных вечерах.

Кино шестидесятых было самым распространённым и самым доступным видом искусства. Кинотеатры и кинозалы оставались самым  популярным и любимым местом нашего отдыха. Они всегда были переполнены, в кассах билетов вечно не достать. До начала кино и между сеансами в кинотеатрах проводились развлекательные мероприятия.  Помню, в фойе гомельских кинотеатров имени Калинина,  «Спартак», Дворца культуры железнодорожников играли духовые и эстрадные оркестры. Устраивались выступления лекторов на актуальные научно-популярные и культурно-бытовые темы, встречи с героями войны и труда, концерты самодеятельных коллективов и профессиональных артистов, выступления гимнастов, цирковых акробатов и т.п. Работали «закусочные», «чайные», буфеты. В кино тогда ходили группами, семьями. Профсоюзы и администраторы кинотеатров распространяли абонементные билеты, организовывали культпоходы на сериалы и тематические кинопоказы. В те годы на экраны выходило много новых художественных фильмов. Их  производили не только союзные, но республиканские киностудии. Было что посмотреть!

В годы учебы в институте мне приходилось часто посещать наш областной драматический театр. Я полюбил его на всю жизнь. Величественное здание театра, построенное в пятьдесят четвертом,  расположено на главной площади Гомеля. Классический фасад с высокими колоннами хорошо вписался в городской пейзаж. И хотя потом я видел похожие театральные здания в Брянске, Чернигове и других городах, мне всегда казалось – наш театр лучше всех.

Помню свое первое посещение театра. Оно было волнительным и трепетным. Впервые в своей жизни я, деревенский юноша, переступал порог зрелищного храма искусств. До начала спектакля обошел все уголки здания, доступные посетителю. Оказывается, для зрителей в театральном зале – и партер, и бенуар, и бельэтаж, и лоджии, и балконы. И огромное фойе на втором этаже с зеркалами во всю стену, и театральное кафе, и шикарный гардероб в цоколе. Я был от всего в восторге. Это тебе не кинотеатр, где все ограничено экраном. А здесь, в театре, двигающаяся сцена, играющие на ней живые люди – актеры. Они рядом с тобой, ты их видишь, слышишь, чувствуешь их настроение, их дыхание. Во время спектакля сразу соприкасаешься с разными видами искусства – литературой, музыкой, хореографией, вокалом, изобразительными средствами.

На первом спектакле я стрелял глазами по залу, больше внимал реакции зрителей на действия, происходившие на сцене, чем смотрел на саму сцену.  Меня удивляла и восторгала эта живая, часто молниеносная реакция зала – на яркую актерскую игру, на сказанную острую фразу или душевный порыв героя спектакля, на фрагмент удачного музыкального исполнения или режиссерскую задумку. Когда в зале раздавались аплодисменты или бурные, восторженные овации, я ощущал себя частичкой этой коллективной чувственной атмосферы и восторгался вместе со всеми. Такого в кино ни за что не испытаешь.

Театральную труппу в Гомеле в те годы возглавляли талантливые режиссеры Л.Эльстон, Ю.Орынянский. Незабываемые образы на сцене создавали популярные актеры нашего времени Н.Цурбаков, А.Каменский, А.Каменская, Т.Скарута, Ф.Иванов.

Мы, студенты, с удовольствием посещали спектакли гастролировавших в Гомеле театральных коллективов из Москвы, Ленинграда, Киева, Житомира, Чернигова, Брянска, Минска. И всегда убеждались: наш родной театр по всем компонентам сценического искусства не уступает нашим гостям.

Моя постоянная тяга к музыке привела меня уже на  первом курсе в факультетский, а затем и в институтский коллектив художественной самодеятельности. Его возглавлял талантливый музыкант и увлеченный человек Николай Павлович Соколов. Благодаря ему, наш факультетский коллектив самодеятельности постоянно занимал призовые места в общеинститутских смотрах.

Мне довелось исполнять мужские партии в хоре, пел в составе вокальных групп. Пришлось даже солировать при исполнении факультетским хором замечательной песни А.Новикова «Дороги». Мы выступали в концертах на торжественных праздниках, общеинститутских, городских и областных мероприятиях, на местном телевидении. Выезжали в составе делегаций в другие высшие учебные заведения. Помню наши поездки в родственные вузы Киева, Могилева, Бреста.

Однажды Соколов предложил нам, группе студентов, поддержать своим участием самодеятельный хор деревни Озерщина Речицкого района. Позже я понял, что тревожило и заботило Николая Павловича, который сам был родом с этих мест. Озерщинский хор был одним из лучших любительских коллективов Гомельщины. Он был создан еще в 1936 году выдающейся энтузиасткой, народным самородком, с 1949 года – заслуженным деятелем искусств Белорусской ССР Татьяной Корнеевной Лопатиной. Она руководила хором вплоть до 1954 года, а потом по состоянию здоровья отошла от работы с ним. Постепенно коллектив хора стал утрачивать свои позиции. В самом селе уже не находилось нужного количества людей, желающих и способных петь в этом уникальном составе. Особенно острую потребность коллектив хора испытывал в мужчинах. Заботясь о спасении хора, Соколов решил временно использовать помощь студентов, с которыми постоянно работал.

Мы встретились и познакомились в Озерщине с патриархом коллектива Т.К.Лопатиной. Получили  благословение Татьяны Корнеевны на участие в хоре. Регулярно выезжали на репетиции в Озерщину. Периодически выступали в составе хора в концертах. Это помогло самодеятельному коллективу сберечь костяк своего состава, сохранить его многолетние певческие традиции. В 1962 году Озерщинскому хору было присвоено звание «народный».

В институтском коллективе художественной самодеятельности я познакомился с удивительным музыкантом, баянистом-импровизатором, самодеятельным композитором и поэтом Валерием Яшкиным. Он учился в нашем институте на факультете физического воспитания. Слыл балагуром, весельчаком и бессменным участником всех концертов. Ездил с нами в Озерщину, был аккомпаниатором хора. Участвовал в наших поездках в  родственные вузы страны. В шестьдесят третьем Яшкин окончил Гомельский пединститут, а в шестьдесят пятом – Белгосконсерваторию. Некоторое время работал музыкантом в Речицком районном Доме культуры. Потом сведений о нем не стало.   Только в середине семидесятых я узнал, что Валерий Яшкин, наряду с Владимиром Мулявиным, явился «отцом-основателем» легендарных «Песняров». Позже он переехал в Москву. Окончил высшие режиссерские курсы при ГИТИСе. Стал доцентом, кандидатом искусствоведения, заслуженным деятелем искусств РСФСР, преподавал в Российской академии театрального искусства. К сожалению, в январе девяносто седьмого в возрасте пятидесяти шести лет талантливый музыкант и режиссер Валерий Константинович Яшкин скончался внезапно ночью от сердечного приступа.

Во время учебы в институте я поступил в класс  талантливого баяниста В.Иванова, выпускника Гомельского музыкального училища имени Н.Ф.Соколовского. Мне очень хотелось стать баянистом. Благодаря усилиям моего наставника, за короткий срок я овладел некоторыми навыками игры на этом уникальном народном инструменте. Мог «с листа» сыграть  несложную музыкальную пьесу. Многое играл «на слух» – по памяти, как раньше на гармошке. Постоянно завидовал профессиональным баянистам. Но самому так и не хватило времени, настойчивости и сил, чтобы овладеть в совершенстве этим инструментом. Много лет спустя, пытался навязать свое давнишнее желание старшему сыну, но у меня из этого ничего не вышло.

Под влиянием одной из своих однокурсниц, которая сама с раннего детства увлекалась гимнастикой, выступала в школьном самодеятельном балете, записался в школу бальных танцев Дворца культуры железнодорожников. Вместе с ней мы добросовестно посещали занятия в этой школе. Я не щадил своих сил на занятиях, усердствовал в усвоении танцевальных движений. Норовил  быть постоянно в паре с этой девушкой. Был несказанно счастлив, если на заключительных пробах наша пара получала от руководительницы школы высший балл за исполнение танца. Одновременно пытался запомнить музыкальное сопровождение выученных нами бальных танцев, по памяти заучивал музыку на баяне. И наши танцевальные навыки, и мой аккомпанемент потом нам обоим здорово пригодились…

Видимо, у каждого человека студенческие годы – самая веселая, самая счастливая, светлая и памятная пора жизни. Вечно не хватает времени. За всем хочется поспеть, везде побывать, все узнать. Над многим происходившим в нашей жизни мы тогда крепко не задумывались. Были часто бесшабашными, искренними и прямолинейными, отчаянными и напористыми. Молодость – она у всех такая. Такой она была и у меня.

Во время учебы я непростительно редко навещал своих родителей – обычно один раз в месяц, а то и реже. Мама постоянно жаловалась: «Совсем ты, сыночек, забыл о нас». Я пытался оправдаться и объяснить занятостью учебой. Бывало, приеду домой, зайду в избу, только начну разговор, а в дверь уже стучат. Догадываюсь – это пришел заведующий нашим деревенским клубом Николай Анисовец. Он словно подкарауливал меня у околицы. Снова пришел, чтобы втянуть в свои клубные дела. Не могу ему отказать, он мой спаситель в раннем детстве. И я для него, клубного начальника, спаситель. Суетливо объясняюсь с матерью и бегу с ним в клуб. А там встречи с местными ребятами, репетиции, поездки с концертами самодеятельности в соседние села. И так почти в каждый мой приезд домой.

Однажды весной шестьдесят первого поехал не домой, к родителям, а в деревню к матери Ивана Демина. С Иваном за истекшие месяцы учебы мы успели подружиться. Мне он нравился своей основательностью, выдержкой и рассудительностью. Старше меня годами, он всегда мог дать дельный совет, поддержать в сложной ситуации словом и делом. Мы вместе с ним пытались наладить порядок и деловую обстановку на нашем первом курсе – я по комсомольской линии, а он как староста потока. 

Иван много раз настойчиво приглашал меня съездить к нему на «малую родину», а я все отказывался. Наконец, после первомайской демонстрации махнул рукой:

– Ладно, Иван, поехали!».

Не заходя домой, отправились на железнодорожный вокзал. Оттуда пригородным дизель-поездом добрались в Буда-Кошелево.

– А сейчас нам надо поймать «попутку», – пояснял Иван. – Дорога эта ведет в Чечерск, она бойкая. А ехать нам всего семь километров. Думаю, доберемся быстро.

И в самом деле, возле нас вскоре остановилось грузотакси – машина с крытым верхом и двумя лавками вдоль бортов. Через полчаса мы сходили у моста через речку Липа в деревне Рудня-Викторинская. Это и был наш конечный пункт назначения. Повернули с улицы направо, прошли лужайку и попали в короткий переулок, который вывел нас на край деревни. Дальше начинался перелесок. 

Подошли к небольшому дому на краю деревни. Нас радостно встречала Иванова мама – женщина в годах, худенькая, как и моя мать, с огрубевшими от крестьянской работы руками. Она уже слышала обо мне из рассказов сына.

– У вас дома река большая, а наша Липа маленькая, – старалась она завязать разговор со мной.

Вошли в избу. Было заметно, хозяйка готовилась к нашему приезду. Стол был уже накрыт. На нем стояли традиционные крестьянские закуски и неизменный атрибут деревенского гостеприимства – большая бутыль самогона.

Я долго отказывался:

 – Не пью я, не научили родители. Да и в семье нашей алкоголь не почитается.

В конце концов, пришлось уважить настойчивым предложениям гостеприимной хозяйки и легким увещеваниям друга. После застолья мы с Иваном отправились бродить по окрестностям. Встретились с его односельчанами. Зашли в клуб в соседнем селе Струки. Я даже не заметил, как мы из Рудни попали в эту деревню – разрыва между селами, мне показалось,  не было.

В клубе уже начался киносеанс. Пришлось вернуться домой. Рассуждали об условиях сельской жизни, в чем их разница в наших районах. Потом улеглись спать. Мне долго не спалось. На новом месте мне всегда не спится. На этот раз в душе ощущалась какая-то необъяснимая тревога.  Мучило чувство вины – вот так и моя мама была бы рада моему приезду. А я здесь – терзал я свою душу.

Назавтра целый день бродили по лесу в поисках весенних грибов. На следующий день выполняли какие-то работы по хозяйству, пообедали и вернулись в Гомель.

На улице Подгорной меня встретили с удивлением и упреками.

– Где ты пропал? Тебя обыскалась вся гомельская милиция. Маму до инфаркта чуть не довел. Она так и не дождалась тебя, уехала домой, –  запальчиво досаждала мне дядина жена. – И нам ничего не сказал, куда исчез.

Я все понял и виновато опустил глаза. Оказывается, когда я не вернулся после демонстрации домой, Ева позвонила из речного порта по прямому телефону на Лоевскую пристань и сообщила о моем «исчезновении». Информацию тут же передали в сельский Совет. Через короткое время мама уже знала о моей пропаже. Долго не раздумывая и не имея возможности посоветоваться с отцом, она отправилась на «гомельскую трассу» и на «попутках» добралась в город. Вместе с Евой они заявили в милицию о моем исчезновении. Бродили по улицам, искали меня в институте и студенческом общежитии. Кто-то сказал им, что видел меня на вокзале. Так безрезультатно, с отчаянием и тревогой в сердце  уехала моя мама домой.

Я был в полном смятении. Стыд и вина жгли мое сердце. Все время представлял себе, в каком душевном состоянии «летела» моя мать на поиски пропавшего сына, о чем могла думать в пути.  Как непросто было ей, малограмотной деревенской женщине, практически не бывавшей без сопровождения в большом городе, искать адреса и улицы, добираться в незнакомые места.

Какая же это великая сила – материнская любовь к детям! И как мы, дети, порой неадекватно вознаграждаем эту любовь вниманием и заботой  о своих матерях!

Тут же дал домой телеграмму, что я нашелся. Отпросился у декана и немедленно отправился в деревню успокаивать мать, искупать свою вину перед ней. Приехал домой, упал на колени, просил прощения. И у нее, и у меня на глазах навернулись слезы. Потом мы долго сидели на кровати и молчали. Я обнимал свою маму, ласково гладил ее по голове. Так, как она сама гладила мою голову у стога на сенокосе после рокового случая с конными граблями… 

Подходил к концу первый год моей институтской учебы. Вторую сессию тоже сдал на «отлично». Старался в учебе не отставать. Не раз подмечал за собой эту особенность своего характера – постоянно добиваться, чтобы  все у меня было не хуже, чем у других. Это у меня от матери. Она сама всегда стремилась ни в чем не подкачать, не отстать от других. Не хотела, чтобы о ней говорили или думали плохо. И нас, своих детей, учила этому.

Не всегда дети унаследуют лучшие качества своих родителей. Бывает, перенимают и худшее. Мне повезло – такие подлинно человечные, высоконравственные жизненные ориентиры моей матери глубоко запали в мое сердце, в мою душу. Они и сегодня руководят мною. Заставляют пристально относиться к окружающим людям, сравнивать себя с ними. Соотносить их дела и поступки со своими. Заимствовать лучшее, перенимать полезное, достойное, повторять его в своей жизни, в своих делах, а если удастся – сделать лучше других.

Кажется, совсем недавно еще строил свой дачный домик. Обошел десятки дач, перелистал не один альбом проектов. И выбрал вариант, который начинил достоинствами, позаимствованными у других. Теперь соседи говорят: твой дом – лучший на улице. А я рад, что он не хуже, чем у других.

Оба моих сына окончили среднюю школу с золотой медалью и вузы – с «красными» дипломами. И моя старшая внучка – «золотая медалистка» в школе, и университет окончила с отличием. Думаю, это у них тоже бабушкино – чтобы все было не хуже, чем у других. Я горд этим, мне есть чем гордиться – никто не скажет плохо о моих детях и внуках.

К сожалению, сегодня становится заметным, что в людях, особенно у молодых поколений, все меньше остается душевного беспокойства за то, как отнесутся к их слову и делу другие. Дофенизм (все до фени) – это откровенно циничное безразличие к общественному мнению, к посторонней оценке самого человека, его деловых, интеллектуальных и нравственных достоинств, стал стилем жизни уже довольно многих людей.

А разве само общество не стимулирует сегодня эти процессы? Разве не предаются забвению, к примеру, такие выразительные и эффективные формы общественного признания заслуг человека, как доски почета, стенды «Лучшие люди предприятия», «Гордость нашего коллектива». Сегодня их уже редко увидишь на заводской территории. А в советское время они повсеместно прославляли и возвеличивали человека, показывали всем, с кого надо брать пример, на кого равняться.

А разве сегодня действуют какие-либо методы и средства общественного порицания, осуждения недостойных поступков или неправедных дел?

Постепенно исчезают такие общественные институты, как коллектив, коллективизм, коллективное мнение. Методично высмеиваются  и вытравливаются понятия высокой нравственности. Им на смену приходят махровый индивидуализм и эгоизм, безнравственность, бесчеловечность и жестокость.

В общеобразовательной школе отменили награждение учащихся за отличную учебу и примерное поведение золотыми и серебряными медалями, учрежденными еще с царского времени. Говорят, медали уже  ни к чему, они не являются стимулами, их бессмысленно сохранять – никаких реальных льгот выпускникам школ они не предоставляют.

Правда, еще сохранились государственные награды для взрослых. Но сегодняшних награжденных мало кто знает, их никто не популяризирует. Да и сами награды крепко потускнели. С тех пор, как при попустительстве нынешнего «демократического» государства ими стали бойко торговать на рынке. Когда появились профессиональные похитители, торговцы и убийцы, вроде тех, кто лишил орденов и медалей, и самой жизни нашего прославленного белорусского земляка, вице-адмирала Г.Н.Холостякова в его московской квартире, а из его Золотой Звезды Героя изготовил для себя украшения.

Последовательно оскверняются святые имена нашего государства, извращенно трактуются события новейшей  истории. Предаются забвению мужественные борцы за народное счастье. И не остается у нынешних поколений ни нравственных ценностей и ориентиров, ни духовных авторитетов.

Вряд ли кто из школьной молодежи отважится сегодня на уроке литературы писать сочинение на тему «В жизни всегда есть место подвигу!». Да и темы такие на уроках уже не предлагают. А в наше время писали…

Винюсь, я сделал отступление в рассказе о себе, забежал вперед. Пора возвращаться назад, в свое время…

В летние каникулы комитет комсомола нашего института брал на себя организацию студенческого отдыха. После завершения первого курса нам на выбор предлагались разные варианты проведения каникул. Можно было отправиться в составе студенческих отрядов на стройки семилетки или на целинные земли. Но туда требовались ребята, имеющие соответствующие рабочие профессии. Часть студентов направлялась на работу воспитателями и вожатыми в пионерские лагеря. Некоторым выдавались бесплатные санаторно-курортные путевки для лечения. Нам, первокурсникам, предложили отдых в институтском спортивно-оздоровительном лагере «Ченки».

Так я оказался в живописном месте на берегу реки Сож, в десяти километрах от Гомеля. Спортивно-оздоровительный лагерь здесь функционировал уже несколько лет. Десять десятиместных  палаток были разбиты у опушки смешанного леса, на просторной возвышенной луговой поляне. Рядом – полевая кухня и крытый летний павильон, который служил нам и столовой, и клубом. Свежие продукты в лагерь завозились из города ежедневно. Нас обслуживал персонал институтской столовой. Ежедневное трехразовое питание оплачивалось профкомом института. С нами постоянно были преподаватели кафедры физического воспитания.

С первых дней пребывания в лагере я почувствовал себя, как в санатории. Хорошее питание, строгий режим, оздоровительные процедуры в живописном месте, культурно-развлекательные мероприятия, спортивные соревнования, игры. Веселая, беззаботная жизнь. За все предшествовавшие годы я ни разу так интересно и полезно не проводил лето.

Здесь, в лагере, удалось поближе познакомиться и подружиться со студентами других факультетов. Мы часто обсуждали проблемы и перспективы своей будущей профессии, нашей тогдашней жизни. Здорово отдохнули за целый месяц пребывания в лагере. В конце очень не хотелось расставаться.

Августовские дни моих каникул прошли дома, у родителей. Пролетели быстро. Снова надо возвращаться в институт. А там ждала кипучая, насыщенная жизнь.

Новый учебный год начался с неожиданного события. На отчетно-выборном собрании меня избрали секретарем комсомольской организации нашего факультета. Выпускник факультета, прежний комсорг Виктор Язотченко принародно передал мне все дела и пожелал успехов.

Оказавшись в комсомольском «начальстве», я мучительно строил догадки, почему среди трехсот студентов, учившихся на нашем факультете, выбор пал на меня, второкурсника? Может, потому что стал заметным в  студенческой среде, много «активничал»? Или потому, что «отличник»? А может, оттого, что парень – девушек у нас на факультете было большинство.

В душе посмеялся над собой – много лиха доведется тебе хлебнуть, парень. Избрали – давай работай, оправдывай доверие!

Спустя полмесяца, на общеинститутской комсомольской конференции меня выдвинули еще и в состав комитета комсомола института, избрали членом его бюро. Энергичная, вездесущая и всеведущая секретарь институтского комитета комсомола Тамара Езепова предложила мою кандидатуру Гомельскому обкому комсомола, и меня утвердили его внештатным инструктором. Не раз доводилось по поручениям обкома комсомола выезжать в районы области, участвовать в мероприятиях местных комсомольских органов. В памяти остались мои поездки в Калинковичи, Добруш, Речицу.

Дел и забот у меня стало так много, что на сон времени уже не хватало. Со второго семестра, наконец, мы заселились в новое студенческое общежитие по улице Советской. Жизнь наша сразу стала более «компактной» – учебные и общественные дела в институте продолжались и в общежитии. Теперь мы все были рядом, на глазах  друг у друга, а не разбросаны по частным углам, как раньше.

Чем тогда занимался комсомол в вузе? Да всем, чем жили мы, студенты. И учебой, и поддержанием порядка и дисциплины на факультете, и досугом, и бытовыми проблемами. Иногда приходилось даже встревать в такую деликатную сферу, как взаимоотношения в молодых студенческих семьях, разбирать возникавшие конфликты и затянувшиеся ссоры. Комсомол выступал как третейский судья, как «товарищеский суд». Бывали случаи, когда наше вмешательство помогало. Хотя в глубине души я считал: не наше это дело – семья.

На первом плане, конечно, были вопросы внутрисоюзной работы: комсомольские собрания, заседания факультетского бюро, взносы, подписка на молодежную печать и т.п. Подписка на печать, а она проводилась поквартально, по полугодиям (на больший срок у студента не было денег), для меня была самым мучительным и нелюбимым делом. Никто не хотел выписывать молодежные газеты на белорусском языке. Тогдашняя белорусская «комсомолка» «Чырвоная змена» была газетой слабой, непопулярной. Но сверху комсомольские инстанции «давили» – надо больше подписчиков на эту газету. И мы пытались принуждать студентов в группах. Правда, без фанатизма. Само это принуждение мне казалось делом неправедным. Наступала суровая выволочка в институтском комитете комсомола.

Много времени отводилось организации работы комсомольских политкружков и молодежных клубов. В начале шестьдесят первого двадцать второй съезд КПСС утвердил программу построения коммунизма, «Моральный кодекс строителя коммунизма». Комсомол взялся «донести решения съезда партии до каждого юноши и девушки». Шума и суеты вокруг этого было много.

Помню свою первую встречу после отчетно-выборного комсомольского собрания с деканом нашего факультета Яковом Игнатьевичем Михалапом. Он был солидного возраста, считался известным ученым-филологом, руководил факультетом с первого дня его создания.  Мне наш декан казался человеком чрезмерной выдержки и спокойствия, простым и доступным в общении.

Состоявшийся разговор перевернул все мои прежние представления о нем. Он оказался по-отцовски душевным, глубоко знал повседневную жизнь и разнообразные проблемы студента. Обладал поразительной способностью  находить простые решения сложных проблем. Умел слушать собеседника, прислушивался к чужому мнению, всегда находил в нем рациональное зерно.

Я основательно готовился к разговору с деканом, обдумывал свои предложения, как лучше использовать силу и влияние комсомола для решения учебно-воспитательных задач на факультете.

Яков Игнатьевич предложил мне зайти в незанятую никем аудиторию, поговорить без свидетелей – в деканате всегда полно народу. Пожал мне руку, поздравил с избранием. Мы сели за стол напротив друг друга, и он, уставив на меня свои улыбающиеся глаза, шутливо спросил:

– Ну, что, комсомольский декан, как будем дальше работать?

Я изложил ему свою «программу». Надо пересмотреть отношение к кураторству преподавателей в студенческих группах. Закрепить за группами тех преподавателей, к кому студенты испытывают больше доверия, кто более авторитетен в студенческой среде,  больше связан по работе с молодежью, а не по принципу партийной принадлежности. Комсомол мог бы внести деканату свои предложения в этом вопросе и впредь работать в тесном контакте с кураторами.

Для повышения авторитета и роли комсомола следовало бы наделить факультетское комсомольское бюро, комсоргов групп соответствующими полномочиями, возможностью вносить свои предложения при принятии решений администрацией факультета по вопросам назначения стипендий, оказания материальной помощи, при наложении взысканий, при отчислении за неуспеваемость и разного рода проделки. Назвал и другие предложения.

Яков Игнатьевич внимательно меня слушал, кивал головой, с чем был согласен, что-то помечал на листке бумаги. С того дня наши контакты с деканом были тесными и искренними, почти каждодневными. Они сохранялись даже после того, как на последнем курсе я сдал свои комсорговские полномочия на факультете. К глубокому сожалению, незадолго до моего окончания института Яков Игнатьевич Михалап тяжело заболел и вскоре умер…

В доверительном разговоре со знакомой учительницей услышал ошеломившее меня ее утверждение, что главная задача школы и педагога – учить, давать знания, а воспитывать должна семья. Я спросил, а как она относится к утверждению великого чешского педагога-гуманиста Я.А.Коменского:  «Школа без дисциплины – что мельница без воды»? Кто должен воспитывать учащихся в духе уважительного отношения к старшим, к родителям, к самому учителю? 

Учительница смутилась и посетовала, что сегодня в школе никто из учеников не пропускает педагога первым при входе или выходе через дверь. В правилах для учащихся совсем еще недавно содержались только права школьников, про обязанности даже упоминаний не было. Вышестоящие органы образования объясняли это «необходимостью углубления демократизации школьной жизни» по примеру западной школы. Под давлением воспитательных проблем, катастрофически нарастающих в школьной практике, чиновничий аппарат вынужденно согласился добавить в правила для учащихся раздел «обязанности ученика» с очень расплывчатыми формулировками.

В советское время образование и воспитание находились в неразрывном единстве. Все звенья системы образования – школы и профессионально-технические учреждения, высшие и средние специальные учебные заведения были нацелены на то, чтобы не только вооружать учащуюся молодежь глубокими знаниями, трудовыми и профессиональными умениями и навыками. Они призваны были на этой основе формировать коммунистические взгляды и убеждения, воспитывать молодежь в духе высокой нравственности, советского патриотизма и социалистического интернационализма.

В СССР законодательно никакая идеология не провозглашалась государственной или господствующей. Но, ввиду политической монополии Коммунистической партии, фактически господствующей была идеология КПСС – социалистическая марксистско-ленинская идеология. Сегодня это расценивается как великая трагедия советского времени, как одна из причин, породивших развал великого государства. Очень спорные утверждения и оценки.

Любое государство не может существовать без определенной совокупности идей, выражающих волю граждан к совместной жизни. Именно идеология объединяет их в единое целое, формирует гражданское сообщество. Идеология страны содержит в себе представления граждан о путях развития общества и государства, обуславливает приоритеты реализуемой государственной политики. Отсутствие идеологии в государстве лишает его граждан «политического зрения».

В наше время высшей целью советского народа провозглашалось построение коммунистического общества. Утверждалось, что коммунизм избавит людей от социального неравенства, от всех форм угнетения и эксплуатации, от ужасов войны. Он утвердит на Земле Мир, Труд, Свободу, Равенство, Братство и Счастье всех народов. Эти благородные идеи и цели горячо поддерживались и принимались большинством советских людей.

Затеял эти свои рассуждения об идеологии, чтобы попытаться объяснить, почему тогдашняя власть вводила в таких масштабах во все звенья образования изучение предметов обществоведческого, политического цикла, коммунистической направленности.

В нашем институте в то время мы изучали в большом объеме курсы истории КПСС, истории СССР, экономической географии СССР и стран мира, политической экономии капитализма и социализма, критики немарксистских экономических концепций,  марксистско-ленинской философии, научного коммунизма, этики, научного атеизма, научной социологии.

В учебном плане главное место занимали предметы профессионального цикла: общие основы педагогики, школьная педагогика, история педагогики, общая психология, психология школьника, методики учебной и воспитательной работы в школе.

Все эти предметы были, естественно, пронизаны коммунистической идеологией, должны были формировать твердые коммунистические убеждения у нас, вузовских студентов.

Таким было наше время, таким было содержание нашей учебы. И пока нынешнее время меня не убедило, что нас учили и воспитывали «неправильно». Скорее, наоборот, мне кажется, «не то» вкладывают в умы и души нашей молодежи сегодня. Но это отдельная, большая тема для рассуждений и споров. Думаю, время само рассудит и все оценит.

С первых дней учебы в институте особо сильная тяга у меня обнаружилась к педагогике – главному предмету нашей профессии. Во многом этот мой интерес зажег замечательный преподаватель Иван Федорович Харламов. В то время – кандидат педагогических наук, доцент, а в последующем – доктор педагогических наук, профессор, академик Национальной академии наук Беларуси, заслуженный член Российской академии образования, лауреат Государственной премии Республики Беларусь, крупнейший ученый по педагогике, автор более 300 книг, учебников и монографий.

Не без гордости я подчеркивал в нашем студенческом кругу, что Иван Федорович – мой земляк. После окончания в 1952 году Гомельского пединститута он работал у нас на Лоевщине – учителем, директором средней школы, а затем заведующим районным отделом народного образования. В пединститут пришел не так давно – пять лет назад перед нашим поступлением. И сразу стал заметным и уважаемым и среди коллег вуза и в студенческой среде.

Сам я старался не пропустить ни одной лекции Харламова у себя на факультете. Не раз бегал слушать его лекции на других факультетах. Мое прилежание и усердие он заметил. После сдачи первого экзамена по педагогике предложил мне взяться за разработку педагогической проблемы в рамках  студенческого научного общества.

В то время добровольные студенческие научные общества в СССР только зарождались. Они создавались в вузах для привлечения студентов к научно-исследовательской работе, распространения и обобщения опыта этой работы, повышения качества подготовки и воспитания будущих специалистов. С пятьдесят восьмого министерство высшего и среднего специального образования СССР и ЦК ВЛКСМ стали проводить всесоюзные конкурсы на лучшую научную работу студентов по естественным, техническим и гуманитарным наукам. Научно-исследовательская работа студентов стала органической частью учебного процесса в высшей школе. В нашем институте действовал вузовский совет по научной работе студентов.

С помощью Харламова выбрал научно-педагогическую тему  для разработки. Мучительно долго работал над ней. Учеба, общественные дела осложняли мои исследования. Нужны были живые наблюдения, конкретные аналитические данные из школьной практики, сведения архивных и библиотечных учреждений. Постоянно чувствовал поддержку Ивана Федоровича, стыдливо ощущал его скрытое недовольство промежуточными результатами моей работы. И в очередной раз, сориентированный его мудрыми советами и подсказками, с ожесточением брался за дело.

После многочисленных прочтений и доработки с учетом замечаний, высказанных Харламовым и другими преподавателями кафедры, мою работу выставили на конкурс. Сначала – в институте, а затем – и на республиканский конкурс. Среди научных студенческих работ гуманитарного цикла моя работа заняла третье место.

На втором курсе со второго семестра стал «лениским стипендиатом» – «за отличную учебу, достижения в научно-исследовательской деятельности и активную общественную работу» мне назначили именную стипендию. Это для меня была мощная материальная и моральная поддержка. Она потом подтверждалась ректоратом до конца моей учебы в институте.

На кафедре педагогики и психологии стал узнаваемым среди преподавателей. Хорошие отношения у меня сложились с доцентом кафедры, кандидатом психологических наук Кларой Абрамовной Комиссарчик. Ее лекции по психологии стали моей «кладовой». Из них я черпал «богатство», когда самому пришлось преподавать курс психологии в Лоевском педучилище.

Особый трепет у студентов вызывал заведующий кафедрой педагогики и психологии Мартин Феофанович Лозбень. Человеком он был угрюмым, всецело погруженным в науку,  казалось, ничего другого для него не существовало. На всех факультетах Лозбень читал курс истории педагогики. О его суровой требовательности к студентам на экзаменах ходили самые невероятные легенды и слухи. «Знатоки» утверждали, что с первого раза Лозбеню сдать экзамен нереально. А уж получить оценку «отлично» вообще невозможно.

Это меня сильно беспокоило, напрягало, вынуждало быть особо внимательным к изучению предмета. Не пропускал ни одной лекции Лозбеня. Отправился в областную библиотеку, и там окунулся «по уши» в историко-педагогическую литературу. Познакомился с трудами швейцарского педагога Иоганна Песталоцци, основоположника научной педагогики в России К.Д.Ушинского. С огромным любопытством прочитал объемистую книгу на русском языке «Великая дидактика» чешского педагога-гуманиста, основоположника научной педагогики, систематизатора и популяризатора классно-урочной системы Яна Амо́са Ко́менского.

Много времени потратил на изучение литературно-педагогического наследия А.С.Макаренко. Сначала брал книги в библиотеке. А потом купил на книжном рынке подержанный, в грубом синем переплете семитомник собрания его сочинений, и был безмерно счастлив. Его храню и сейчас, как зеницу ока. Еще в институтские годы прочитал все семь томов. Выписывал для себя из произведений А.С.Макаренко его мудрые заповеди. Вот некоторые из них.

– Научить человека быть счастливым – нельзя, но воспитать его так, чтобы он был счастливым, можно.

– Если мало способностей, то требовать отличную учёбу не только бесполезно, но и преступно. Нельзя насильно заставить хорошо учиться. Это может привести к трагическим последствиям.

– Наше педагогическое производство никогда не строилось по технологической логике, а всегда по логике моральной проповеди. Это особенно заметно в области собственного воспитания… Почему в технических вузах мы изучаем сопротивление материалов, а в педагогических не изучаем сопротивление личности, когда её начинают воспитывать?

– Отказаться от риска – значит отказаться от творчества.

Деятельность и труды А.С.Макаренко вызывали у меня восторг и восхищение. Еще при его жизни они получали высокую оценку многих выдающихся представителей мировой культуры и образования. В конце восьмидесятых ЮНЕСКО приняло решение, которое касалось всего лишь четырёх педагогов, определивших способ педагогического мышления в ХХ веке. Это Джон Дьюи, Георг Кершенштейнер, Мария Монтессори и наш Антон Макаренко. Разве это не свидетельство международного признания заслуг выдающегося советского педагога, незаслуженно предаваемого забвению в нынешнее время…

На экзамен по истории педагогики к Лозбеню пришел  уверенным в себе. Не путал дат, имен и сути педагогических воззрений исторических деятелей – они отложились в моем мозгу прочно. Были ассоциированы с книгами, которые мне удалось прочесть, с конкретными событиями и фактами, почерпнутыми из них. После ответа на экзаменационный билет преподаватель мне дополнительных вопросов не задал и поставил единственному в нашей группе оценку «отлично».

Все прежние легенды-страхи о нашем заведующем кафедрой педагогики и психологии развеялись, как дым. Я понял: М.Ф.Лозбень был обыкновенным человеком, искренне болевшим за результаты своей работы.  Он хотел, чтобы и мы, студенты, относились к учебе так же…

Заканчивался второй год моей учебы в институте. Мы готовились к прохождению летней педагогической практики. В учебном плане всех факультетов была предусмотрена такая практика в детских внешкольных оздоровительных учреждениях. Фактически  – это для студента первая реальная проба педагогических сил. А для страны – это надежное и недорогое обеспечение организации и обслуживания детского отдыха с помощью будущих профессиональных работников.

Прохождение практики в пионерских лагерях тогда строго контролировал наш институтский комитет комсомола. За эти вопросы был спрос и с нас, комсомольского актива факультетов.

В то время в стране функционировала разветвленная сеть пионерских лагерей, лагерей труда и отдыха, детских оздоровительных площадок, лесных санаторно-оздоровительных школ, загородных дач для детей дошкольного возраста. Наряду с государством, хозяевами этих учреждений были многие предприятия, организации, колхозы и совхозы. Все лучшее детям – этот главный принцип социальной политики государства был не пустым звуком. На создание благоприятных условий для укрепления здоровья детей и подростков, на продолжение школьного воспитательного процесса во время летних каникул страна не жалела ни сил, ни средств.

Готовясь к летней практике, мне пришлось пройти всесторонний медицинский осмотр, чтобы получить допуск к работе с детским коллективом. В рабочкоме Гомельского областного строительного треста №14 оформился на сезонную работу в их ведомственном пионерском лагере.

Вскоре состоялось первое совещание с набранным составом персонала лагеря. Мы познакомились с начальником лагеря Тимофеем Смоляковым. Он представился нам как бывший армейский политработник, подполковник в отставке. Начальником в лагере был уже не первый год. Подтвердил мое любопытствующее предположение: известный в стране спортсмен-фехтовальщик, призер Олимпийских игр и чемпионатов мира Юрий Смоляков – его старший сын.

Все дети  направлялись на отдых в лагерь по льготным профсоюзным путевкам, распределялись по отрядам. В каждом отряде было два педагога – воспитатель и вожатый. В составе обслуживающего персонала лагеря – старший пионервожатый, музыкальный руководитель, инструктор по физкультуре, инструктор по плаванию, медицинский работник, большая группа технического персонала.

Начальник лагеря объявил порядок нашего закрепления за отрядами. Почти в каждом отряде вожатыми были мои однокурсницы – Тамара Амельченко, Людмила Байкова, Мария Дорошкина, Мария Шевцова, Ольга Ходос. Меня назначили вожатым первого отряда, в котором были дети старшие по возрасту. Смоляков предупредил, что несколько дней мне придется работать одному – назначенная в отряд воспитательница вынужденно задерживается в городской школе и прибудет в лагерь чуть позже.

В середине июня мы уже принимали в лагере детей первой смены. Он был расположен в живописном месте – на левом берегу реки Сож, в урочище «Кленки», в большом сосновом бору, в семи километрах  от Гомеля. Строительный трест возвел здесь для своего лагеря четыре одноэтажных кирпичных корпуса. В каждом – по две просторных спальных палаты, залы для занятий и игр, бытовые помещения. Каждому отряду выделялось две палаты – для размещения отдельно мальчиков и девочек.

На лагерной территории были оборудованы летняя эстрадная площадка с амфитеатром, специальная  пионерская линейка для построения лагерной дружины, отрядные беседки, многочисленные игровые и спортивные площадки, зона «пионерского костра». На реке Сож наш лагерь имел огражденную зону для купания с прилегающим к ней песчаным пляжем.

В распоряжении детей в лагере имелись пионерский клуб, библиотека, столовая с кухней, медицинский пункт, душевые, баня. Рядом находились жилые домики для обслуживающего персонала, хозяйственно-бытовые постройки – прачечная, котельная, склады.

Так  подробно описываю, чем располагал «типовой» пионерский лагерь шестидесятых, чтобы было полное представление, как советская власть заботились о детях, их здоровье, об условиях их отдыха.

Трехнедельное пребывание ребят в пионерском лагере было наполнено активным, содержательным отдыхом, насыщалось разнообразными культурно-массовыми, спортивно-оздоровительными мероприятиями. Проводились они в характерной для детского возраста игровой, развлекательной форме. Сохранялся воспитательный замысел мероприятий. Каждому ребенку предоставлялась возможность проявить себя, свои способности, свой творческий потенциал.

За состоянием работы с детьми в пионерском лагере, материально-бытовыми условиями их содержания постоянно и жестко следили органы образования, профсоюзы, комсомол, медико-санитарный контроль. Различные комиссии приезжали к нам в лагерь еженедельно.

Кому в детском возрасте посчастливилось бывать в пионерском лагере, никогда не забудет этого веселого и счастливого времени. Традиционные ежедневные лагерные события – утреннее и вечернее построение на пионерскую линейку, рапорты отрядных «командиров», подъем и спуск государственного флага под звуки гимна. Публичное чествование детей на линейке, поздравления с днем рождения и другими личными событиями. Веселые праздники открытия и закрытия лагерной смены, пионерский костер, «дни родителей», «праздники Нептуна», лагерные спартакиады, смотры самодеятельности, самые невероятные конкурсы, туристические походы по местам боевой и трудовой славы и многое-многое другое.

Мне нравился наш старший пионервожатый Петр Гончаров, человек мягкий и доверчивый, с разносторонними способностями – и хороший организатор, и детский хореограф, и тонкий музыковед. От него постоянно исходили невероятные инициативы, творческие предложения и полезные установки. К нему как-то сразу в лагере приклеилось добродушное имя Питюня, но употреблялось оно «за глаза», безобидно и уважительно.

Не забывается проводившийся в нашем лагере по инициативе Питюни смотр-конкурс на лучшую отрядную строевую песню. Готовясь к смотру, мы с ребятами долго выбирали отрядную песню. Была полная демократия – каждый предлагал свою песню. Я тут же наигрывал ее на баяне. Мы пытались маршировать под звуки мелодии. Никак не удавалось подобрать  нравившийся всем вариант.

Тогда я предложил песню на слова Булата Окуджавы «Веселый барабанщик». Познакомил ребят с мелодией.  Песня сразу всем понравилась – ритмичная, легко запоминающиеся слова с хорошим, образным текстом. Мы  выучили ее «сходу». И с веселым азартом маршировали с ней везде и всюду. Нас стали узнавать по песне: «Слышите, первый отряд с купания идет».

На лагерном смотре строевой песни наш отряд занял первое место. Отрядная песня так всем полюбилась, что перед расставанием в конце смены кто-то предложил: «Давайте на прощание пройдем с нашей песней перед начальником лагеря». И прошли. Сам начальник торжественно принимал прощальный марш-парад, по-военному отдавая честь отряду. Было видно, что его приветливые глаза наполнились слезами. Мне это так запомнилось, словно было вчера.

Три недели пребывания в пионерском лагере для большинства детей пролетали быстро. Ребята обретали новых друзей, в конце нехотя расставались, многие плакали навзрыд.

Мне самому в детстве не довелось бывать в пионерском лагере. А вот первый год своей работы в нем запомнил на всю жизнь. Несмотря на мои многократные напоминания, Смоляков так и не привел в наш первый отряд воспитательницу. Пришлось мне всю первую смену работать за двоих – быть и воспитателем, и вожатым.

В моем первом отряде были не только старшие пионеры, но и комсомольцы. Возрастом они были лишь несколькими годами моложе меня. Но мне, к счастью, удалось со всеми найти доверительный контакт. В отряде присмотрелся к тем, кого сами ребята воспринимали с уважением. На них и опирался во всем. Помогал опыт комсомольской работы. Во многом организация досуга с ребятами облегчалась тем, что сам я играл на баяне.

Помню в отряде Зину Паршину. Она нередко заменяла мне в работе с девочками отсутствующую воспитательницу. В палате девочек ее «командный» голос воспринимался всеми беспрекословно. Спустя много лет,  узнал, что Паршина стала секретарем Мозырского горкома комсомола, а потом и секретарем ЦК ЛКСМБ, председателем республиканского совета пионерских организаций. Очень хотелось с ней встретиться, да так и не довелось.

На вторую смену мне, воспитателю первого отряда, наконец, выделили в помощь вожатую – молодую комсомолку из кооперативного техникума. Помощи от нее было мало. Но появился человек, которому можно было давать поручения. Да в часы дневного отдыха и в ночное время в палату девочек уже не надо было заходить самому.

Плата за нашу работу в лагере была смехотворной. В связи с отсутствием законченного педагогического образования нам устанавливалась ставка по самой  низкой  шкале. Из начислений вычитались расходы за питание. После первой смены в палате девочек моего отряда инвентаризацией была выявлена недостача одной льняной простыни. Бухгалтер произвела удержание ее стоимости из моей зарплаты. Оказалось, моей месячной зарплаты не хватило для погашения пропажи, удержание оставшейся части было произведено из заработка в следующую смену. Мои аргументы, что работал в отряде за двоих, бухгалтера не разжалобили. И ходатайство за меня начальника лагеря не помогло.

Покидал я пионерский лагерь в тот год после второй смены, в начале августа. На третью смену не остался, хотелось перед началом нового учебного года немного отдохнуть от лагерной суеты.

В последующие годы с приближением летних каникул меня снова тянуло в лагерную стихию. После третьего и четвертого курсов работал в пионерском лагере завода «Гомсельмаш», в Ченках. Был в нем и отрядным вожатым, и воспитателем, и инструктором по плаванью. Оба летних сезона здесь работала и моя однокурсница, бойкая и веселая девушка, к которой я тянулся душой и сердцем…

Приехал после лагеря домой и встретился с переменами, о которых уже слышал. Пришлось столкнуться с реальными последствиями очередных «хрущевских перетрясок». Они удивляли и озадачивали.

Не стало нашего Лоевского района. Его упразднили, а территорию передали Речицкому и Брагинскому районам. Теперь для решения самых простых житейских проблем мои земляки вынуждены были отправляться не за  семь километров – в Лоев, а за пятьдесят – в Речицу. А там об этой «пристяжной» зоне не проявляли особой заботы, обрезали финансы и инвестиции, не уделяли должного внимания людям и их проблемам. Это сразу все почувствовали.

В Лоеве пустовали здания райкома партии и райисполкома. Райком закрыли, а его функции передали новому «творению» Хрущева – парткому Речицкого производственного колхозно-совхозного управления. Говорили, что и обком партии в Гомеле уже делят на два – промышленный и сельскохозяйственный. И комсомольские органы области скоро перекроят таким же образом.

Мои односельчане при встречах спрашивали: «Ты, Коля, в городе вертишься, больше знаешь. Скажи, когда эта кутерьма закончится?» Я пожимал плечами и адресовал их вопрос «живому практику» – брату моего отца, моему дяде Михаилу. Еще недавно он был инструктором Лоевского райкома партии, а теперь – инспектор-парторганизатор парткома Речицкого производственного колхозно-совхозного управления. Знаю его  натуру – он любит разглагольствовать по любому поводу, пусть объяснит. Но тот тоже пожимал плечами…

Время отдыха всегда пролетает быстро. Вот и эти мои каникулы уже заканчивались. Надо было собираться в институт.

Последнее время в Гомель летал самолетом. Билет на самолет был дороже автобусного всего лишь на тридцать копеек. А «лету» до Гомеля – двадцать минут. Садишься в Лоеве на «кукурузник» (одномоторный биплан АН-2) – и через двадцать минут ты в областном центре. Это тебе не утомительная, многочасовая езда на автобусе через десятки деревень и поселков, по ухабистой проселочной дороге. Правда, уже строилась в объезд населенных пунктов прямая, как стрела, асфальтированная дорога Лоев-Речица-Гомель. Но когда она будет готова? А тут такие удобства. Билеты на самолет приходилось покупать заранее. Люди быстро оценили удобства авиации.

В Гомеле аэродром находился на западной окраине города, в конце улицы Советской, в трех кварталах от нашего студенческого общежития. Сейчас на этом месте расположился огромный красивый жилой микрорайон «Старый аэродром». Видимо, молодежи сложно сегодня представить, что на месте современных улиц с жилыми  домами, школами, ресторанами и кафе находился полевой аэродром, и отсюда взлетали самолеты.

Семилетним планом была предусмотрена грандиозная программа развития в стране всех видов транспорта. С начала шестидесятых с этого гомельского аэродрома было налажено воздушное сообщение практически со всеми крупными городами республики и райцентрами области. Так было и в других областях и районах.

В Лоеве за забором райпромкомбината построили взлетно-посадочную полосу, кирпичное здание с авиакассой, залом ожидания и помещениями для аэродромной службы. В наш райцентр ежедневно курсировали из Гомеля два прямых рейса самолета и три транзитных – в Брагин, Хойники и Комарин через Лоев.

До областного центра, а также до Киева, Речицы, Светлогорска, Славгорода можно было добраться от Лоевской пристани по водному пути – на пассажирских пароходах, а позднее – быстроходными теплоходами «Ракета» и «Беларусь» на подводных крыльях. Можно было даже заказать восьмиместное речное такси.

Было налажено автобусное сообщение райцентра практически со всеми крупными населенными пунктами нашего и соседних районов.

Словом, забота государства о развитии общественного транспорта, улучшении транспортного обслуживания населения была налицо. Никто не уповал на то, сколько это стоит, выгодно ли это государству. Это было выгодно людям.

– Давай, сынок, присядем на дорожку, – предложила мама, когда я уже собрал вещи и намерился выходить  из дому. Мы присели. Мама долго и пристально рассматривала меня.

– Как ты, сынок, вырос, повзрослел. Уже настоящий мужчина, – вздохнув, задумчиво произнесла она. – Скажи, Коля, ну, а девушка у тебя есть? – спросила и смутилась своих слов.

– Да ты что, мать, у меня этих девушек на факультете пруд пруди, – поспешил я отшутиться.

Мама глубокомысленно закивала головой. Как всегда, перекрестила меня, пожелала счастливой дороги и вывела за калитку. Я шел, много раз оглядываясь, прощально махал ей рукой, пока не свернул за угол. А мама стояла у калитки, скрестив руки, изредка уголком косынки смахивая слезы.

По пути на аэродром все время думал, почему она спросила меня про девушку. Никогда раньше не задавала подобных вопросов. Может, обо мне ей что-то наговорили?

А и в самом деле, есть ли у меня девушка? От этих мыслей мне самому стало и смешно, и грустно. Начал перебирать в памяти, с кем танцевал на вечерах, с кем ходил на концерты, в кино и театр, кого проводил домой. Вспомнилась девушка, с которой прогуливался закатными вечерами в спортивно-оздоровительном лагере. Подарил тогда ей на прощанье солнцезащитные очки. А она не раз стирала и отглаживала мои рубашки. Но разве о такой  девушке спрашивала мама?

Нет у меня такой «зазнобы», которая бы мне не просто нравилась. О ком были бы все мои помыслы, к кому тянула бы неудержимая сила, кого бы страстно любил. Да, если честно, разве я знаю, что значит «любить»? Разве по-настоящему прочувствовал «это» на себе? Вот тебе и «настоящий мужчина»! С этими раздумьями подошел к аэродрому в Лоеве.

Прилетел в Гомель за два дня до начала учебного года. Много всяких забот и хлопот накопилось за лето, которые требовали разрешения. Неожиданно в нашу комнату на четвертом этаже общежития постучали. Обычно свои открывают дверь без стука. Значит, пришел кто-то чужой, незнакомый. Распахнул дверь – передо мной стояли две незнакомки.

Впереди была девушка среднего роста с пышной прической. Ее объемные черные волосы с коричневым отливом сразу бросились в глаза. Знаю, наши девчата создают своим прическам такой объем с помощью «начеса». На ней была узкая юбка черного цвета из плетеной ткани с волнистой узелковой поверхностью (вспомнил, у Валерия Яшкина пальто из такой ткани, букле называется). Юбку в талии чуть прикрывал такого же черного цвета тонкий, облегающий шерстяной свитер с высокой стойкой, закрывающей шею.

Стоявшая сзади была ростом выше, в темно-зеленом платье прямого покроя, со строгим, классическим воротником. На голове гладко причесанные волосы, небольшая челка, прикрывающая лоб.

Если одежда первой незнакомки выразительно подчеркивала  все «выпукло-вогнутые» контуры ее фигуры, то ее подруга выглядела полной противоположностью: она смотрелась в своем одеянии как высокий прямой столб. Гости не дали мне больше возможности разглядывать себя. Первая требовательно заявила:

– Нам нужен комсорг факультета.

Пришлось пригласить девчат в комнату. Мы познакомились. В облегающем свитере была Тамара Соловьева, а в платье прямого покроя – Галя Стамбровская. Оказывается, они прибыли из Бреста, перевелись в наш институт, и теперь будут моими однокурсницами. Пришли сообщить, что встали на комсомольский учет, им нужна моя виза на заявлениях о предоставлении общежития.

– Зачем вам было переводиться из Бреста, может, натворили там чего? – хмуро спросил я.

– Ничего мы не натворили. Окончили второй курс на «отлично». Рассчитываем на повышенную стипендию. Мы сами из Бобруйска. Домой из Гомеля нам добираться в два раза ближе, чем из Бреста. Да и вообще Гомель дороже – здесь я раньше педучилище окончила, – энергично, с улыбкой  рассказывала Соловьева.

Пока она говорила, я вслушивался и искоса всматривался в нее. Твердость голоса, уверенность в словах. Лицом напоминала популярную  киноактрису Татьяну Самойлову. Поразительно, как много у них схожего! У этой Соловьевой, как и у киноактрисы, черные волнистые волосы, чуть раскосые глаза, в разлет брови, слегка выступающие во время улыбки скулы, легкий черный пушок над верхней губой, курносый нос. Ну, точь-в-точь Вероника из кинофильма «Летят журавли», которую сыграла Самойлова. Интересная, яркая девушка, подумал я про себя.

…Лицом  напоминала  киноактрису Татьяну Самойлову. Гомель, 1962г.

Поддержал своей подписью оба заявления «брестчанок». Попросил коменданта общежития, с которым у меня были дружеские отношения, разместить «новеньких» на нашем четвертом этаже  – «для компактности проживания студентов курса». А дальше со мной началось что-то невообразимое. Я стал  постоянно заглядываться на Тамару Соловьеву. На занятиях, на репетициях самодеятельности, на танцевальных вечерах. Искал повод заговорить с ней в перерывах между лекциями, поспорить на семинарах. Покататься вместе на коньках на катке возле нашего общежития. Если требовалось, первым спешил ей на помощь. Больше всего мне хотелось быть рядом с ней, видеть ее. Она записывается в школу бальных танцев, и я тоже. Она едет на экскурсию в Киев, и я спешу подключиться к поездке. Приближается время летних каникул. Она собирается работать в пионерском лагере, и я оформляюсь туда же.

Что со мной происходит? Я стал таким зацикленным. Меня многое перестало интересовать. Из головы не выходят одни думы, один человек. Может, это и есть та самая девушка, о которой спрашивала моя мама? Может, это любовь? Я боялся себе в этом признаться. Маскировал на людях показным поведением, равнодушными словами свое настроение, свои желания. Старался, чтобы никто не мог заподозрить моих душевных мук.

Поначалу и Тамара делала вид, что меня не замечает. Со мной держалась ровно, по-товарищески. Ни с кем другим не имела близких контактов. Я стал гадать: может, кто-то близкий остался у нее в Бресте? Но подтверждений этому не находил.

Тамара и Галя, как две неразлучницы, везде и всюду были вместе. И на институтских вечерах, и в поездках, и в любые другие часы досуга. Я же стремился побыть и поговорить с Тамарой наедине, с глазу на глаз. Все никак не удавалось.

Помог председатель нашего профкома, студент индустриально-педагогического факультета Феликс Шерман. С ним мы были знакомы по совместной работе в комитете комсомола института. Галя Стамбровская давно попала в поле его зрения, приглянулась ему. Он долго и терпеливо искал возможности познакомиться с ней. Однажды доверительно, заговорщически предложил мне развести подружек на предстоящем танцевальном вечере. Мне это предложение понравилось.

«Парадно» одетые, мы с Феликсом пришли на вечер заранее, долго поджидали «наших». А их все не было. Я терял терпение – они не придут. Феликс оптимистично меня успокаивал. Тамара и Галя появились неожиданно. Выглядели яркими, роскошно одетыми, веселыми. Видимо, им долго пришлось заниматься в общежитии своим внешним видом.

Без промедления мы подошли к желанным партнершам. Я познакомил Феликса со своими однокурсницами, шутливо представил Галю как скромную, тоскующую, неразлучную подружку Тамары. Феликс подхватил мой веселый тон и тут же предложил потанцевать. Взял Галю за руку и увел ее вглубь танцевального зала. Больше мы их на том вечере не видели.

Мы с Тамарой остались вдвоем. С упоением танцевали, веселились, шутили. Один раз она вспомнила о пропаже Гали. Я успокоил ее: Феликс – надежный человек, не даст ее в обиду. Не дождавшись конца вечера, предложил после быстрого танца подышать свежим воздухом, прогуляться. Тамара без раздумий согласилась.

Вышли на улицу. Шли через сквер в направлении общежития. Был полумрак на дорожке, весенняя свежесть в воздухе. Я снял свой пиджак и накинул на плечи девушки. Она благодарно посмотрела на меня и озорно предложила:

– Давай Прудок навестим!

Я восторженно схватил ее за руку, и мы быстро повернули налево, на улицу Советскую, которая вела к этому пригородному поселку. Миновали аэродром. Шли по кромке асфальтированной дороги – тротуара не было. Вдоль дороги слева и справа были разложены ровными «пунктирными» линиями длинные бетонные столбы. Видимо, они предназначались для устройства электроосвещения на дороге. Я подхватил Тамару за талию и осторожно поставил ее на эту импровизированную бетонную бровку. Мы шли рядом – она балансировала по  бровке, а я в такт шагал сбоку, поддерживая ее за руку. Шли долго, громко смеялись, вспоминали разные веселые случаи институтской жизни.

Когда столбы закончились, мы остановились, чтобы повернуть обратно. Я снова подхватил Тамару и задержал ее в своих объятиях. Она опустила свою голову мне на грудь, взволнованно дышала. Осторожно поставил ее на землю, обнял и поцеловал. Она порывисто обхватила меня за шею руками. Мы долго не могли оторваться друг от друга.

Возвращались домой той же дорогой. В душе моей был сонм сладостных чувств – радость, восторг, ликование. Мне никогда не было так хорошо. Хотелось обнять любого встречного, обхватить весь мир. Я был счастлив. Мне хотелось кричать: «Мама, у меня есть девушка!»

С того весеннего вечера и до окончания института мы везде были вместе – я с Тамарой, а Феликс с Галей…

Наш третий год учебы в институте снова начался с неожиданной новости. Время бурное, крутых перемен было много. Менялись сложившиеся устои, крошилась прежняя практика, ломались стереотипы и старые привычки. По чьей-то воле насаждались новые решения, проводились эксперименты. И делалось это зачастую внезапно, без подготовки и предупреждений. У тех, на кого решения были рассчитаны, кому их исполнять, мнения никто не спрашивал. Подчас было ощущение, что никто и не просчитывал пользу от нововведений. Не зря это время потом окрестили периодом волюнтаризма и субъективизма.

В конце второго курса мы сдали экзамен по иностранному языку и точно знали – его изучение в институте нами завершено. Так было многие годы и на всех факультетах.

Вдруг на третьем курсе нам объявляют: наш поток продолжит изучение иностранного языка в расширенном объеме в течение всего периода, оставшегося до окончания института. В учебный план дополнительно вводится изучение методики преподавания иностранного языка в школе и прохождение соответствующей педагогической практики. Иностранный язык включается в перечень государственных экзаменов. Но в наш диплом не будут вноситься изменения и дополнения в специальность и квалификацию.

Стало ясно: мы попали под эксперимент. И без того перегруженный учебный план получил такую «добавку»! Что оставалось «бедному студенту» – смириться и стараться со всем справляться.

Моя учеба, общественная работа, увлечения на досуге, душевные проблемы «настоящего мужчины» – все это превращало жизнь в бесконечный бурный поток. На то и молодость нам дана, чтобы везде поспеть и все преодолеть!

Вспоминаю свою учебу на последних курсах и не могу выделить ярких событий и памятных случаев. Сплошные серые будни, напряженная рутина учебы. Все слилось в памяти в одну бесконечную цепь однообразных дней и ночей.

У студента нашего времени были две главных заботы – в учебе поспеть и вволю поесть. Помню свои частые встречи и разговоры с деканом факультета. Яков Игнатьевич Михалап буквально допрашивал меня, как питаются студенты, у всех ли есть материальные источники для этого, кому нужна помощь. Называл фамилии девушек нашего факультета, которые ему кажутся чересчур бледными. Высказывал подозрения, не пускают ли они стипендию и родительскую денежную помощь на «тряпки», а сами потом голодают. Просил особо присмотреться к ним. Эта его искренняя, поистине отцовская забота о нас, студентах, вызывала уважение и нашу любовь к нему.

По предложению декана вместе с профоргами наши комсорги активно взялись за  распространение в студенческих группах месячных абонементных талонов на обед. Стоимость талонов была небольшая – менее трети месячной стипендии. Наша стратегия была проста – заранее приобретя талоны, студент будет в течение месяца гарантированно иметь каждый день горячий обед. Какие бы неожиданные материальные затруднения потом у него ни возникали, голодать не будет.

В рабочих и студенческих столовых цены тогда были низкими. Они находились под неослабным контролем государства. Хлеб в столовых заранее раскладывался на обеденные столы, выдавался бесплатно.

Недорогими были и продукты питания в магазинах. В моей памяти отложилось устойчивое представление о высоком  их качестве. Знаков качества на продуктах не было, а качество было. Тогда пищевики не знали красителей, добавок и консервантов – продукты были натуральные, калорийные. Никто не знал современного страшного пугала человечества – трансгенных технологий и генетически модифицированных организмов (ГМО).

Молочные продукты изготавливались из цельного молока. Молоко и кефир продавались в полулитровых стеклянных бутылках. Извлечь густой кефир из бутылки, закрытой темно-зеленой крышкой из фольги, можно было только после долгой встряски – это был наполовину со сметаной, вкусный и полезный напиток. Одной такой бутылки с булочкой хватало, чтобы вдоволь насытиться на завтраке или ужине. В нынешнее время на прилавке ассортимент кефира – десятки наименований, да только ни одного такого вкусного.

Мне очень нравилась вареная колбаса «Любительская». Стоила она два рубля двадцать копеек за килограмм. Сейчас в минских магазинах иногда продают колбасу «Любительская-ретро» Бобруйского мясокомбината, ее рекламируют как «продукцию, изготовленную по технологии шестидесятых». Попробовал – совершенно не тот вкус. Только не думайте, что я фетишизирую наше время и колбасу той поры.

В продаже тогда был небольшой ассортимент колбас. У нас, студентов, в большом почете была ливерная колбаса – из субпродуктов, с приправами, вкусная и дешевая. Один килограмм ее стоил всего пятьдесят копеек.

Однажды воскресным днем мы с Деминым возвращались с прогулки. Были в любимом месте нашего отдыха – центральном парке имени А.В.Луначарского. За прошедший месяц мы оба поиздержались. По дороге домой с тревогой стали считать остатки своих «капиталов»: до стипендии оставалось целых два дня, а в нашем «общем котле» – всего один рубль. Как двум взрослым мужчинам прожить на эти деньги, чтобы  наш декан не узнал, что голодаем? Дома у нас есть немного картошки, чай, сахар. На наш рубль можно купить более килограмма ливерной колбасы и булку черного хлеба. Решили – два дня выстоим, продержимся.

Зашли в продовольственный магазин на улице Советской. Заплатили в кассе за хлеб и колбасу, нам выдали два чека в разные отделы. Иван встал в очередь за колбасой, а я – за хлебом. Я быстро получил хлеб и вышел на улицу, стоял в ожидании товарища. Иван выскочил из магазина с покупкой весь раскрасневшийся, несколько раз стыдливо оглядывался.

– Что с тобой? – недоуменно  спросил я.

– Ты видел, в очереди за мной стояла дама в черной шляпке с вуалью?

– Да, видел. Такая важная, интеллигентная.

– Так вот, когда я подал продавцу свой чек и назвал то, что мне надо, эта интеллигентная дама неожиданно набросилась на меня с вопросом: «Это вы, молодой человек, своей собачке так много ливерки берете? А я вот своей покупаю сосиски, и она, противная, еще капризничает». Я ответил, что наша собачка очень любит ливерную колбасу, и за два дня слопает ее всю без остатка. Теперь вот убегаю от этой дамы, чтобы не догадалась, что я ей солгал.

Дома мы с Иваном два дня кормились своей любимой колбасой. И все время от души смеялись: не повезло бедной собачке, наша колбаса гораздо вкуснее ее сосисок…

Подходила к завершению наша учеба в институте. Оставалось сдать государственные экзамены. Все чаще одолевали мысли: что нас ждет впереди, как сложится судьба, где придется работать. Мы приближались к важному перепутью своей жизни.

Кое-кто из наших однокурсников расчетливо перевелся на заочное отделение, устроился на работу там, где ему хотелось. Этим избавлял себя от трехлетней обязательной отработки по направлению «в отдаленной глубинке». Некоторые наши девчата успели выйти замуж, рассчитывая получить направление на работу по месту жительства мужа.

В канун государственных экзаменов я неожиданно встретился «нос к носу» на улице Советской, возле старого здания  облисполкома с Павлом Михайловичем Шерепо. Я знал, что у нас, в Лоеве, открылось педагогическое училище, и он в нем директорствует. Мы оба обрадовались встрече. Я почтительно и смущенно воспринимал его как своего учителя. А он говорил со мной, как с равным, как со своим коллегой.

Павел Михайлович расспросил, как учеба, когда заканчиваю институт. Осторожно задал вопрос, не хотел ли бы я приехать на работу в педучилище. Я рассказал ему, что у меня есть все шансы окончить институт с отличием. Это даст мне право самому выбирать место будущей работы. Директор выразил готовность направить от училища именную заявку в ректорат института.

Я опустил голову в раздумьях. Стал рассуждать вслух:

– Ну, приду я в училище, а через месяц-другой меня заберут в армию. И вам, Павел Михайлович,  придется искать мне замену. Зачем вам такие проблемы. Лучше бы вы взяли меня в училище потом, после службы.

Павел Михайлович обхватил меня за плечи, похлопал по спине:

– Жду тебя в училище в любое время.

Мы тепло распрощались. Вечером о состоявшейся встрече рассказал Тамаре. Мы сидели с ней на диване в холле общежития, на нашем четвертом этаже, в кромешной темноте.

Перед окончанием института. Гомель,1964 г.

После моего рассказа она внезапно смолкла. Наклонилась вперед, поддерживала голову руками, опершись локтями в колени, долго не шевелилась. И я молчал, гадал, о чем она думает. Наверно, о себе, о нас, о нашем будущем. Молчание затянулось. В темноте я не мог видеть ее глаз, прочитать в них ее мысли. Решил прервать молчание:

– Мы с тобой, милая моя,  можем получить «красные» дипломы. У нас будет право свободного выбора места работы. Я поеду с тобой туда, куда поедешь ты. Меня все равно заберут служить. Вернусь – и мы снова будем вместе.

Тамара прислонилась и ласково обняла меня, слегка всхлипнула. Потом стала порывисто целовать меня в губы, в лоб, в глаза, оставляя на моих щеках свои слезы. Я отвечал ей тем же…

Выпускные экзамены сдавали до третьей декады июня. Неожиданностей не произошло. Сдали их успешно. Только мы с Тамарой на нашем курсе удостоились дипломов с отличием. Но их не получили. По чьей-то воле дипломов в тот год не выдавали никому из выпускников. Нам объясняли: получите их через год, приезжайте со справками, подтверждающими вашу работу по направлению. Это была еще одна мера, принуждавшая молодых специалистов отработать положенное время в местах, необходимых стране.

В комиссии по распределению выпускников мы первыми на потоке выбирали места будущей своей работы. Предложения ограничивались преимущественно сельскими районами Гомельской области. Тамара выбрала Светлогорский район – он ближе всех к ее Бобруйску. Вслед за ней и я заявил о своей готовности поехать на работу туда же. Мы получили специальные бумаги, заверенные гербовыми печатями, расписались за них в каком-то журнале.

Все, прощай институт! Впереди трудовая дорога!

*        *         *

Мои первые уроки

После окончания института мы с Тамарой отработали одну смену в пионерском лагере завода «Гомсельмаш», в Ченках. Те июльские дни в лагере проходили по накатанной дорожке. Ничем не отличались от предыдущих летних пионерских сезонов. Лето в Ченках мне больше запомнилось как время укрепления и проверки на прочность наших чувств, глубоко осознанного восприятия друг друга. Каждый из тех дней все больше сближал нас. И я уже ни от кого не прятал своих счастливых глаз, не скрывал своих отношений с Тамарой, своих намерений.

После лагеря решили не откладывать поездку в Светлогорск. Надо было определиться с работой. Сели в Гомеле на «кукурузник» и через полчаса были на месте. Как и в Гомеле, полевой аэродром в Светлогорске тогда буквально примыкал к городу. Сошли с трапа самолета, перешли аэродромное поле и уже шагали по улицам города.

Мне не доводилось раньше бывать в Светлогорске. Еще недавно это был городской поселок Шатилки. С шестьдесят первого стал Светлогорском. Новое название, говорили тогда, должно символизировать светлую жизнь нового, советского Полесья. Основные улицы города пролегали вдоль правого берега Березины. Их внешний вид – преимущественно одноэтажная индивидуальная застройка, ближе к центру – двухэтажные и трехэтажные дома.

Подошли к двухэтажному зданию райисполкома. Отыскали в нем районный отдел народного образования, зашли в кабинет заведующего. Нам навстречу поднялся  лысоватый немолодой человек плотного телосложения, в хромовых сапогах и темно-синем костюме военного покроя, подпоясанном поверх гимнастерки широким офицерским ремнем. Коротко назвал себя: «Федоров». Мы подали ему свои направления. У Федорова на столе лежал список выпускников вузов, направляемых в район. Он заглянул в него, сделал в нем какие-то пометки. По всему было заметно, что он уже «примерял» нас в школы.

Заранее договорились с Тамарой – сначала определимся с ее трудоустройством, а потом  с моим. Федоров сразу предложил ей место учительницы английского языка в Паричской средней школе.

Пока он вел с ней переговоры, я подошел к карте района, висевшей на стене. Паричи находятся на автотрассе между  Светлогорском и  Бобруйском. Это городской поселок, бывший райцентр. Кивнул Тамаре головой: соглашайся. Она улыбнулась, кивнула мне в ответ и сказала Федорову: «Я согласна ехать в Паричи».

Когда очередь дошла до меня, Федоров назвал несколько сельских школ, где нужен учитель немецкого языка.  Я сообщил ему, что готов поехать в любую школу, которая ближе к Паричам. Тамара Соловьева – моя невеста, и мне придется навещать ее. Федоров подошел к карте и стал объяснять, какое расстояние до Парич от тех мест, которые мне предлагались, каким видом транспорта можно доехать. Я выбрал среднюю школу в Осташковичах.

От заведующего районо мы вышли в воодушевленном настроении. Школа в Паричах – неплохой вариант для Тамары. Всего сорок километров до ее родительского дома в Бобруйске и тридцать – до райцентра. Бойкая трасса, хорошее транспортное сообщение. Ну, а я как-нибудь несколько месяцев в Осташковичах «перекантуюсь». Все-таки рядом железнодорожная станция Останковичи – всегда можно до Парич добраться. А шесть километров пешком до станции – мне не привыкать.

Тамара отправилась в магазин купить чего-нибудь для утоления жажды. А я заглянул в райвоенкомат, встал на воинский учет. Осторожно спросил у сотрудника военкомата, когда меня могут призвать на службу. Тот заглянул в мои документы и, не раздумывая, сказал – через пару месяцев солдатскую форму наденут. Меня эта перспектива устраивала.

Через час мы снова зашли в районо. Инспектор по кадрам вручила нам выписки из приказа о нашем назначении. В них указывалось: к работе в школе  необходимо приступить 15 августа. Оставалось еще двадцать дней. В школах, наверно, сейчас затишье, никого не найдешь. Решили вернуться в Гомель, до конца разобраться со своими проблемами, забрать вещи и оставшееся время побыть дома, у родителей…

На работу в Осташковичи добирался рейсовым автобусом Лоев-Светлогорск. Он доставил меня к автостанции в  Светлогорске – деревянной застекленной будке на пыльном косогоре, у сосновой опушки, на краю города.

Еле успел пересесть в автобус, который отходил в Осташковичи. Эта двадцатиместная колымага с вытянутым капотом впереди и единственной дверью, которую водитель открывал и закрывал специальной длинной ручкой, была переполнена пассажирами. Пришлось всю дорогу стоять, раскачиваясь вместе со всеми на колдобинах проселочной дороги. Автобус натужно ревел, шел медленно, часто останавливался по пути в деревнях.  Двадцать два километра, которые отделяют Осташковичи от Светлогорска, мы ехали около двух часов.

В Осташковичах автобус остановился возле покосившегося деревянного здания «сельмага». Напротив, через улицу, в глубине за забором виднелся небольшой домик из почерневших от времени бревен, над его крыльцом висел выгоревший на солнце флаг. Рядом с входной дверью – квадратная шильда «Осташковичский сельский Совет». Недалеко от магазина за невысоким заборчиком с множеством выломанных штакетин были расположены три деревянных здания школы.

Еще во время движения через окна автобуса я заметил, что Осташковичи – большая деревня с множеством просторных домов, новыми кирпичными строениями. Центральная улица – длинная и выгнутая, ее пересекают другие небольшие улицы, застроенные преимущественно  старыми деревянными избами.

Вышел из автобуса с чемоданом, заплечной спортивной сумкой и баяном в футляре. Глянул на часы – был полдень. Огляделся вокруг и направился в сторону школы. Во дворе у входа в центральное здание школы были нагромождены ярусы обшарпанных столов и парт. Двери и окна распахнуты. Никого не было видно.

Оставил свои вещи у входа и робко вошел в коридор. Заглядывал в классы слева и справа. Раскрытые оконные рамы были окрашены светло-голубой эмалью. Потолки и стены побелены и подсыхали на сквозняке. Полутораметровые панели стен покрыты жуткой сине-фиолетовой меловой краской. Потрогал пальцем – краска цепляется за палец. Часть пола в классах взорвана, давно крашеные доски валяются рядом. На носу первое сентября, а здесь все в таком разгроме: не успеют завершить ремонт, мелькнуло в голове.

Прошел по коридору вперед и дернул за дверь. Это была «учительская». В ней справа от входа стоял потертый кожаный диван, по бокам – обычные классные столы, а по центру, напротив входной двери – двухтумбовый, «начальнический» с телефоном. За центральным столом сидел склонившийся над бумагами человек немолодых лет, с сединой в волосах, в полосатой тенниске. Я кашлянул и тихо  поздоровался. Он поднял голову.

– Скажите, пожалуйста, где мне найти школьное начальство?

– А я и есть школьное начальство, – с веселой улыбкой ответил человек за столом, приподнялся и пристально на меня посмотрел. Он был невысокого роста, худощавый. – Я директор школы Антон Никитич Белый. А вы, может, наш новый учитель немецкого языка?

Я поразился его догадке, быстро подошел, чтобы поздороваться с директором, протянул ему выписку из приказа районо.

– Давно и с нетерпением жду вас, дорогой …– директор сделал паузу, посмотрел на пометку в своем календаре и добавил: – Николай Васильевич. Прошу, присаживайтесь.

Разговор наш был плавным, нескончаемым. Я рассказывал о себе, о своих родителях, о Лоевщине, об учебе в институте. Директор, к моему удивлению, поведал мне многие откровения о себе и своих близких. Увлеченно рассказывал  о школе, деревне и ее людях.

Больше часа мы общались с директором. Мне казалось, что я давно уже знаю этого милого человека. Неожиданно наш разговор прервала вошедшая в учительскую женщина средних лет, в черном халате, забрызганном побелкой.

– Антон Никитич, а чьи это вещи валяются у входа? – спросила она.

– Это наш школьный завхоз Анна Николаевна. Она у нас руководит ремонтом, – вместо ответа представил директор вошедшую женщину. – Послушайте, Николай Васильевич, вам же пора обедать. Соловья баснями не кормят. Пойдемте ко мне домой. И вещи свои прихватите.

Я пытался отказываться, но настойчивость директора взяла верх. Дома нас встретила седовласая хозяйка, примерно такого же возраста, как и сам директор. Она показалась мне не по годам подвижной, немногословной и волевой. Сразу усадила нас за обеденный стол, который мгновенно накрыла на наших глазах. Антон Никитич достал из серванта графинчик с водкой. Я тут же стал отнекиваться.

– Хотите обидеть хозяев? – строго взглянула на меня жена директора и села рядом со мной.

Больше я не протестовал. За обедом директор произнес тост за меня, за мои успехи, за удачу на педагогическом поприще. Слегка захмелев, я со слезами на глазах смущенно благодарил хозяев за радушие и теплый прием, стал уверять, что буду стараться работать, чтобы не подвести и себя, и директора, и коллектив школы, и свой институт, и комсомол.

Наш обед затянулся почти до ужина. Заметив мою усталость, Антон Никитич заботливо предложил мне устроенную хозяйкой постель в зале на диване. Пообещал завтра помочь пристроить меня в деревне к кому-нибудь на постой.

Утром, неспешно позавтракав, мы отправились на поиски моего пристанища в деревне. Ходили по улицам почти полдня. Заходили во двор, Антон Никитич первым зачинал привычный крестьянский разговор о хозяйстве, домашних заботах, о жарком лете. Потом чинно представлял нового «наставника» и говорил, с чем пришли. Когда дело доходило до того, что постояльца надо брать «со столом», хозяева сразу отказывались.

Только ближе к полудню нашлась семья стариков, которая согласилась принять к себе молодого «сынка» на наших условиях. Я облегченно вздохнул – мне было крайне неловко перед директором за все его хлопоты. Сам он стал извиняться за несговорчивость и негостеприимность своих односельчан.

Я перенес вещи в «свою квартиру». Просторный старый крестьянский дом состоял из двух комнат. В одной с «русской печью» и полатями размещались сами хозяева, а мне выдели большую светлую комнату с металлической никелированной кроватью и столом посередине. Этот стол  был у меня и письменным, и обеденным. В комнате на полу и  на подоконниках было обилие комнатных растений. Окна полузакрыты занавесками. Несмотря на уличную жару, в доме было прохладно.

Распаковал свои вещи, достал мыло, полотенце. Вышел во двор, разделся до пояса, смыл, наконец, вчерашнюю дорожную пыль, обдался из ведра прохладной водой.  Переоделся в летний, спортивного покроя костюм, надел свои светлые «босоножки». Взял баян и вышел к хозяевам. На ходу заиграл ритмичную карело-финскую польку. Глаза у стариков сразу потеплели. А бабушка стала двигать руками в такт музыке.

Потом мы долго знакомились. Я рассказывал о себе, о своих родных. Хозяева поведали мне, что у них была большая семья, много детей. Но все они выросли и разъехались, навещают родителей редко. От этого в доме поселилась скука. Я заверил, что скучать им не дам…

Сразу же взялся за подготовку к предстоящему учебному году. Встретился в соседней деревне Славань с сельским учителем, который прежде преподавал по совместительству немецкий язык в нашей школе. Мне надо было уточнить у него, в какой мере ему удалось пройти учебную программу с классами, на чем остановился.

Мой коллега оказался приветливым и простым человеком. Было заметно, что он смущен уровнем своей профессиональной подготовки по предмету. Видимо, из беседы со мной почувствовал цепкость моих уточняющих вопросов, возможно, некоторое превосходство моей языковой подготовки. Хотя я старался этого не подчеркивать…

Директор заранее объявил мою учебную нагрузку – придется преподавать иностранный язык во всех классах дневной школы, кроме пятого и шестого, а также в вечерней школе. Получались две полных ставки – тридцать шесть часов в неделю. Да еще классное руководство в одиннадцатом классе. Меня это крепко озадачило – как я со всем этим справлюсь? Антон Никитич словно прочитал мои мысли,  похлопал по плечу и ободряюще сказал:

– Молодой еще, справитесь!

И дома, и в школьной учительской я долго корпел над разработкой своих календарно-тематических планов на первое полугодие. Составлял их по всем правилам, как нас учили в институте: поурочно, по темам, по классам, с указанием планируемых целей и прогнозируемых результатов. Подготовил и проект плана воспитательной работы с классом. Его собирался дополнить и доработать, побеседовав с учениками класса и учителями.

Когда принес на рассмотрение директора подготовленные документы, он был удивлен:

– Вы стахановец, первый в нашей школе, кто так основательно и заблаговременно подготовился к работе.

– Если я такой хороший, может, вы отпустили бы меня съездить домой, навестить родителей перед школой? Все равно ремонт еще не закончился, и пользы от меня в эти дни ни на грош, – с мольбой обратился я к директору.

– С радостью отпускаю. Поезжайте. Святое дело – побыть у отца-матери.

На следующий день ранним утром пришел в центр деревни, к магазину. Здесь уже собралась толпа людей, ожидавших автобус. В шесть  утра выехали в Светлогорск. Ехали долго. У меня в  пути была возможность поразмыслить, оценить условия, в которых оказался.

Школа по численности большая – свыше четырехсот учащихся. Педагогов в ней  более двух десятков. Кто они и какие – пока не знаю, большинство – в летнем отпуске.

В списке учителей приметил знакомую фамилию –Валентина Антоновна Казеко, преподаватель математики и физики. Да это же моя лоевская землячка, выпускница физмата нашего института! Интересно, почему ее до сих пор нет в школе. Может, у нее появились основания увернуться от работы по направлению?

Ну, а сама школа? Материальная база слабая. Здания старые, приспособленные, классных комнат не хватает. Кабинетов и лабораторий вообще нет. Школьное оборудование дряхлое. Из технических средств – один  старенький магнитофон.

Но что мне за все это беспокоиться, если через пару месяцев из-за «воинской повинности» придется школу покинуть. Душу терзало чувство угрызения совести – меня же здесь ждали, на меня рассчитывают. Директор такое внимание мне оказал. Он даже не подозревает, что его самого ждет впереди. Опять придется  искать «иностранца» в школу, да еще в середине учебного года. Может, мне во всем ему признаться? А вдруг в армию не призовут? Нет, спешить не буду. А если призовут – надо оставить о себе хорошую память. Интересно, как там дела у Тамары? Может, сначала к ней заглянуть? Точно, загляну сначала к ней, а потом уже к родителям.

В Светлогорске сразу пересел на автобус, направлявшийся в Бобруйск через Паричи. Тридцать километров булыжной дороги на «пазике» проехали за полчаса. Вышел из автобуса в центре поселка, у памятника В.И.Ленину. Впереди в глубине сквера виднелось двухэтажное кирпичное здание школы.

Отправился искать свою дорогую «англичанку». Тамара словно поджидала меня – вхожу в открытую дверь школы, а она спускается вниз со второго этажа. Увидела меня, взвизгнула от радости и бегом навстречу. Без оглядки бросилась на шею. Этот ее душевный порыв и во мне вызвал бурю чувств и эмоций.

Вышли из школы и направились через дорогу в местную «столовку». Долго сидели, ели, беседовали. Потом спустились к паромной переправе на Березине. Маячили вдоль берега. Взахлёб рассказывали друг другу о своих школах, о том, как устроились с жильем, о людях, с которыми успели познакомиться. Я пообещал Тамаре, что буду приезжать к ней  по субботам и воскресеньям.

После обеда на автобусе из Парич добрался до Речицы, а потом – и до родительского дома. Впервые домой приехал не студент, а учитель… 

Приближалось первое сентября. Я был приятно удивлен, когда, возвратившись в Осташковичи, увидел, что ремонт школы завершен, классы готовы. Когда они успели! Накануне педсовета неожиданно встретился в учительской с Валей Казеко. Мы были искренне рады друг другу – теперь в школе будет свое лоевское землячество.

На педсовете директор представил нас с Валей как молодых специалистов. Я оглядел школьных педагогов: большинство – люди в возрасте. Видимо, давно здесь работают. Только мы с Валей да школьная пионервожатая – «комсомолята». Меня удивило, что среди учителей много коллег с фамилией Гвоздь. Подумал – в школе клан родственников. Оказалось, это самая распространенная в деревне фамилия.

Первого сентября занятия начались без помпезностей. Только некоторые первоклассники пришли в школу с цветами. В остальных классах праздника не чувствовалось. Отвыкшие за лето от школьного регламента, дети были чрезмерно возбужденными, веселыми. 

Первый урок проводил в «своем» одиннадцатом классе. Долго размышлял, как начать его, как с самого начала взять верный тон общения с ребятами. Хорошо знал, что первые впечатления об учителе остаются надолго, часто потом не меняются. Как произвести хорошее впечатление о себе, быть всеми понятым?

Открыл дверь и вошел в класс. Около тридцати рослых юношей и девушек дружно встали с обращенными на меня любопытными взглядами. Подошел к столу, положил на него свой желтый ледериновый  портфель, обвел взором класс и заговорил на немецком языке.

– Guten Tag, Liebe Freunde! Bitte, nehmen Sie Platz.[1]

Класс стоял. Я повторил:

– Bitte, nehmen Sie Platz.[2]

Ребята, оглядываясь друг на друга, стали неуверенно присаживаться. Некоторые продолжали стоять. Пришлось усадить их жестом.

– Ich bin Ihre neuen Lehrer der deutschen Sprache und der Klassenlehrer. Mein Name ist Nikolaj Wasiljewitsch.[3]

Сделал паузу, посмотрел на класс и продолжил:

– Liebe Freunde! Sie sind die Absolventen unserer Schule. Sechs Jahre studierte Sie Fremdsprache. Ich habe das Recht im Unterricht in deutscher Sprache mit Ihnen sprechen.  Ich werde nur in Deutsch sprechen. Wenn etwas nicht klar ist, heben Sie die Hände. Damit werden wir die Sprache, Vokabular besser aufnehmen.[4]

Ученики смотрели на меня почти немигающими глазами и молчали. Я растерялся. Что делать дальше – продолжать на немецком языке или переспросить на русском – все ли им понятно? Я спросил:

– Ihnen alles klar? [5]

Встала девочка с первой парты и стеснительно сказала:

– Нам ничего не понятно, что вы говорите. Я только догадываюсь, что вас зовут Николай Васильевич.

Пришлось перейти на русский. Я объяснил, что буду медленно повторять по-немецки все сказанное вначале, а ученики должны называть знакомые им слова и их русский перевод.

Перешел к мучительной работе с классом. В своем поурочном календарно-тематическом плане и конспекте первого урока я закладывал совсем другой учебный процесс. Словарный запас у моих ребят оказался на уровне пятого-шестого класса, с грамматикой еще хуже, произношение «белорусско-полесское». Положение в других классах было похожее. Свои оценки и беспокойство высказал директору.

– Да откуда же знания будут, если иностранный язык в школе каждый год вели новые люди, часто случайные, – с ожесточением оправдывался Антон Никитич.

Началась моя каждодневная изнурительная работа – пять-шесть уроков в дневной школе, мероприятия после уроков, занятия c вечерними классами.

Для снятия напряжения и усталости решил воспользоваться известным психологическим приемом – периодически переключать внимание на другие виды деятельности, не схожие с основной. Так, я неосторожно пообещал ребятам своего класса после уроков разучить с ними несколько бальных танцев, которые в свое время освоил в школе бального танца гомельского Дворца культуры железнодорожников.

На наше первое занятие пришли одни девочки. Я объяснил, что бальные танцы – это парные танцы мужчин и женщин. Пришлось  пары формировать из девочек. Сначала показывал элементы танцевальных движений, потом брал в руки баян, и девочки заучивали их под музыку. По своей композиции движения были простыми, незамысловатыми. Они содержали элементы грациозных танцев старинных балов, чопорность народного фольклора и энергию современных ритмов. Девочкам они нравились, их быстро и с упоением заучивали. Когда все элементы были отработаны, на завершение танец несколько раз исполняли полностью. Этот финал особо всем нравился.

На следующее занятие девочки привели с собой мальчиков. Были ребята не только из нашего одиннадцатого класса, но и другие старшеклассники. Пар оказалось так много, что коридор, где мы разучивали танцы, всех уже не вмещал. Пришлось ребят разбить на две группы и заниматься с каждой группой по очереди.

В первую неделю состоялось несколько занятий. Мы успели разучить танцы, которые я сам хорошо знал – быстрый фокстрот, медленное танго, падеграс, ча-ча-ча. Ребята были готовы танцевать все вечера напролет. Бывало, заканчиваю уроки с «вечерниками», а меня уже ожидает наш «любительский клуб»: «Николай Васильевич, а сегодня будем заниматься?» Мы не договаривались на сегодня. Ну, как им откажешь! Приходилось брать в руки баян. В учительской мои коллеги шутили: а нас когда будете учить танцевать на балах?

Как-то днем на перерыве во дворе школы заметил группку мальчиков и девочек, стоявших кружком. В центре одни показывали танцевальные движения, а другие пытались их повторить. Про себя усмехнулся и забеспокоился: как бы из-за меня в школе не началась «танцевальная эпидемия».

Настроение на тренировочных занятиях у моих «бальных танцоров» было всегда веселым, приподнятым. Однажды вечером, когда занятия уже заканчивались, две девчонки неожиданно запели озорные частушки. Пели слаженно, громко, азартно. На ходу я подстроился к ним с баяном. Подыграл известную тогда на всю страну простую мелодию популярных сатириков-куплетистов Павла  Рудакова и Бориса Баринова. Когда девчата закончили, им все дружно зааплодировали.

– Давайте еще что-нибудь споем все вместе, – предложили возбужденные ребята. Запели «Забота у нас такая…». Потом исполняли другие молодежные, лирические песни, которые я мог подыграть на баяне. Закончили запоздно. На улице была темень. Группа девочек и мальчиков, несмотря на мои возражения, решила проводить меня домой. По дороге мы громко смеялись, шутили. Кто-то мечтательно сказал: «Вот бы нам свой хор»…  

Мои танцоры рассчитывали субботними и воскресными вечерами вдоволь насладиться полюбившимся им новым увлечением. А я каждый раз с послеобеденного времени в субботу исчезал и появлялся поздно вечером в воскресенье. Никто не знал, где я был. Догадывалась лишь Валя Казеко, но ни с кем даже словом не обмолвилась об этом.

Дорогу до Парич автобусом уже освоил. Решил испробовать железнодорожный путь. Вышел на обсаженный высокими тополями старинный шлях, который вел в поселок Останковичи. Спешил, расписание движения поездов заранее ни у кого не уточнил, боялся, что поезд может уйти «из-под носа». На подходе к поселку увидел издали высокую водонапорную башню из красного кирпича оригинальной многогранной формы. Значит, там где-то и станция будет рядом. Взял ориентир на башню. 

По дороге вспомнил: в Останковичах и поселке Высокий Борок живут родители моих однокурсников по институту Николая Воробья и Михаила Ходько. Мишин отец, кажется, железнодорожник. Надо же, куда меня забросила судьба! Разве мог я в годы учебы предположить, что окажусь на их родине! Как устроен мир, как неожиданна жизнь!

Подошел к железнодорожной станции Останковичи – одноэтажному, кирпичному зданию с тремя флигелями и  высокими решетчатыми окнами. Зашел внутрь. Из расписания на стене узнал: дизель-поезд «Жлобин-Калинковичи» прибудет на станцию еще нескоро. Придется ждать. А потом в Светлогорске от железнодорожной станции предстоит добираться к автостанции, и только оттуда – до Парич. Неудобный вариант.

В Паричи приехал под вечер. Долго искал дом, в который поселилась Тамара. Наконец, нашел нужную мне улицу Октябрьскую, дом 13. Про себя подумал: надо же, такой номер дома – чертова дюжина, несчастливое число. А я ищу в нем свое счастье. Тамара радостно встретила меня, накормила. Чтобы не соприкасаться с хозяевами и не мешать им, вышли на улицу. Долго бродили по поселку. Подошли к деревянному дому с ржавой вывеской «Гостиница» над входом. Здесь я и разместился на ночлег.

Рано утром снова пришел к Тамаре и «напоролся» на ее хозяйку. Я уже знал, что хозяина зовут Михаил Лукич Кожемякин, он – директор местного Дома культуры. Его жена – бухгалтер строительной организации. Детей у них нет, живут одни. Они  добрые, приветливые люди.

– Здравствуйте, Зинаида Ануфриевна. Вот приехал Тамару навестить, – стеснительно мялся я в пороге.

– Как тебе, Тамара, не стыдно. Зачем ты по гостиницам прячешь своего кавалера. Что, в нашем доме ему места нет? – мягко корила хозяйка свою квартирантку, с любопытством разглядывая меня.

С тех пор в их доме я был своим. Познакомился ближе с Михаилом. Он мне показался угрюмым человеком. Оживал, когда заводили разговор о музыке, искусстве, популярных артистах. Чтобы развеять его, каждый раз заранее готовил какую-либо тему для разговора.

В дни приезда мы с Тамарой исходили Паричи «вдоль и поперек». Бегали в Дом культуры – в кино, на танцы. На одном из танцевальных вечеров впервые услышали полюбившуюся нам песню Г.Понамаренко на слова В.Бокова «Колокольчик». Безудержно танцевали под мелодию этой песни. Вторили исполнительнице Людмиле Зыкиной. Сама песня словно была написана для нас и о нас. Она стала нашим гимном, нашей клятвой. Со светящимися глазами Тамара часто вдохновенно пела «Ах, Коля, Николаша, на край света я с тобой!» И провожала меня в Осташковичи этими словами…

После очередного занятия бальными танцами снова вместе с ребятами пели песни. Я предложил девочкам спеть свои частушки в два голоса с гармоническим интервалом в терцию. Показал каждой ее партию. У них получилось. Всем их пение понравилось.

Тогда я обратился ко всем с предложением спеть в четыре голоса украинскую народную песню «Реве та стогне Днiпр широкий». Сам я хорошо помнил все партии этой песни со времени участия в институтском хоре. Разделил всех присутствовавших на четыре группы: две – девочек и две – мальчиков.  Для начала решил разучить с каждой группой одну музыкальную фразу песни. Пели без музыкального сопровождения. По ходу менял составы групп с учетом голосов ребят.

Когда выучили партии раздельно, попытался соединить женские голоса – сопрано и альты, а потом мужские – тенора и басы. Басов почти не было слышно –  было мало мальчиков и голоса у них неокрепшие, юношеские. Затем все партии соединяли вместе. Долго не получалось. Просил: вслушивайтесь в свой голос и в общее пение. Начинало чуть-чуть получаться. Стали звучать голосовые аккорды.

– Вот так, друзья, создается хор. Мы попробовали с вами только одну музыкальную фразу – лишь две строчки песни. Видите, как много надо мучиться, чтобы получился хор, – сказал я уставшим голосом.

Ребята загалдели:

– Мы согласны много работать. Будем ходить на занятия, сколько надо.

– Но я не согласен, – вскрикнул я. – Где мне время для этого взять?

Все смолкли, расстроено опустили головы. Возникла молчаливая пауза. Вдруг в центр вышла Валя Гвоздь – ученица нашего одиннадцатого класса, одна из исполнительниц частушек. Взмахнула своей челкой и дрожащим голосом обратилась в мою сторону.

– У нас, Николай Васильевич, в школе на моей памяти не было хора. И музыканта не было. Мы школу заканчиваем. Хотя бы напоследок …

Валя оборвала фразу, стеснительно закрыла лицо руками и ринулась в общую толпу.

У меня дрогнуло внутри. Я обвел взглядом лица ребят. Они все уставились на меня в ожидании развязки.

– Дорогие мои! Но я же не музыкант. Я обыкновенный  любитель. Вы же видите, я искренне пытаюсь показать вам все, что сам умею, чему научился у других.

– Такого учителя у нас не было. Мы будем стараться, – недружно галдели ребята.

Я расстроено махнул рукой:

– Ладно, попробуем. Может, что-нибудь и получится. Но учтите: должна быть железная дисциплина, придется много работать.

Все закричали: «Ур-а-а! Согласны!»

Уроки в школе и подготовка к ним отнимали много времени и сил. С каждым занятием заметно улучшалось «взаимопонимание» с учащимися. Добивался их ответов на мои вопросы по-немецки. Хором заучивали слова, фразы, предложения. Разбирали особенности грамматического построения предложений. Дело шло с большими трудностями – был громадный отрыв уровня знаний учеников от программ практически во всех классах.

Потребовал от каждого ученика завести непривычные для них тетради для письменных работ и словари по немецкому языку. Учились писать диктанты, выполняли письменные упражнения. С каждым новым уроком накапливался словарный запас иностранных слов. Рассчитывал, что письменные работы в сочетании с устными упражнениями будут содействовать быстрейшему усвоению лексики и грамматики. Но у меня из-за этого появились стопки ученических тетрадей, которые таскал домой для проверки.

Прошло меньше месяца моей работы в школе. А мне уже казалось, что давно здесь работаю. Почти всех знаю, и меня узнают, и не только в школе.  Вспоминаю те дни своей жизни, и не укладывается в голове: как со всем этим мог тогда справляться, везде поспевать? Не зря говорят: молодость и смелость города берут!

Никто не принуждал меня заниматься художественной самодеятельностью с учащимися. И лавров от этого никаких не ожидал. Сам взялся, и почти каждый день после уроков занимался с ребятами. На хоровые занятия приходили не только из моего одиннадцатого, но и из других классов. Набиралось 40-45 человек. Добивался постоянного состава участников, полной их отдачи на занятиях.  Знал – без этого не удастся чего-нибудь достичь.

За три недели занятий мы разучили и могли сносно исполнить три хоровых песни. Хотя и с большими погрешностями. Закреплял вокальные навыки девичий дуэт частушек. Пробовали силы в сольном исполнении девочки из десятого класса. Подбирал «голосистых» мальчиков из разных классов. Облегчало мою задачу то, что преподавал во всех средних и старших классах.

В душе созревала мысль, что нашу работу когда-нибудь придется выставить напоказ на школьном вечере. Может быть, даже на Октябрьском празднике. Об этой своей задумке пока ни с кем не делился. Прикидывал, чем можно наполнить такой концерт. Присматривался к ребятам, кто мог бы быть ведущим концерта, подбирал декламаторов стихов. В школе нашлись даже свои поэты.

Неожиданно в начале октября получил повестку с вызовом в райвоенкомат. Показал ее директору школы. Тот прочитал повестку, задумчиво посмотрел на меня невидящим взором и сказал:

– Опять началось. Ладно, заменим ваши уроки, отправляйтесь по вызову.

Надо же, и я, точно так же, как директор, про себя подумал: началось, как и обещал летом сотрудник военкомата. Оказывается, меня вызвали в военкомат для прохождения медицинской комиссии. После завершения всех процедур военком объявил нам: ждите повестки о призыве в армию. Я был и обрадован, и расстроен. С одной стороны, все протекает, как мы с Тамарой предполагали и к чему были готовы. Но, с другой стороны, все, чем жил последнее время, теперь порушится. Уже привык к работе в школе, свыкся с ребятами. Радовался маломальским результатам своих усилий на уроках, видел перемены в настроениях ребят, в их отношении к учебе и ко мне самому. Уеду на службу, и может быть, никогда с ними больше не увижусь. Становилось тоскливо.

По дороге в Осташковичи мои мысли судорожно цеплялись то за одно, то за другое. Раздумывал, как  оставить в школе хорошую память о себе. Что сказать директору? С горечью осознавал, что скоро мне не придется, как теперь, каждую неделю видеться с Тамарой. Два года расставания с ней – как их пережить?

Директору сказал, что с моей службой в армии пока не ясно. А для себя решил: надо готовить «прощальный вечер». Продолжались ежедневные репетиции хора, работал с солистами. В перерывах и после репетиций для разрядки исполняли бальные танцы. Составил программу концерта, распределил роли ребят в нем.

Повестку райвоенкомата о призыве в армию мне передал директор школы. В том же конверте он и сам получил письмо с официальным уведомлением о моем отзыве с работы на службу. Он был явно расстроен. Я его понимал. В повестке указывалось, что на призывной пункт я должен явиться 28 октября. Оставалось около двух недель… 

Заканчивалась моя работа в Осташковичской школе. Каждый свой последний урок в классах проводил, как обычно, ничем не намекая, что он последний. Но в глазах самих ребят читал затаенную грусть. Про себя думал – это я свое состояние на них переношу. В конце урока в каждом классе объявлял домашнее задание, выполнение которого будет проверяться на следующем уроке. Говорил так, словно я сам буду это делать. Ребята принимали молча.

В моей душе отдаленно накапливалась мелочная обида: почему они ничего не спрашивают, неужели ничего не знают, или им не жалко со мной расставаться? А может, надеются, что все уладится, и я останусь в школе? Но мои ученики ни о чем не спрашивали, и я им ничего не говорил.

На последней репетиции договорились: концерт будет в субботу. Ребята предложили проводить его в сельском клубе – там и зрительный зал больше, чем в любом нашем классе, и сцена есть.

Наш субботний концерт не посвящался никакому событию. Это был обычный, рядовой день октября. Но зрителей в клубе собралось полным-полно. В зале были директор школы, учителя, ученики и их родители, пожилые и молодые жители села. Посмотреть на своего «сынка» в клуб пришли даже мои старики-хозяева.

Наши «артисты» волновались. Вместе с ними волновался и я. Начали концерт песней «Реве та стогне Днiпр широкий». Пели акапельно. Хор звучал то громко, то тихо, словно приливы волн. В душе я радовался – звучали голосовые аккорды не хуже, чем в нашем институтском хоре, которым руководил Соколов. Не напрасно я столько лет учился у него хоровому пению.

Когда мы закончили исполнять песню, в зале по инерции оставалась «гробовая» тишина. Мы с хором поклонились залу. И только после этого раздались аплодисменты, крики «Молодцы! Еще, еще!». Пришлось петь еще раз, «на бис». Я попросил ребят петь спокойнее, не давить на голос, слушать друг друга. Мои «хористы» пели воодушевленно, довольно чисто исполняли партии, уверенно интонировали мелодию. Зал снова благодарно аплодировал.

Весь концерт длился около полутора часов. В конце Антон Никитич поднялся на сцену, протянул мне руку для пожатия, потом махнул ею и на глазах у всех трогательно обнял меня за плечи.  Хотел что-то сказать на словах. Глаза его увлажнились, он снова обнял меня, похлопал руками по плечам и сошел со сцены. Хотя он не проронил ни слова, я его понял. Директор явно сожалел, что я покидаю школу, но сказать об этом не нашел в себе сил. Так с молчаливым расстройством он прощался со мной. И в моей душе зашевелилось тоскливое чувство.

Ребята зашумели:

– Николай Васильевич, давайте наши танцы покажем.

Я согласно кивнул. Быстро разнесли стулья к стенам, освободили центр зала. Решили начать с падеграса.

Пары встали кругом, партнеры – лицом друг к другу. Мальчики чинно приподняли чуть вверх свои головы, правой рукой взялись за левую руку своих партнерш, а свою левую руку каждый положил на талию за спиной. Для зрителей все  это выглядело необычно и торжественно.

Я заиграл мелодию танца. Ребята впервые танцевали под взорами присутствующих в зале. Кто-то стеснялся, волновался, сбивался. Танец все равно получился грациозным. В окружении зааплодировали. Снова продолжался «концерт». Ребята от этой поддержки приобрели больше уверенности,  другие танцы исполняли безошибочно, с задором, довольно в быстром темпе.

Когда мы уже собирались выходить из клуба, ко мне развязной походкой подошел явно выпивший незнакомый парень, видимо, из местных задир, и стал замахиваться на меня. Я сразу прикинул: такие в каждом селе водятся, их раздражают прибывшие новые, заметные люди. Такие всегда пытаются новичков взять на испуг, проверить их выдержку и смелость. Мне не хотелось вступать в конфликт с этим «героем». Но меня неожиданно окружили плотным кольцом ребята из моего «одиннадцатого» и оттеснили пьяного «вояку». У меня этот их поступок вызвал радостное удивление и прилив благодарного чувства. Вот оно, истинное отношение моих дорогих ребят ко мне, своему учителю!

Из клуба мы направились всем нашим классом в школу. Здесь ребята стали наперебой допрашивать меня: правда ли, что я покидаю школу. Я с грустью кивнул головой. К горлу подступил спазм, я ничего не мог им сказать.

Ребята тоже сникли. Неожиданно Валя Гвоздь громко зарыдала и бросилась мне на шею. Я вытирал правой рукой предательски навернувшиеся на глаза слезы, а левой обнимал девочку. Кто-то воинственно заявил:

– Ну, подождите, мы вам покажем!

Кому и что собираются «показать», я так и не понял. Вынес старый школьный магнитофон из учительской и рассказал ребятам, что на нем записал свой аккомпанемент на баяне наших бальных танцев. На прощанье, на память.

Назавтра, наспех собрав свои пожитки, трогательно распрощался с хозяевами  и ранним утром выехал автобусом в Светлогорск. Я еще не знал, что покидаю Осташковичи навсегда. Что мне не доведется больше бывать в этой деревне. В школе, где проводил свои первые уроки. Что никогда не увижусь с приветливым, мудрым и заботливым Антоном Никитичем Белым. С простыми и скромными деревенскими старичками – моими хозяевами. С такими искренними и заводными ребятами из моего одиннадцатого класса. С милой и непосредственной девочкой Валей Гвоздь.

Этого я тогда просто не мог знать. Я ехал автобусом в Светлогорск, чтобы завершить в районо все формальные процедуры, связанные с моим увольнением, и оттуда перед отправкой на службу в армию на пару дней заскочить к своим родителям…

На службе Отечеству

В Светлогорский райвоенкомат  прибыл к назначенному времени. Выяснилось, что наша отправка в областной военкомат на один день откладывается. Это меня сильно обрадовало – появилась возможность еще немного побыть с Тамарой.

К обеду добрался в Паричи. Тамара закончила свои уроки в школе, и мы с послеобеденного времени были с ней наедине от всех. О чем только  не переговорили! Кажется, вспомнили каждый прожитый день после ее приезда из Бреста. Много размышляли о нашем будущем, о том, как будем его вместе строить.

Одного не могли предположить: где мне доведется служить предстоящие два года, сможем ли видеться в это время. Настраивались на худшее: если видеться не сможем, будем переписываться. Я пообещал писать каждый день.

Тогда сержанты и солдаты срочной службы служили в сухопутных войсках три года, на флоте – четыре. А выпускники вузов имели льготу – их срок службы сокращался на один год. Так что мы с Тамарой настроились на двухлетнее расставание.

В разговоре всплыли тревожные события последних дней. В Москве снова поменялась власть. Эти события во времени совпали с моими заботами о проведении школьного вечера, хлопотами в районо об увольнении, с поездкой домой к родителям. Поэтому оказались мною незамеченными.

Информационное сообщение о состоявшемся в Москве Пленуме ЦК КПСС, на котором 14 октября шестьдесят четвертого Н.С.Хрущев был освобожден от занимаемых должностей и отправлен на пенсию, я прочитал в «Правде», неделю спустя. Ему в вину ставились необдуманные реформы в экономике, непредсказуемость и волюнтаризм во внешней политике, конфликты с лидерами социалистических стран,  бесконечные административные реорганизации. Ухудшалось социально-экономическое положение граждан. В обществе возник синдром усталости, росло стремление людей к устойчивым формам социальной и личной жизни. Все это и сыграло решающую роль в смещении Хрущева. Он лишился поддержки и в народе, и во властных структурах.

Все должностные функции, которыми был наделен Хрущев, по решению октябрьского Пленума были разделены между триадой руководителей – Л.И.Брежневым, Н.В.Подгорным и А.Н.Косыгиным. Нам тогда казалось, что с «новым культом» навсегда покончено, начинается период коллективного руководства страной…

Назавтра нас, новобранцев, привезли автобусом в Гомель, в областной военкомат. Здесь работники военкомата «сортировали» всех в команды для отправки в воинские части. После «сортировки» объявили: отправка состоится ночью. Предстояло несколько часов ожидать на сборном пункте. Я попросил разрешения навестить в городе своего дядю Михаила, который к тому времени переехал с улицы Подгорной в трехкомнатную квартиру в новом микрорайоне.

Почти в полночь во дворе облвоенкомата нас познакомили с офицерами и военнослужащими срочной службы, которые будут нас сопровождать в воинские части. Автобусами доставили на железнодорожный вокзал. Здесь нашу команду посадили в общий вагон пассажирского поезда «Гомель-Рига». В пути на наши беспрестанные вопросы, в какие части нас везут, сопровождавшие нас военные упорно не отвечали. Но и так было видно, что едем по Беларуси. Ранним утром 30 октября, в пятницу, нас пересадили в Минске в другой поезд, и через полтора часа мы оказались на территории военного гарнизона. Разместились в клубе части. Снова продолжалось наше «распределение».

За время томительного ожидания удалось узнать, что мы находимся в учебной танковой дивизии под Борисовом, в военном городке Печи. Этой дивизией командует известный в Краснознаменном Белорусском военном округе генерал-майор Ахромеев (тот самый Сергей Федорович Ахромеев, который потом станет Маршалом Советского Союза, его жизнь оборвется трагически накануне развала СССР). Сейчас нас распределят по частям дивизии, в учебные подразделения. После окончания учебы через шесть-восемь месяцев будем отправлены на постоянную службу в «линейные» войска.

С чемоданами и сумками, в гражданской одежде мы пришли строем в солдатскую баню. Здесь действовал четкий конвейер. В одном месте раздевались донага. Свою домашнюю одежду кто упаковывал в тканевый мешок для отправки домой, а кто просто бросал в угол. В другом месте нас стригли наголо. В третьем – парились и мылись. В четвертом – получали новое солдатское обмундирование и облачались в него. Вся процедура заняла один час. Вот что значит армия!

Еще в поезде познакомился со многими земляками Гомельщины. В пути мы старались держаться вместе. Переодетые в новенькую солдатскую форму, все «бритоголовые», мы казались друг другу на одно лицо. Несколько дней в казарме я не мог найти своих земляков, с кем познакомился в пути. Да и вообще понадобился не один день, пока мы научились узнавать друг друга.

Разместили нас в казарме отдельного учебного батальона связи. Перед строем командир батальона майор Звягин объявил, что нам посчастливилось начинать службу в элитной воинской части. Во все годы связисты считались «армейской интеллигенцией». В батальон прибыло пополнение образованных, подготовленных людей, способных успешно овладеть премудростями специальности военного связиста. С этого дня все новобранцы становятся курсантами.

Я обратил внимание на офицеров части. И командир батальона майор Звягин,  и начальник штаба майор Матюгин, и замполит, и командир нашей роты, и ротный старшина  – все с боевыми наградами. Значит, они – участники Великой Отечественной войны, фронтовики, имеют боевую выучку, опыт сражений с врагом. В солдатской среде, безусловно, будут иметь высокий авторитет. Только командир нашего взвода, молоденький лейтенант Романов – похоже, наш сверстник, видимо, недавний выпускник военного училища. Так оно все и оказалось.

Познакомились со своими непосредственными командирами – помощниками командиров взводов и командирами отделений. Они – сержанты, все имеют значки «Отличник боевой и политической подготовки», классные специалисты, выпускники нашего батальона связи, оставленные для работы с молодым пополнением.

В нашей трехэтажной казарме довоенной постройки  на каждом этаже было по два просторных спальных помещения для размещения двух рот. В каждой «спальне» посередине – широкий проход между колоннами, а слева и справа – в два ряда идеально заправленные двухъярусные кровати. Рядом с ними – табуреты и тумбочки. На табуреты военнослужащие должны укладывать перед сном в строго определенном порядке свое обмундирование, а в тумбочки – мелкие личные вещи. Крупногабаритные чемоданы и сумки мы сдали  на хранение старшине в «каптерку». 

Казарма – просторное помещение. Это – и место для отдыха, и для построений. Здесь проводились встречи,  лекции и доклады, комсомольские собрания, «задушевные» беседы с командирами. По команде каждый солдат брал возле своей кровати табурет с удобной выемкой в крышке для переноса и переставлял его в нужное место. «Зрительный зал» образовывался мгновенно. Так же быстро и исчезал. 

Рядом со спальным помещением в казарме размещались «ленинская комната», оружейная, помещения для хранения верхнего обмундирования, бытовая и туалетные комнаты. У входа в казарму – пост дневального и комната дежурного по роте, канцелярия подразделения. Все по-солдатски строго, удобно и аккуратно. Оставалось удивляться, как годами жизни многих солдатских поколений здесь все было отлажено до мелочей.

С первых дней службы главный упор наши офицеры и сержанты делали на солдатский коллектив, на взаимную поддержку и выручку, на коллективную и персональную ответственность за дела и поступки каждого военнослужащего. Вносились элементы состязательности между отделениями, взводами и ротами в достижении конкретных целей и задач. И оценки зачастую выносили вначале коллективам в целом, а потом – отдельным военнослужащим. Мне показалось это глубоко взвешенным, педагогически и психологически обоснованным подходом.

Наши отделения и взводы были укомплектованы военнослужащими из самых разных мест. Были представители разных национальностей. Кто-то заранее преднамеренно и мудро «растворил» нас в смешанных солдатских «семьях», в которых не было ни землячеств, ни группировок военнослужащих, сплоченных по национальным и иным признакам. Ни у кого из нас не было привилегий, все были примерно одного возраста, одинакового срока службы. Поэтому взаимоотношения в подразделениях складывались ровные, бесконфликтные. У нас не было ни причин для  появления, ни признаков существования так называемой «дедовщины». Она возникла в нашей армии позднее.

Везде и во всем в казармах и на прилегающей территории царили чистота и порядок. Солдаты сами убирали и поддерживали порядок. Периодически назначались наряды на кухню. Под руководством штатных поваров наряды обеспечивали подготовку пищи, ее раздачу, уборку столовой, мытье посуды. Питание было строго нормированным, еды недоставало лишь в начальный период службы, пока новобранцы привыкали к новым условиям и режиму. Уже через месяц солдатского пайка всем хватало вдоволь.

Сводного времени у нас было мало. Ежедневная жизнь была насыщенной и напряженной. Она проходила строго по расписанию от подъема до отбоя. Основное место занимала специальная подготовка по овладению средствами связи в классах и на полигонах. В расписании были также строевая подготовка, изучение индивидуальных средств химической защиты, огневая подготовка, политические занятия. В послеобеденный период выделялось время на самоподготовку, на занятия спортом и художественной самодеятельностью, общественной работой.

После знакомства с курсантами командир нашей роты старший лейтенант Судак неожиданно вызвал меня к себе для разговора. Расспросил, где работал до армии, уточнил, приходилось ли мне составлять учебные планы и расписания занятий. Я подтвердил. Судак улыбнулся и с характерным  украинским акцентом сказал:

– Вот и хорошо. Курсант Концевой, поручаю вам составление еженедельных расписаний учебных занятий в роте в соответствии действующими уставами,  инструкциями и учебными программами. Вот вам для этого бланки-плакаты расписаний, уставы, инструкции и учебные программы. Расписание занятий на очередную неделю должно быть составлено за два дня до ее начала и представлено мне на утверждение. После утверждения оно должно быть вывешено в коридоре на специальном стенде для всеобщего обозрения. Вам все понятно?

– Так точно, товарищ старший лейтенант.

С того дня в свободное время я занимался составлением расписаний учебных занятий с курсантами роты. Фактически я избавлял от этой нелюбимой бумажной волокиты нашего командира-фронтовика и гарантировал ему качество документа при любых проверках. Этим вызвал его особое расположение к себе и щадящее отношение других ротных и взводных начальников. Даже наш всесильный старшина роты Разуваев обходил меня своими упреками и мелкими придирками.

В нашей второй роте с ее тремя взводами оказалось немало выпускников и студентов вузов, техникумов, были даже аспиранты –  словом, для «армейской интеллигенции» подобрали подготовленный состав. Припоминаю своих сослуживцев: аспиранта Белгосуниверситета Кима Давыдовича Лукина, выпускника нашего Гомельского пединститута, мастера спорта по велосипеду Александра Александровича Щербо, студента факультета журналистики Белгосуниверситета Вячеслава Дмитриевича Сивакова, студента Гродненского сельхозинститута Романа Иосифовича Внучко. С некоторыми  из них после армии мне не раз доводилось встречаться. Каждый раз мы вспоминали наш курсантский «печинский» батальон связи, отдельные эпизоды и события нашей службы, оценивали ее как интересный и полезный период жизни.

Первое время практически все мои однокашники заметно тосковали по своему дому, по родным и близким. Вечерами все столы в «ленинской комнате» были  постоянно заняты – ребята строчили письма домой. Кому места не хватало, пристраивались в казарме: на одном табурете солдат сидел, на другом – писал. Письма из роты носили на почту «мешками». Постепенно тоска по дому ослабевала, привычные армейские дела и заботы вытесняли ее. И солдатских писем домой становилось все меньше.

Своим родителям я писал изредка и кратко. Тамаре же отсылал письма длинные и проникновенные, практически каждый день, как и обещал. Когда приехал после демобилизации из армии, увидел у нее дома огромный ящик, в который были аккуратно сложены все мои письма. Тамара перевязала их в пачки по месяцам, бережно хранила и перевозила с собой все годы. И я сберег все ее письма. Все они хранятся до сих пор как свидетельства особой формы нашего общения в разлуке, нашей преданности друг другу. Если их перечитать, то сложится дневник моей солдатской службы, моих настроений и душевной тяги к своей любимой, и ее каждодневных переживаний и ожиданий.

В первый же месяц службы отправил письмо в Осташковичи Антону Никитичу Белому. В нем искренне благодарил его за доброе отношение ко мне. Пытался объяснить, что к работе в школе старался относиться со всей душой, и не по своей воле пришлось ее оставить. Просил передать слова благодарности и признательности всем педагогам и учащимся.

Вскоре получил от директора школы длинное послание. Оно было для меня радостным и досадным, грустным и вызвавшим душевное ликование. Антон Никитич восторженно отзывался обо мне, благодарил за работу, высказывал сожаление, что меня «отобрали» у школы. Сообщал, что вынужденно вновь пригласил на мое место учителя из Славаньской восьмилетки.

А дальше директор сообщал такое, чего я никак не мог предположить. Оказывается, после моего отъезда среди учеников школы возник «бунт». По инициативе «моих» одиннадцатиклассников в Светлогорск отправилась большая группа учащихся из разных классов с ультимативным требованием: «Верните в школу нашего учителя немецкого языка!» Ребята штурмовали районо, райвоенкомат, но безрезультатно. Вернулись домой разочарованными.

И тут я вспомнил: так вот, оказывается, кому угрожали мои ребята поздним вечером в школе после концерта. Значит, след в их душе все-таки оставил, с затаенным тщеславием рассуждал я…  

До принятия присяги нас ограничивали и на службе, и в свободное время от нее: не отправляли в караулы и на дежурства, не пускали в увольнение в выходные и праздничные дни.

Мы  основательно готовились к принятию присяги: изучали армейские уставы, разного рода инструкции и приказы, заучивали наизусть текст самой присяги. Знакомились с правовой ответственностью военнослужащего за нарушение присяги.

Воинскую присягу принимали 20 декабря шестьдесят четвертого. Все выглядело празднично, торжественно. Офицеры были в парадной форме, с наградами. Мы тоже надели парадное обмундирование, до блеска начистили сапоги, надраили специальной пастой пуговицы кителей и бляхи солдатских ремней.

На строевом плацу – боевое знамя части, охраняемое почетным караулом. Играет духовой оркестр. Каждый из нас выходил строевым шагом с автоматом наперевес и перед всем батальоном зачитывал воинскую присягу. Расписывался в специальном документе,  подходил к знамени, припадал перед ним на колено и прислонялся к нему губами. Затем вставал в строй. После завершения этой процедуры были выступления офицеров части, ветеранов войны, звучали их поздравления и наказы.

С принятием присяги наша жизнь наполнялась новым содержанием. Усилилась учебная нагрузка, нас стали направлять в караулы и на дежурства. Появилась возможность в выходные дни бывать в увольнении. Разрешались посещения курсантов близкими родственниками.

Об этом я сообщил Тамаре, и она сразу же вызвалась приехать ко мне в часть. Приехала неожиданно, следом за отосланной мне телеграммой. Я успел показать телеграмму командиру взвода, а затем и командиру роты. Но они не могли отпустить меня в увольнение в обычный день недели, а лишь освободили от всех занятий.

В отведенное время мы с Тамарой уединились в комнате для свиданий на первом этаже казармы. Были несказанно рады друг другу. Она улыбающимися глазами всматривалась в меня, в мой новый «имидж». Ласково поглаживала меня рукой по щеке и все время повторяла:

– Боже мой, как же ты сильно исхудал!

После обеда я проводил ее на остановку поезда, которая была недалеко от нашего контрольно-пропускного пункта. Мы договорились, что впредь ее приезды будем заранее согласовывать, лучше их планировать в выходные дни, когда военнослужащих отпускают в увольнение.

Вскоре Тамара вновь приехала навестить меня. Точно помню – это было воскресенье, 24 января шестьдесят пятого. Я заранее выхлопотал увольнительную, встретил ее в Борисове, на железнодорожном вокзале. Ходили в кино, гуляли по парку и улицам города. Посетили книжный магазин, в котором купили «Энциклопедический словарь» в двух томах и толстенный «Немецко-русский словарь». У меня до сих пор сохранилась страсть к книгам, и, прежде всего, к справочной литературе. Пришлось Тамаре тащить эти тяжелые книги домой – нашу первую общую покупку. Они бережно хранятся в нашей семье.

Приезды родственников к нам, курсантам, были нечастыми. Они становились известными практически всем в роте – и солдатам, и командирам. У многих «первогодков» это вызывало искреннюю зависть. Нередко мы поздравляли друг друга с приездом родных и близких как с большим событием. Приезд жены или любимой девушки воспринимался всеми особо ревностно.

Тамара не раз приезжала ко мне и в Печи, и в Марьину Горку. В моей душе каждый ее приезд вызывал  радость, гордость и безмерную признательность ей. Эти встречи еще больше укрепляли нашу взаимную привязанность, чувства святой  верности друг другу…

Наша учеба по овладению армейской специальностью радиотелеграфиста была чрезмерно напряженной. На занятиях с помощью офицеров и сержантов мы изучали «материальную часть»: общее устройство радиостанций, правила их эксплуатации и обслуживания.

Тогда на вооружении в армии были громоздкие ламповые устройства радиосвязи. Мы осваивали переносные (заплечные) радиостанции Р-104, Р-105 и передвижные (на автомобилях) – Р-125, Р-103М, Р-118.

Больше всего мне нравилась Р-118 – надежная, удобная в эксплуатации радиостанция средней мощности. Она  предназначалась для обеспечения коротковолновой, помехозащищенной радиосвязи в радиотелефонном, радиотелеграфном и буквопечатающем режимах. Могла обеспечивать устойчивую двухстороннюю связь с однотипными системами на стоянке и в движении на фиксированных частотах, без поиска и подстройки.

Радиостанция базировалась на шасси автомобиля ЗИЛ-157. Ее экипаж состоял из четырех военнослужащих: начальник радиостанции, два дежурных радиотелеграфиста и водитель-энергосиловик. Кузов-фургон радиостанции отапливался в холодное время печкой-буржуйкой. Был разделен поперечной перегородкой на две части: силовое отделение – с двумя бензоэлектрическими агрегатами и аппаратное. В аппаратной по центру размещались передатчик, пульт управления, приемники «Амур-2» и Р-311, стол дежурного радиста, слева – телеграфный аппарат СТ-2М, справа – место для отдыха свободного от смены радиста.  С помощью силовых агрегатов станция могла работать автономно в любом месте.

Удивительно, так давно это было, а в памяти сохранились многие технические данные. Вот, что значит молодость!

Для работы на радиостанциях нам, курсантам, пришлось спешно осваивать азбуку Морзе – «морзянку». В классах и на полигонах учились передавать радиотелеграммы телеграфным ключом, принимать их «на слух» – через наушники, печатать и отправлять сообщения на буквопечатающем аппарате СТ-2М. Заучивали наизусть до автоматизма коды и пароли таблицы дежурного радиста. По хронометру тренировались быстро развертывать антенные устройства, устанавливать служебную телефонную связь с помощью кабельных линий:

Учеба для нас была увлекательной и интересной. Командиры взводов и отделений занимались с нами до изнеможения: объединяли нас каналами связи попарно, группами, ежедневно проводили индивидуальные контрольные проверки наших навыков. Большинство курсантов тренировались в передаче и приеме радиоинформации в учебных классах и в часы самоподготовки. Работали без принуждения, с неистовой настойчивостью. Особенно старались первые месяцы нашей службы.

Существовали конкретные показатели измерения результатов нашей учебы: скорость приема и передачи буквенных и цифровых пятизначных групп, количество переданных печатных знаков в минуту, допущенные погрешности и ошибки при передаче и приеме радиотелеграмм. На основании установленных по этим показателям нормативов определялся и присваивался класс радиста. Показатели классности при выпуске были обобщенным итоговым результатом работы всего личного состава батальона. Поэтому достижение высокой классности было главной целью службы и для солдат, и для командиров.

В плавном течении солдатской службы внезапно произошло событие, изменившее мои настроения, ожидания и жизненные планы. Президиумом Верховного Совета СССР 27 марта 1965 года был принят Указ «О сроке действительной военной службы для солдат, матросов, сержантов и старшин, имеющих высшее образование». Это решение было продолжением прежнего курса на сокращение Вооруженных Сил СССР и реакцией на обострившиеся проблемы дефицита специалистов высшей квалификации в связи с массовым их призывом в армию.

О принятом Указе и возникших шансах скорого увольнения из армии мы узнали в штабе батальона. Узнали  с большим опозданием. Никто не хотел разъяснять нам порядок и сроки увольнения. Тогда мы решили обратиться за разъяснением в Министерство обороны СССР. Ответ на наше письмо пришел незамедлительно. Но для нас это обернулось неприятностями. Нас, четырех «подписантов», выставили перед строем батальона и объявили, что мы грубо нарушили воинскую дисциплину, обратились не по уставу, не по команде. За это все мы подлежим дисциплинарному взысканию – на месяц лишаемся увольнения.

Затем последовало публичное разъяснение Указа. Военнослужащим срочной службы с высшим образованием сокращается срок службы в Советской Армии до одного года. Военнослужащие педагогических специальностей будут уволены к началу учебного года – до первого сентября. Указом предоставлялась отсрочка от призыва на службу студентам вузов всех форм обучения.

Находясь перед строем, в уме подсчитали: нам осталось служить менее четырех месяцев. Радость распирала грудь. Мы не могли удержаться и восторженно закричали, замахали руками. Понятно, у других военнослужащих в душе рождалась зависть. Им оставалось служить еще более двух лет. И даже наши сержанты демобилизуются из армии позже нас. Не зря, в общем батальонном строю внешней реакции на разъяснения Указа не последовало.

Позже я обдумывал, почему наше батальонное начальство не спешило афишировать Указ, касавшийся небольшой группы военнослужащих? Видимо, им не хотелось раздражать курсантов этим сообщением, возбуждать в солдатской среде зависть, сеять раздор и трения. И это было вполне оправданным. Все-таки мудрыми были армейские командиры в наше время! …

С первых дней шестьдесят пятого в Советской Армии, как и по всей стране, развернулась активная подготовка к празднованию двадцатилетия Великой Победы над фашизмом. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 7 мая 1965 года была учреждена юбилейная медаль «Двадцать лет Победы в Великой Отечественной войне 1941—1945гг.». Ею были награждены ветераны войны и участники тыла, партизаны и подпольщики, а также весь личный состав Вооруженных Сил СССР, состоявший к 9 мая 1965 года на службе в Советской Армии, Военно-Морском Флоте, войсках и органах КГБ, внутренних войсках союзных республик. Эту медаль перед строем вручили и мне.

Весной подразделения нашего батальона и других частей гарнизона ежедневно маршировали на дивизионном плацу. Отрабатывали строевой шаг при движении в батальонной колонне.

За нашими строевыми занятиями часто следили офицеры штаба дивизии. Однажды на командной трибуне строевого плаца мы заметили генерала Ахромеева. Его присутствие сразу вызвало повышенную нервозность и суету наших батальонных и ротных командиров. Появилась солдатская молва, что нас готовят к участию в параде на Площади Победы в Минске – не зря генерал Ахромеев лично следит за нашими строевыми занятиями. Многие высказывали сожаление: не повезло нам, теперь до самого праздника замордуют шагистикой. К счастью, этого не случилось. Наши строевые занятия  вскоре прекратились.

В День Победы 9 мая нас, одетых в парадную форму, рано утром поездом доставили в Минск. Выставили в оцепление по Ленинскому проспекту от цирка до Площади Победы. Мне довелось стоять в ряду оцепления на мосту через реку Свислочь. Был жаркий майский день. Помню свое многочасовое стояние под палящим солнцем в обмундировании, застегнутом на все пуговицы. На фоне всеобщего веселья, радости и ликования минчан находиться в оцеплении было утомительным, безрадостным делом.

После завершения юбилейных празднеств нас строем снова привели на железнодорожный вокзал Минска. Уже в поезде выдали сухой паек. Через два часа мы были в Печах.

В начале июня в штабе батальона нам, курсантам, выпускникам вузов, объявили, что скоро придется отдельно от всех остальных военнослужащих сдавать экзамены по основным армейским дисциплинам: уставам Вооруженных Сил, политической, строевой и огневой подготовке, по защите от оружия массового поражения и специальной подготовке.

В первой половине июня готовились к экзаменам, а с 20 по 26 июня сдавали их. Принимала экзамены комиссия, состоявшая из офицеров штаба батальона. Все мы стали «отличниками боевой и политической подготовки».

По окончании учебы в батальоне связи выпускникам обычно присваивались сержантские звания и выдавались удостоверения классных радистов. Но с нами этого не случилось. Нас на два месяца раньше остальных курсантов перевели на службу в «линейные» войска. А воинские звания и классы всем выпускникам батальона присваивались уже после нашего перевода. Но это ни у кого из нас не вызвало сожалений – возможность скорой демобилизации перекрывала эти «потери».

Вспоминаю, как нас, четырех курсантов батальона связи, доставили в клуб 114-го танкового полка. Здесь были и выпускники других подразделений дивизии, у кого истек срок учебы. «Молодых специалистов» ждали «покупатели» из разных воинских частей. Почти полдня мы пребывали в ожидании своей судьбы. Лишь к обеду нас разобрали в разные воинские части. Мне так и не удалось узнать, куда попали мои однокашники Лукин, Щербо, Ротач.

С большой группой выпускников печинской дивизии я оказался в военном городке Марьина  Горка. Надо же, прибыл сюда опять тридцатого, в пятницу, как и в Печинский гарнизон!

В Марьиной Горке тогда размещалась 8-я гвардейская танковая дивизия, которой командовал полковник Пуков, вскоре ставший генерал-майором. Меня откомандировали в отдельный батальон связи, включили в экипаж, обслуживавший радиостанцию Р-118.

Сразу бросилось в глаза, что в Марьиногорском гарнизоне такие же казармы и столовые довоенной постройки, такое же территориальное размещение воинских подразделений дивизии, как и в Печах. В ремонтировавшейся казарме, которая находилась по соседству с нашей, я заметил на стене после зачистки и снятия многих слоев побелки надписи на немецком языке и фашистскую свастику. Значит, в годы оккупации в этих казармах размещались захватчики.

Позже удалось узнать, что поселок Марьина Горка и военный городок в сорок первом были захвачены немецкими войсками группы армий «Центр». Фашисты превратили их в свой опорный пункт. Здесь располагались немецкий военный гарнизон численностью свыше трех тысяч человек, зенитно-артиллерийская школа и школа минного дела, армейский госпиталь и концлагерь, в котором содержалось около тысячи заключённых. В помещении центральной районной больницы оккупанты устроили конюшню. При отступлении фашисты разрушили поселок и почти полностью уничтожили военный городок. От кирпичных зданий казарм остались только остовы стен. После войны Марьиногорский военный городок вновь отстроили.

А в Печинском военном городке с августа 1941 года работала школа абвера. Она готовила к заброске в советский тыл лазутчиков и диверсантов. В сентябре 1943 года школу эвакуировали в Восточную Пруссию. Об этом рассказывает популярный советский фильм «Щит и меч», поставленный кинорежиссером Владимиром Басовым по одноименному роману Вадима Кожевникова.

Вот такой была судьба у этих двух крупных военных городков Беларуси во время немецкой оккупации. А как они живут сегодня? После распада СССР и расформирования войск Советской Армии многие военные городки пришли в полное запустение, их имущество разграблено. Спустя почти полвека, мне довелось побывать и в Печах, и в Марьиной Горке. Больно было видеть наши бывшие казармы и столовые с выломанными окнами, проросшие кустарниками и бурьяном плацы для строевых занятий, беговые дорожки и спортивные площадки. А ведь здесь бурлила жизнь в довоенное и послевоенное время. Здесь  сменялись многие солдатские поколения Советской Армии. В этих местах и я учился защищать свою великую Родину, которой нет уже более двух десятилетий.

В Беларуси сейчас свыше двух с половиной сотен военных городков, в них около десяти тысяч построек. Половина нуждается в основательном ремонте. Говорят, что в скором времени белорусские военные городки будут модернизированы и приведены в надлежащее состояние. Есть соответствующая государственная программа. Она включает и реконструкцию Борисовского военного городка №14 «Печи», где сейчас находится 72-й гвардейский объединенный учебный центр подготовки прапорщиков и младших специалистов. И марьиногорского военного городка №1, в котором размещена 5-я отдельная бригада специального назначения…

Служба и вся обстановка на новом месте мне показались совсем непохожими на порядки, действовавшие в печинской дивизии. Строем здесь ходили мало. Утром на зарядку выходили небольшими группами и даже индивидуально. На утреннем и вечернем построениях многие военнослужащие отсутствовали, командиры долго выясняли, где кто находится. В столовую не все приходили строем. В роте режим сна и отдыха у многих военнослужащих был свой, индивидуальный. Все это создавало впечатление хаоса и отсутствия дисциплины в батальоне.

Вскоре я убедился, что это совсем не так. Порядок здесь существовал, но он серьезно отличался от режима, действовавшего в учебном подразделении. Там все у всех одинаково – подъем и отбой, совместная учеба и коллективная работа.

Батальон связи в нашей гвардейской танковой дивизии  выполнял особые функции и задачи. Он обеспечивал круглосуточное боевое дежурство в радиосетях и радионаправлениях оперативно-тактических и тактических центров управления войсками. Его специалисты несли ответственность за полный и точный прием радиосигналов и команд, за своевременную передачу их по назначению. Любые ошибки и просчеты связистов могли нанести непоправимый ущерб боеготовности всей дивизии. На боевом дежурстве постоянно находились небольшие группы военнослужащих батальона связи. Они в течение суток постоянно сменялись. Периодически менялся и режим их работы, изменялись служебные коды и пароли.

От командного состава батальона требовались гибкость и маневр в работе с личным составом, строгий контроль и высокая требовательность за исполнение каждым возложенных функций. Офицеры опирались на добросовестность, личное доверие и уважительное отношение к солдатам. Солдафонство, грубость и деспотизм, характерные для армейских отношений,  были просто неприемлемы.

Для поддержания высокого уровня специальной подготовки в отделениях, взводах и ротах нашего батальона  систематически проводились военно-полевые учения. Организовывались выезды мобильной радиосвязи по тревоге. Периодически проводились контрольные проверки развертывания систем связи с учетом требований действовавших нормативов.  

Уже через неделю после прибытия мне самому довелось побывать на таких учениях. Ночью по тревоге мы выехали в заданном направлении, развернули работу своей радиостанции, установили каналы связи на предложенных частотах. В течение двух суток несли боевое дежурство, постоянно поддерживая радиосвязь  со своими корреспондентами, опасаясь пропустить важные сигналы и радиосообщения.

При подведении итогов учений в батальоне действиям экипажа нашей радиостанции была дана отличная оценка. Всех нас поощрили двумя внеочередными увольнениями. Я решил воспользоваться случаем и обратился к командиру батальона с просьбой предоставить мне двухдневное увольнение для посещения родных. Комбат немного помялся, потом согласился.

Так я получил возможность встретиться с Тамарой в Бобруйске. Ранним июльским субботним утром с увольнительной в кармане сел на поезд в Пуховичах, и через два часа был на станции «Березина» в Бобруйске. С вокзала добрался на знакомую мне улицу Белорусскую,  к дому №20.

В окне дома сразу увидел дорогого мне человека. Тамара ждала меня. Из моих писем она знала об учениях, о моем увольнении и дне приезда. Заметив через окно, выскочила из дома и с радостным возгласом кинулась ко мне. На крыльцо следом вышла и ее мама Анна Степановна. Нежных объятий у нас с Тамарой «при свидетелях» не получилось. Я засмущался и стал громко здороваться с Тамариной мамой.

С Анной Степановной я был знаком и ранее. Перед отъездом на работу в Осташковичи заезжал к Тамаре в Бобруйск. Мама знала о наших  встречах в институте, в Паричах и в армии. На ее постоянно хмуром лице неожиданно расплылась улыбка, и она радушно пригласила меня в дом. Тамара взяла меня за руку, как держатся дети в детском саду, и повела в избу.

Все присутствовавшие в доме старались окружить меня вниманием и заботой, занять расспросами и своими рассказами. Я же  хотел уединиться с Тамарой, спрятаться с нею от посторонних глаз. Мы переглянулись с ней и без слов поняли друг  друга.

Тамара вытащила висевшие в шкафу два моих «парадных» костюма, купленных еще на «ленинскую стипендию» и оставленных у нее перед призывом в армию. Я выбрал один из них, быстро переоделся, и мы, ничего не объясняя, исчезли из дома.

Бродили по городу, обедали в ресторане. Купили билеты в кинотеатре «Товарищ». Забрались в кинозале на последний ряд, на экран практически не смотрели, любовались друг другом. Для нас кинотеатр был удобным местом уединения.

Назавтра прятались от жары и посторонних глаз под тенью деревьев в саду. Обдумывали свое будущее. Скоро завершится моя служба, где искать работу? Решили: надо ориентироваться на Лоевское педучилище. Говорили о нашей свадьбе. Я высказался, что откладывать ее не надо, пойдем в ЗАГС сразу после моего возвращения из армии. А там как-нибудь все устроится. Тамара смотрела на меня добрыми глазами и согласно кивала.

Вечером в воскресенье она провожала меня на железнодорожную станцию. К поезду, на котором я собирался уехать в Пуховичи, мы не успели. Пришлось дожидаться следующего. Но на нем я опаздывал из увольнения почти на два часа. С вокзала в Пуховичах решил, что идти через центральный контрольно-пропускной пункт нельзя – зафиксируют опоздание из увольнения и доложат в часть. Перемахнул через забор в месте, близком к нашей казарме. Старался незаметно проникнуть в помещение. Мне повезло – дневальный отвлекся и не заметил моего прихода. Раздевшись в казарме, сдал увольнительную дежурному по роте и сообщил ему, что я уже «давно» на месте. Сержант с повязкой дежурного по роте глянул в документ, на часы и кивнул: мол, все в порядке.

Назавтра на утреннем построении комбат перечислил фамилии всех нарушителей дисциплины за прошедшие сутки. В этом перечне оказалась и моя фамилия. Все-таки «сдал» меня сержант, служака проклятый!

С первых дней службы на новом месте  попал в поле зрения замполита нашего батальона. Вначале он поручил мне контролировать и поддерживать порядок в «ленинской комнате», вести подшивки всех поступающих периодических изданий. Потом приказал подготовиться и провести политзанятия с сержантами батальона вместо отсутствовавшего офицера.

Пришлось основательно готовиться к занятиям. Просмотрел не только материалы, оставленные  замполитом, но и другую литературу в библиотеке части. На занятиях сержанты задавали много вопросов, словно проверяли мои знания, смело высказывали свою точку зрения. В своей учительской манере я дополнял и поправлял их.

Видимо, замполит проверял в тот раз мои возможности и способности. Позже не раз по его поручению мне доводилось вести политзанятия с сержантами. Мне льстило, что старшие по званию и сроку службы, они на занятиях почтительно обращались ко мне, рядовому.

Замполит не отставал от меня с новыми поручениями. Пришлось оформлять стенды в комнате связи гарнизонного Дома офицеров. Производил разбивку городошной площадки на военно-спортивном стадионе, разрисовывал металлический щит схемами городошных фигур. Выполнял для самого замполита, студента-заочника пединститута, контрольную работу по немецкому языку.

После долгих раздумий решил воспользоваться его расположением и попросил содействия в демобилизации из армии к началу учебного года. Замполит пообещал выяснить и помочь. Через некоторое время он сообщил, что мне надо обратиться с рапортом на имя командира дивизии и приложить к нему справку с последнего места работы.

Воодушевленный поддержкой, я стал активно действовать. Запросил справку у директора Осташковичской школы. Подготовил рапорт и вместе с полученной справкой показал замполиту. Тот взял мои бумаги для согласования с комбатом и отправки через штаб батальона генералу Пукову.

Каждый день напряженно ожидал решения комдива по моему рапорту. Часто надоедливо спрашивал комбата, начальника штаба, замполита. Наконец, в начале августа мой рапорт возвратился в штаб батальона с резолюциями командира дивизии и начальника штаба, разрешающими мое увольнение к первому сентября.

Комбату я с хитрецой объяснял, что прием на работу в школе обычно производится заранее, не позднее 15 августа. Показал ему присланную из дому свою трудовую книжку. Мне хотелось быстрее демобилизоваться. Но он с решением  все тянул.

Неожиданно объявили военные учения с выездом дивизии в отдаленные районы. Наш батальон отбывал почти в полном составе. Оставалась небольшая группа военнослужащих для несения внутренней службы и охраны парка. В ее составе оказался и я.

Перед отъездом на учения пришлось вновь напомнить своим командирам об  увольнении в запас. Комбат в спешке приказал начальнику канцелярии оформить документы и демобилизовать меня 13 августа. Оставалось еще девять дней моей службы. 

Обычно к «дембелю» старослужащие готовятся заранее и основательно. Меняют с «салагами» свои старые сапоги и поношенную парадную форму. Подбирают у старшины в «каптерке» лучшие чемоданы. Время до демобилизации исчисляют метрами селедки и килограммами винегрета, которые им осталось съесть в солдатской столовой. Заводят специальный календарь и вычеркивают в нем дни, оставшиеся до приказа министра обороны об увольнении.

Наступает время «Ч», и  они чинно и гордо проходят через сложившийся в каждой армейской части свой особый, пышный церемониал отправки старослужащих в запас.

Наш батальон по-прежнему находился на учениях. Двенадцатого августа ночью я был во внутреннем наряде.  А утром тринадцатого начальник канцелярии батальона вызвал меня в штаб, вручил «денежное довольствие», военный билет и другие документы о моей демобилизации из армии. Пожал руку, и мы распрощались с ним.

Весь ликующий, я забежал в казарму, захватил солдатский вещмешок, спешно переложил в него из тумбочки личные вещи. И в своем повседневном обмундировании с несвежим подворотничком стал прощаться с находившимися в роте сослуживцами. Видел в их глазах зависть и грусть. Через центральный  контрольно-пропускной пункт вышел за пределы гарнизона.

Вот и закончилась моя служба в армии. Прощай, батальон связи! Будь здоров, дорогой комбат! Спасибо, что сдержал свое слово!

*         *          *

К семейному счастью

На всех парах «летел» к Тамаре в Бобруйск. Был радостным, возбужденным и решительным. В поезде строил планы. Надо действовать, как наметили  на последней встрече. Подать заявление в ЗАГС. Никакой свадьбы – скромное застолье близких родственников. Сначала устроиться самому, а потом искать место работы ей. Может быть, какое-то время придется работать и жить порознь.

Приехал на знакомую улицу, вошел в дом и сразу «выпалил» свой план. Тамара была взволнована, растеряна и со всем соглашалась. Сбросил с себя солдатское облачение, переоделся в гражданский костюм, повязал галстук. И ей предложил одеться, как подобает невесте. Взялись за руки и направились в центр города.

Тамара приблизительно знала, где в Бобруйске находится ЗАГС. И все равно мы его долго искали. Наконец, увидели вывеску на доме со стрелкой, указывающей вниз. Спустились по ступенькам в полуподвал дома, робко вошли в небольшую комнату.

Через открытую дверь в смежной комнате увидели женщину средних лет, чинно восседавшую за канцелярским столом. Это была заведующая ЗАГСом. С короткими, густо завитыми черными волосами, в легком цветастом платье, плотно облегающем ее тучную фигуру, она вся была в поту от летнего зноя.  Своей пышной грудью прикрывала не менее четверти стола. Ее полные руки были сплошь усыпаны рыжими веснушками. Про себя подумал: настоящая «пышка», как у Ги де Мопассана.

Не поднимая головы от бумаг, «начальница браков и разводов» предложила нам пройти в ее комнату. Мы вошли, присели и уставились на нее в ожидании.

– С чем пришли? – меланхолично закартавила она, с любопытством разглядывая нас своими выпученными карими глазами.

– Мы просим зарегистрировать наш брак, – подхватился я с места, держа руку Тамары в своей руке и чувствуя, как пылают мои щеки.

– Ну, что же – дело хорошее, если вы хорошо его обдумали. Вот вам бланк заявления, заполняйте его, оставляйте свои паспорта. Через две недели придете, мы вас зарегистрируем.

Я стал умолять «пышку» не откладывать, оформить все сегодня. Мы не можем ждать. Если бы она спросила, почему ждать не можем, не нашелся бы, что ответить. Объяснял ей, что сегодня демобилизовался из армии, у меня  нет пока паспорта, есть только военный билет. Но она была неумолима. По закону брак регистрируется не раньше, чем через две недели после подачи заявления. Без паспортов нельзя.

Настроился упрашивать несговорчивую заведующую. Но  Тамара дернула  меня за руку. Мы вышли разгоряченные и расстроенные. Долго стояли на улице, раздумывая, что же делать дальше. С обидой я отпускал нелестные слова в адрес «бюрократки». Потом предложил съездить в Паричи. Может, там, на периферии, нет такого «махрового бюрократизма». Тут же отправились в Паричи. Но в поселковом Совете нам ответили то же самое. Обязательно нужны паспорта.

Пришлось вернуться в Бобруйск. Снова обратились в ЗАГС. Я протянул заведующей наше заявление и Тамарин паспорт. Пообещал через две недели придти со своим  паспортом. «Пышка» неохотно приняла документы и объявила нам дату регистрации – в воскресенье, 29 августа.

С радостным облегчением возвращались мы домой. Сразу объявили Тамариной маме о нашем решении. Анна Степановна отвернулась от нас, воротником кофточки вытерла уголки глаз. Потом повернулась с покрасневшими глазами, радостно обхватила Тамару за голову и прислонила к своей груди. На меня молча и благодарно посмотрела.

Вечером обсуждали наши планы. Мне надо спешить домой. Устроиться на работу, забрать в институте  диплом. Известить своих родителей о женитьбе и пригласить их в Бобруйск на свадебную церемонию. Успеть получить злополучный паспорт и не опоздать ко дню регистрации. А Тамаре предстояло готовить одежду для свадьбы и вместе с мамой – небольшое застолье в день бракосочетания.

Назавтра переоделся в ставшую уже нелюбимой солдатскую одежду, забросил за плечо вещмешок и первым утренним автобусом отправился домой. По пути в Речице заскочил в райвоенкомат, встал на воинский учет. Тогда после демобилизации из армии требовалось являться в военкомат в военной форме.

Радостная встреча дома с матерью и отцом сменилась тревожными заботами и многочисленными хлопотами. Не спешил извещать родителей о предстоящей свадьбе. Сначала надо определиться самому – где работать, где жить.

Съездил в Гомель, получил, наконец, в институте свой «красный» диплом. За истекший год перемен в своей альма-матер не заметил. Не преминул навестить комсомольского лидера института Тамару Езепову. Вспоминали наши веселые годы совместной работы в комсомоле. Хотелось встретиться с Харламовым, но мне не повезло – он оказался в отпуске.

Вернулся  домой поздно вечером. На следующий день привычной дорогой направился в Лоев. Шагая в райцентр, вспоминал, как в апреле,  узнав о сокращении срока своей службы в армии, спешил известить родителей. Попросил отца встретиться с директором педучилища, рассказать ему об этом и передать просьбу принять меня на работу с нового учебного года. Отец  тут же выполнил эту просьбу.  

С тревогой раздумывал: а вдруг мне не найдется места в училище? Что тогда? Вот она, взрослая жизнь со своими сложными проблемами. Раньше все казалось простым, доступным и  преодолимым. На подходе к училищу волнения нарастали. К счастью, Павел Михайлович оказался на месте. Мы встретились с ним на коридоре, тепло поздоровались. Директор взял меня под руку и повел в свой кабинет. По дороге попросил секретаря приемной пригласить к нему завуча.

В кабинете заговорили о жаркой погоде, об армии и тяготах солдатской службы, о последних переменах в стране. Павел Михайлович затевал все новую и новую тему разговора, а потом с присущей ему хитринкой сам замолкал, внимательно вслушиваясь в речь и мысли собеседника. Я сразу это заметил, разгадал его замысел – таким способом он хочет «раскачать» человека, глубже распознать его. Я старался быть раскованным, смелым в суждениях, сам инициировал темы разговора. Где-то в глубине души таилось желание понравиться директору, произвести на него хорошее впечатление.

Наш «психологический тренинг общения» продолжался бы еще долго. Но тут в кабинет вошел Александр Ефимович Лукашенко. Я помнил его по Козерожской семилетке. В пятидесятые годы он работал в нашей школе учителем химии и биологии. Ученики сразу «прилепили» ему шутливое прозвище «Патанне». У него была привычка обращаться на уроке к классу со словами «адкажыце мне, калi ласка, на такое патанне».

Директор представил Александра Ефимовича как завуча училища. Я пошутил:

– Надо же, в Лоевском педучилище все начальники – мои бывшие учителя.

Завуч без всякого вступления открыл на закладке свою массивную канцелярскую книгу, заглянул в нее и сказал:

– Вам предлагается должность преподавателя педагогики и психологии. Двадцать четыре часа в неделю в первом семестре. Мы намерены также возложить на вас  функции заведующего кабинетом педагогики и классного руководителя группы «В» на первом курсе.

Оказывается, обо мне здесь давно позаботились, меня взяли в расчет. В душе я ликовал – все складывается, как нельзя лучше. Я искренне поблагодарил руководителей училища, заверил, что буду работать так, чтобы у них не было оснований для разочарований во мне.

Тут же в кабинете директора написал заявление. Павел Михайлович наложил на нем размашисто резолюцию «В приказ!» и пожал мне руку. Он видел на моем лице нескрываемую радость, и сам заметно был доволен, что доставил ее мне.

Свое заявление и другие документы я передал в приемной секретарю, которая была одновременно и «кадровиком». Елена Михайловна Зайцева оказалась на редкость приветливым, добросердечным человеком. Она приняла документы, мельком взглянула на них и поздравила с зачислением на работу в училище. Стала рассказывать, что я – не первый новобранец в этом году. В училище прибыло много новых, молодых преподавателей. Есть среди них и хорошенькие преподавательницы, с лукавым озорством намекнула она.

Мы поговорили с Зайцевой совсем недолго. Она сразу сумела меня расположить к себе. В разговоре выяснилось, что она давно знает обо мне, о моем отце и его брате Михаиле. Сама раньше работала секретарем-машинисткой в Лоевском райкоме партии. Когда райком упразднили и здание передали педучилищу, согласилась помогать в работе его директору. И Шерепо, и Лукашенко – прекрасные люди, толковые руководители. Преподавательская среда, которую они формируют, в основном, молодежная, дружная, без склок.

– Вам будет хорошо здесь работать, – заверила секретарь директора.

Какой удивительный человек, размышлял я про себя, выйдя из приемной. Обыкновенная секретарша, а ввела в курс дела как опытный руководитель.

Через год после нашего знакомства Елена Михайловна ушла из училища. Был восстановлен Лоевский район, и она возвратилась на свою прежнюю должность в райком партии. Все годы, которые мне довелось общаться и работать с ней – и в училище, и потом в райкоме партии, и на общественной работе в райкоме профсоюза работников культуры, я всегда восхищался ее трудолюбием,  житейской мудростью, поразительной честностью и искренностью, умением тонко разбираться в людях, давать им точные, объективные оценки. Мне не раз приходилось в острых жизненных ситуациях просить совета у Елены Михайловны. И не только мне одному – к ней за советом обращались многие.

Вот такие бывают люди – вроде незаметные, простые, а какие величавые! Такие никогда не забываются.

После беседы с директором «бегло» прошелся по аудиториям и кабинетам училища. Два года оно уже функционировало в бывших зданиях райкома и райисполкома. Было видно: многое сделано за это время по обустройству учебного заведения. Но далеко не все «конторские» помещения приспособлены под учебный процесс. Работы продолжались.

Заметил Николая Дмитриевича Рака, известного в прошлом партийно-хозяйственного работника. Он бойко  отдавал распоряжения и команды ремонтникам и техническим работникам. Похоже, в училище он теперь – заместитель директора по административно-хозяйственной части, подумал про себя. Как потом выяснилось, я не ошибся.

Поднялся на второй этаж учебного корпуса, бывшего здания райисполкома, заглянул в «свой» кабинет педагогики. Оказалось, есть только помещение и вывеска на дверях. Придется все начинать сначала.

Открыл дверь в «преподавательскую» и не увидел ни одного знакомого лица. Не стал представляться и знакомиться с находившимися там людьми, все это у меня впереди.

Вышел из училища и поймал себя на мысли – должен радоваться, все так хорошо с работой уладилось, а у меня на душе тревога. Я думал о Тамаре, где ей искать работу? Разве в этом небольшом городке, где только одна средняя школа, где упразднены многие органы управления и ликвидированы центральные учреждения, можно что-нибудь найти для нее? У меня и мысли не было просить об этом директора училища. Я не допускал  самой возможности работать с Тамарой в одном учреждении.

На глаза попался городской Дом культуры. Подошел к нему,  поднялся на второй этаж в кабинет к директору. На мой вопрос о вакансиях директор без слов развел руками. Заглянул в среднюю школу. И там получил такой же ответ: педагогический коллектив школы кадрами полностью укомплектован. Куда еще идти? Придется, видно, начинать свою семейную жизнь  не так, как у всех, а работать и жить порознь.

Надо срочно заняться оформлением паспорта. Собрал необходимые документы и выехал в Речицу. Зашел в районный отдел милиции и сдал документы. Начальник паспортного стола скрупулезно все проверил и объявил: «За получением паспорта – через две недели». Я застонал от  отчаяния. С дрожью в голосе стал объяснять: три дня назад вернулся из армии, через неделю у меня свадьба, без паспорта она сорвется.  Капитан милиции сочувственно посмотрел на меня, заглянул в какой-то список  и махнул рукой:

– Ладно, приходи сегодня к трем часам дня. Будет тебе паспорт.

На радостях заказал телефонный разговор с Тамарой. В то время это была непростая процедура. Домашних телефонов практически ни у кого не было. Не то, что теперь – «мобильники»  у каждого школьника,  интернет и «скайп» – в каждом доме. А тогда к телефонному разговору человека приглашали на переговорный пункт почтовой телеграммой.

Накануне у меня состоялся разговор с отцом. Я сообщил ему  о своем решении жениться на Тамаре. Назвал  и дату регистрации нашего брака, рассказал о скромном застолье, которое готовится в Бобруйске и в котором ему с мамой придется участвовать.

По лицу отца было видно, что моя новость не вызвала у него радости. Вначале он воспринял ее как  шутку. Потом, видя серьезность моих намерений, уговаривал на год-другой отложить «мероприятие». На мой вопрос «А зачем откладывать?» внятно не ответил. Тогда я предложил ему компромиссный вариант: сейчас побыть в Бобруйске на регистрации брака, посидеть там за свадебным столом. А  потом, если будет желание, спустя «год-другой», или в любое удобное время подготовиться и пригласить гостей из Бобруйска к себе домой на  завершение свадебной церемонии. Так часто поступают родители при проведении свадьбы своих детей, если они живут в разных местах. Он и это отверг.

Через день отец пригласил своего брата Михаила для  продолжения разговора со мной. Более двух часов они водили меня под горой, по берегу Днепра, дружным «дуэтом» наставляя образумиться, не спешить с женитьбой. Пугали житейскими проблемами, которые могут свалиться на меня после свадьбы. Высокомерным тоном знатоков поучали: прежде, чем жениться, надо самому окрепнуть, утвердиться в жизни, заработать денег, создать надежную материальную основу для будущей семьи. 

Я был непреклонен – отзывать заявление из ЗАГСа не буду. Я окончил вуз, отслужил армию, устроился на работу. Это и есть моя материальная основа. Мое решение жениться – твердое. Подлецом и лицемером в глазах своей любимой ни за что не стану. Пусть отец не беспокоится: и моя женитьба, и моя будущая семья материальным бременем для него не станут, как не потратил он ни рубля на меня и на мою учебу в институте, начиная со второго курса.

Во мне клокотала обида. Крепло подозрение: видимо, отца пугает мое решение потому, что оно вынуждает его раскошелиться на свадьбу. О его скаредности мне было хорошо известно.

Прошло полвека с той поры. А во мне и сейчас живут и тот бурный разговор на речном берегу, и мое душевное состояние. Горькую обиду за такое ничем не мотивированное неприятие близкими мне людьми моего первого самостоятельного, судьбоносного решения  пронес через всю свою жизнь.

Видимо, отец и сам все годы носил в себе вину. В разное время пытался объяснить и оправдать свое поведение одним и тем же – внезапностью моего решения жениться и своей неготовностью принять посильное участие в подготовке свадьбы. Остается сожалеть, что кое-кто из моих близких и сегодня придерживается этой отцовской версии, не зная многих деталей и существа наших разногласий.

Отец лукавил. Он давно знал о наших отношениях с Тамарой. Встречался с ней, был у нее в гостях и даже ночевал в Паричах в снимаемой ею квартире. Я не скрывал, что Тамара – моя избранница. От отца никто не требовал «посильного» участия, кроме личного присутствия.

Время на подготовку к свадьбе было одинаковым – и у моего отца, и у матери Тамары, бедной городской вдовы. Было очевидным: наше решение о вступлении в брачный союз было  воспринято родителями по-разному. Мой отец встретил его «в штыки», объявил нам бойкот, отрекся от участия в памятном для нас событии. А мама Тамары все взвесила и поддержала его. Несмотря на свои крайне скудные возможности и действительно короткие сроки подготовки, она без колебаний взяла на себя и материальные расходы, и организацию нашей свадьбы. И выполнила свой родительский долг сполна. Замечу, Анна Степановна никогда не высказывала ни обиды, ни упрека в адрес моих родителей.

У тех, кто так ретиво возражал против «поспешной» женитьбы, настаивал отложить ее «на год-другой», не хватило широты ума и мудрости, чтобы осознать, что само решение уже состоялось. И принималось оно не одной, а двумя сторонами – решали те, кому жить вместе. Всякий отказ одной стороны мог бы больно ударить по  престижу, моральному самочувствию и дальнейшей жизненной судьбе другой. 

Я не мог понять и принять позицию своего отца. Зато на всю жизнь твердо усвоил главный урок: в таком тонком и деликатном вопросе, как женитьба или замужество, даже самые близкие люди не могут давать категоричных, безальтернативных советов, не имеют права агрессивно навязывать свою волю. Иначе они рискуют оказаться виноватыми на всю жизнь.

Представьте себе такую ситуацию: молодые люди отказались от своего решения, уступили настойчивому совету родных, а семейная жизнь у них потом не сложилась. Кого они будут считать виноватыми в этом? 

Что поделаешь, человеческая жизнь состоит вот из таких горьких уроков. Они обогащают наш опыт, наши способности предвидеть ошибки, избегать их. Прав древний китайский мыслитель Конфуций:  дураки учатся на своих ошибках, умные – на чужих, а мудрые их не допускают.

В телефонном разговоре с Тамарой я ни единым словом не обмолвился  о своих разногласиях с отцом. Обрадовал ее тем, что в руках держу новенький паспорт. В Бобруйск приеду за день до регистрации. Кто со мной прибудет из моих родных, сообщу дополнительно…

Целую неделю уже работал в училище. Изучал учебные программы, собирал учебники и дополнительную литературу. Приготовил сохранившиеся после института конспекты лекций.

Познакомился со своей коллегой  Александрой Эммануиловной Здрок. Она работала в училище третий год, с первого дня его открытия. С ней мы детально прорабатывали планы прохождения программы по педагогике и психологии на отделениях со средним и неполным средним образованием. Совместно определяли формы организации занятий по конкретным темам – лекции, семинары, практикумы, групповые и индивидуальные наблюдения за учебно-воспитательным процессом в школе. Планировали сроки и порядок привлечения будущих педагогов к подготовке и проведению пробных уроков и внеклассных мероприятий в базовых школах.

Сам я приступил к разработке конспектов лекций по первым темам. Это оказалось архисложным делом. Долго думал, как изложение скучных научных постулатов сделать доступным и интересным для восприятия. Не хотелось повторять заумные формулировки учебников. Нужны были яркие примеры и образы из практики, из реальной жизни. А где их взять, если у самого за спиной чуть больше двух десятков лет прожитой жизни и «кот наплакал» – педагогической практики.

Стал «копаться» в манерах работы своих любимых преподавателей пединститута Харламова, Комиссарчик. Вспоминал свою школьную жизнь. Рылся в специальной периодике. По-прежнему считал крайне важным вызвать интерес к занятиям с самого начала, с первых шагов работы. Поэтому так основательно готовился.

Пришло время собираться в дорогу, на свое судьбоносное в жизни «мероприятие». Надо было отпроситься  на двухдневную поездку в рабочее время у училищного начальства, да только никого из них не оказалось на месте – все уехали в Гомель на областную августовскую конференцию преподавателей техникумов и училищ.

Отец заранее предупредил: на свадьбу в Бобруйск не поедет. Назвал и «официальный» предлог: на два дня ему не с кем замениться на работе. Мама смотрела на меня виноватыми глазами, полными слез, и дрожащим голосом оправдывалась: без отца ей одной ехать на свадьбу никак нельзя – люди не поймут, да и домашнее хозяйство не на кого оставить.

Такая позиция близких мне людей еще больше усиливала мою решимость и непреклонность. Нарождалась и крепла свойственная молодым жажда самоутверждения: я докажу, что способен сам, без посторонней помощи создать свою семью, наладить свою личную жизнь.

Ранним утром в пятницу разбудил своего пятнадцатилетнего брата Мишу. Еще с вечера объяснил ему, что нам предстоит на отцовском мотоцикле спешить на автобусную остановку у деревни Мохов. Надо успеть на рейсовый автобус Лоев-Светлогорск. Миша быстро собрался. Мама проводила нас, как обычно, до калитки.

– Все, что могу, сыночек, дать тебе на свадьбу, – с горечью говорила она с опущенными глазами, стыдливо протягивая мне двухлитровый бидончик с медом.

Передал его Мише, сам уселся за руль мотоцикла. Моросил мелкий дождь. Мы ехали по песчаной полевой дороге, с двух сторон окруженной плотной стеной бурьяна. Слабосильный мотоцикл натужно тарахтел, виляя задним колесом в глубокой песчаной колее.  Медленно выползал из нее, выбрасывая из-под колес песок и камни. Дважды мы чуть не опрокинулись. Наконец, выбрались на утрамбованную дорогу. Прибавил «газу». На подъезде к асфальтной дороге у нас «перед носом» проскочил рейсовый автобус. Он не притормозил – на ближайшей остановке не было пассажиров.

Догнать автобус на своем «драндулете» мы не смогли бы. Я был в отчаянии. На рейсы автобусов в Светлогорске и Паричах, на которые я так рассчитывал, теперь не успею. Как же добираться в Бобруйск?

Неожиданно на дороге показался бензовоз. Мы вдвоем отчаянно замахали. Машина остановилась. Весь промокший, взъерошенный, я спешно забрал у Миши бидончик с медом, поблагодарил брата за помощь, и тот отправился на мотоцикле домой. А я по дороге в пропахшей бензином кабине с волнением рассказывал водителю бензовоза о своих приключениях и причине спешки.

Неожиданно шофер прибавил скорость:

– Не волнуйся, парень, догоним твой автобус.

Всю дорогу мы ехали с большим напряжением. Наш бензовоз летел с бешеной скоростью. А автобуса все не было видно. Въехали в Речицу. Водитель подрулил прямо к автовокзалу, вежливо вернул мою плату за проезд, пожелал удачи и семейного счастья. Я благодарно помахал ему вслед и тут же вспомнил начальника паспортного стола: два чужих человека, а так участливо отнеслись к моим свадебным проблемам.

На вокзале суетился, разыскивая нужный рейс. Заметил свой автобус в последний момент, когда тот уже трогался с места. Забежал вперед с поднятой рукой. Водитель грозно зарычал, потом все-таки остановил автобус и открыл дверь. Запыхавшийся  я вскочил в салон.

В Светлогорске пересел на рейсовый автобус до Парич. В Паричах быстро сориентировался и оказался в автобусе, маршрут которого проходил через Бобруйск. Был очень рад – мой путь начался с приключений и так удачно завершается. Все-таки есть правда на белом свете!

Около одиннадцати был у дома на улице Белорусской. Как в сказке о царевне Несмеяне, увидел в окне свою дорогую принцессу с грустным лицом. Она тоже заметила меня, восторженно замахала руками и вмиг выбежала навстречу. 

– А я думала, что ты уже не приедешь, – с озорными искрами в глазах и светящейся радостью обнимала меня Тамара.

– Как ты могла такое подумать? Разве мог я не приехать? Разве ты не знаешь и не видишь, как я к тебе отношусь? 

– Вижу-вижу, успокойся. Знаю, как ты меня любишь. Да только дурные мысли сами лезут в голову.

По всему было видно, подготовка к нашей свадьбе шла полным ходом. В доме вокруг кухонного стола и  у «русской» печи, возле газовой плиты на веранде суетилось много народу. В огороде за забором кем-то уже была расчищена площадка и на ней расставлены по периметру столы. Над ними натянут огромный тент от солнца и дождя, было подведено даже электроосвещение.

Прикинул – за этими столами может уместиться не менее полусотни гостей. Недоуменно посмотрел на Тамару:

– Мы же договаривались собрать небольшое застолье, пригласить только близких людей. Зачем такой размах?

– То же самое и я твердила маме. Да разве ее переубедишь. Она говорит: «Ты – мое первое, дорогое дитя. Свадьба твоя должна быть полноценная, а не урезанная».

Мое появление в доме вызвало шумные восклицания, любопытствующие взгляды и озорной вопрос:  «Жених, а где твои гости?» Этот простой вопрос прямо резал меня по сердцу. Пришлось церемонно отшучиваться:

– Гости мои в пути. Готовьте, дорогие хозяева, им хорошее угощение.

Тамаре и ее маме честно признался – никто из моих родных и близких на свадьбу не приедет. Так у них сложились обстоятельства. Просил отнестись к этому с пониманием. Шутил: главное – я приехал, зачем вам кто другой. Они ничего не стали переспрашивать, делали вид, что крепко из-за этого не переживают. 

В субботу встретились со школьной подругой Тамары и ее мужем. Они специально приехали на нашу свадьбу из подмосковных Химок и вызвались быть нашими  «свидетелями» при регистрации брака. Обсудили с ними все вопросы предстоящей церемонии.

Вечером примеряли свои свадебные наряды. Тамара с чьей-то помощью сшила себе пышное белое кружевное платье и коротенькую фату из тонкого белого капрона, украшенную веночком искусственных цветов. К своему наряду приготовила роскошные белые туфли-шпильки на высоком каблуке. А у меня были черный лавсановый костюм и белоснежная нейлоновая рубашка – крик моды шестидесятых. Это были мои последние приобретения студенческих лет.

Назавтра наши предсвадебные волнения нарастали с каждым часом. Мне очень хотелось быстрее расквитаться с этим унылым ожиданием и нескончаемыми волнениями. Особенно «убивали» частые вопросы: почему до сих пор никто из лоевских не приехал, почему они опаздывают? Приходилось изворачиваться в ответах.

Наконец, к дому подъехало заказанное кем-то такси – серая «волга» ГАЗ-21. Мы сели в нее и направились в центр города.

В сопровождении своих «свидетелей» спустились в ЗАГС, зашли в комнату заведующей. Сама она была в том же цветастом платье, такая же потная, как и в первый наш визит. Я достал из кармана пиджака свой новенький паспорт и протянул начальнице. Та пристально посмотрела на фотографию в документе, потом на меня, и положила рядом оба раскрытых паспорта. Разгребла в беспорядке лежавшие на столе бумаги и взялась в нашем присутствии заполнять фиолетовыми чернилами своим корявым почерком свидетельство о браке.

Эта молчаливая «тягомотина» продолжалась минут десять. В завершение «начальница свадеб и разводов» шумно «хукнула» на круглую гербовую печать и резво проставила ее на брачном документе, а потом «проштамповала» наши паспорта. Пододвинула толстый канцелярский журнал, в котором нам требовалось расписаться. Отдала мне «красную книжку» о зарегистрированном браке, оба паспорта и назвала сумму пошлины, которую надо уплатить в казну государства. Я быстро спрятал документы и стал искать по карманам деньги. Меня опередил наш «свидетель».

На этом и закончилась наша «торжественная» регистрация брака. Не было ни традиционных поздравлений, ни бокалов с шипящим «шампанским», ни марша Мендельсона, ни обмена кольцами. Массивное золотое кольцо мы купили Тамаре лишь через три года после свадьбы. Сам я обручальное кольцо никогда не носил.

После регистрации наши друзья на выходе из ЗАГСа приобрели цветы у бойкой торговки и вручили их невесте. На ходу возникло предложение сфотографироваться на память. Поднялись в фотоателье, которое находилось в этом же доме, этажом выше. Пришлось долго ожидать у фотографа своей очереди. Потом наш неутомимый «свидетель» отправился на поиски такси, чтобы нам добраться обратно к дому.

Всякий раз, когда нам вдвоем доводилось  присутствовать на современных пышных и шумных свадьбах, с отточенным до мелочей церемониалом, с неожиданными выдумками и купеческим размахом, мы с нежной грустью вспоминали свою скромную свадебную церемонию.

Наше застолье продолжалось два дня. Его я почти не помню. Все проходило, как в тумане. Были поздравления, наставления, подарки, традиционное «Горько!». На улице перед домом гости весело плясали под гармошку, пели озорные частушки.

За столом до моего уха доносились приглушенные разговоры гостей и любопытные взгляды в мою сторону: «А где же родители жениха?», «А кто из его родных присутствует?», «Он, что, детдомовский?». Говорили полушепотом, а мне казалось, гремели над ухом.

В первый день свадьбы под вечер Тамара игриво намекнула, что меня ожидает сюрприз. Я не мог дождаться, когда же будет ее сюрприз. Оказывается, она приготовила наше ложе для сна в сарае. Ей хотелось уединения, а в доме везде разместились приезжие гости.  В сарай затащили кровать. На стену над ней повесили самотканый ковер.

Потом мы с Тамарой часто вспоминали ту нашу сарайную «спальню» и весело шутили: нас в первую брачную ночь надежно охраняли поросенок и куры, а «под боком» у нас были дрова. 

Во второй день гостей к свадебному столу собралось меньше: понедельник для многих был рабочим днем. После обеда гости стали расходиться. Вскоре и я поспешил в дорогу. На автобус меня провожали моя молодая жена и новоиспеченная теща. Они с каким-то традиционным народным умыслом вручили мне на дорогу огромную пуховую подушку.

А несколькими часами позже и Тамара выехала в свои Паричи. Мы снова оказались в разлуке. И не могли тогда знать, что она будет длиться недолго, всего лишь четыре дня…

Последний августовский вторник в училище был бурным и суетливым. Завтра первое сентября – начало учебного года. А сегодня все куда-то спешили, второпях что-то делали, озабоченно о чем-то беседовали, громко спорили, азартно жестикулировали. По коридорам  блуждали стайки учащихся – похоже, заранее приехавшие первокурсники. Они с любопытством рассматривали информацию стендов, заглядывали в аудитории, останавливали и о чем-то расспрашивали дежурных преподавателей и технических работников.

После обеда в просторной «преподавательской» собрался педагогический совет. За длинным столом по центру, по бокам у стен и на приставных стульях у входной двери теснились педагоги и технические начальники – все, кто обеспечивал учебный процесс. В зале витала атмосфера торжественности, взволнованности и непрерывного многоголосого галдежа. Все ожидали появления училищного начальства.

Я сидел у стены напротив окон в группе молодых преподавателей. С некоторыми был знаком по учебе в институте. Мы, «молодняк», на любое громкое слово или движение в зале дружно поднимали головы. Нам все было ново и интересно. Любопытным взглядом  я окинул присутствующих. Не меньше половины – мужчины, большинство – молодежь. Есть и аксакалы в возрасте, со значками «заслуженный», «отличник». В душе порадовался – в таком коллективе, действительно, будет интересно работать. Вспомнилась школа в Осташковичах – никакого сравнения, совсем другой уровень коллектива. 

Директор и завуч вошли неожиданно. Они с трудом протискивались через плотные ряды сидевших в зале к своим начальствующим местам в торце стола, где уже давно расположилась секретарь педагогического совета. Сразу воцарилась тишина.

Павел Михайлович поздоровался, поздравил всех с наступающим учебным годом. Поименно представил новое пополнение преподавателей. Каждого педсовет встречал аплодисментами. Директор пожелал нам, молодым педагогам, успехов в работе, наказал быстрее вживаться в училищную жизнь.

Неожиданно заговорил о трудовой дисциплине, о том, что не пристало молодым работникам начинать с нарушений. Привел примеры. В рабочие дни, пользуясь  отсутствием руководства училища, один из новичков самовольно уехал в Гомель навестить свою жену, другой отправился на поиски жены – на свою свадьбу, третья – уехала на экскурсию в Киев. Директор не называл фамилий, но и так можно было легко догадаться, кого он имел в виду. Мое лицо горело огнем от стыда. Сидевшие недалеко от меня преподаватели Дубинин и Гракова тоже покраснели и заерзали на стульях. Не чувствуя за собой вины, я порывался сразу при всех объясниться, оправдаться. Потом, немного успокоившись, решил поговорить с директором наедине.

Заседание педсовета длилось долго. Перед коллективом ставились задачи, вытекающие из требований областной конференции. Много говорили о контингенте учащихся, отобранном летом приемной комиссией, об особенностях работы с ним. Были приняты решения по всем регламентным вопросам.

После педсовета мне пришлось долго ожидать встречи с директором тет-а-тет. Когда в кабинете у него остался только завуч, решил объясниться при обоих. Заранее приготовил свои аргументы для оправдания. Молодоженам для свадьбы по закону положены три рабочих дня отпуска. У меня не было возможности официально обратиться с просьбой об отпуске к руководству – оно отсутствовало. Так что дисциплину я не нарушал.

Зашел в кабинет директора. Видимо, по моему решительному виду Павел Михайлович догадался, с чем пришел, и сразу меня обезоружил: 

– А-а, жених! Ну, искренне поздравляю с законным браком! Когда познакомишь меня и Александра Ефимовича со своей женой? Кстати, кто она  по специальности? –  примиренчески глядел на меня директор и не дал возможности ответить на свой  вопрос. – Не обижайся, Николай Васильевич. Ты попал под мою упреждающую критику за кампанию. Вины твоей нет и зла на тебя не держу.

Мой воинственный настрой пропал мгновенно. Я был ошеломлен умением директора «читать» на лице внутреннее состояние человека, способностью тонко и эффектно влиять на него.

– Так кто же ваша жена по специальности, где вы собираетесь ее устраивать на работу? – вмешался в разговор завуч.

– Она учительница. Вместе со мной окончила с отличием пединститут. Второй год преподает английский  в средней школе. В свое время окончила педучилище, один год до института работала в сельской школе. Пока вариантов устроить ее на работу в Лоеве не нашел.

Александр Ефимович долго листал свою толстую канцелярскую книгу. Потом прикрыл ее и сказал:

– Принять ее на английский язык у нас возможности нет. А вот свободных часов по методике преподавания труда в начальной школе достаточно. Как вы думаете, она согласилась бы взяться за этот курс?  Безотлагательно переговорите с ней.

Я чуть не подпрыгнул от радости. Стал уверять, что она согласится, а если будет возражать, найду слова, чтобы уговорить. Завтра же сообщу ее решение.

В почтовом отделении заказал телефонный разговор с Тамарой. Было уже поздно. Идти пешком домой в деревню не хотелось. Завтра рано надо быть на переговорном пункте. А потом на работу. Надо сегодня переночевать где-то здесь, в Лоеве. В голове роились мысли одна за другой: где нам жить, где взять денег, чтобы купить самое необходимое для семьи.

Ноги привели меня на улицу Кооперативную, к дому наших родственников Даниленковых. Здесь я частенько бывал в гостях, приходилось не раз ночевать. На советы хозяина не рассчитывал. Он – человек хмурый, молчаливый, замкнутый. Вся надежда на его жену, мою тетю Дуню – женщину общительную, мудрую, рассудительную. Она подскажет выход из любой ситуации. Сама закалена невзгодами. Всю войну провела с двумя дочерьми в  немецком  концлагере. Выжила, выстояла и детей спасла. Теперь работает  уборщицей в швейной мастерской.

– Здравствуй, Коленька. Давно ты к нам не заходил. Что-то ты хмурый, как я погляжу. Садись, вот поешь и рассказывай, как у тебя дела, – без пауз, весело, с напевом в голосе щебетала тетя Дуня.

Я присел за стол, со вздохом потер ладонью лоб.

– Вчера вернулся из Бобруйска. Был там на свадьбе. На своей.

– Слышала, что ты женился, и что Василя на твоей свадьбе не было. У нас, в Лоеве, все обо всех и всё знают. Поздравляю. Молодец. Женился – значит, остепенился. Девок в твоем училище хоть отбавляй. Приставали бы. И пошел бы ты по рукам. А теперь  тебя, семейного, будут обходить. Сам будешь солиднее выглядеть на такой видной работе. Ну, а кто она у тебя? Где вы теперь будете жить?  Поедешь к ней или привезешь сюда?

– Собираюсь сюда привезти. Она учительница. И место ей в училище находится. Да вот жить нам с ней негде.

– Да ты что, бог с тобой! С тех пор, как наш район разогнали, пустующих домов в Лоеве сколько хочешь. У моей товарки Лиды Козлихи есть небольшой домик на углу Первомайской и Комсомольской. От покойной сестры ей достался. Домик небольшой, но и плата такая же. Можно для начала в нем пожить. Если надо, завтра утром на работе спрошу у нее. Она давно хочет его кому-нибудь сдать.

Я воспрянул духом, кинулся с объятьями. Какая же она душевная – моя тетя Дуня! Сколько в ней человеческой мудрости, доброты и щедрости! Как легко и быстро ей удается успокоить, утешить человека! Теперь точно знаю – найду, где жить. А на чем спать, на чем сидеть, из чего поесть, за что купить? Эти проблемы мне казались совершенно неразрешимыми. У отца помощи просить ни за что не стану. А у кого тогда искать поддержку?

Словно подслушав мой мучительный внутренний монолог, тетя решительно прервала его:

– Я тебе, Коля, так скажу: остальное – дело наживное. Мебель, посуду и всякое такое ты можешь купить в хозяйственном магазине. Там работают ваши козерожские, муж и жена Семёночковы. Ты их знаешь. И старшая дочка их Люба в вашем училище учится. Они тебе помогут. Если нет денег, можно купить в рассрочку. Вы вдвоем, с приличной зарплатой. Потихоньку расплатитесь. Ну, а Василь, отец твой, помогать вам собирается? Знаю, прижимистый он мужик, горячий, упрямый. Ты с ним не ссорься. Лучше без шума делай свое дело, как сам считаешь нужным. Ругаться с ним – себе вредить.

Какие разные люди! Один гнет свое, не зная для чего. А эта все так толково оценила, так просто по своим местам расставила – и не возразишь, и не придерешься, и не отмахнешься.

Назавтра рано утром состоялся мой телефонный разговор с Тамарой. Я сообщил о предлагаемой ей работе в училище и спросил, что она сама думает. В трубку услышал восторженный голос:

– Что тут думать! Сегодня же еду в Светлогорск увольняться.

Я попросил ее быстрее приезжать – новый год уже начался, нельзя нам упустить такую возможность…

Мой первый рабочий день в училище был в сплошном угаре. После телефонного разговора сообщил завучу о согласии жены на его предложение, заверил, что через пару дней она будет на работе. Потом училищная торжественная линейка, встреча с подопечной группой первокурсников, первые вводные лекции на потоках, заседание цикловой предметной комиссии…

А в голове все время вертелись проблемы, связанные с подготовкой к приезду Тамары. У меня был «сценарий», предложенный вчера тетей Дуней. По нему и решил действовать.

Сбегал к домику «Козлихи», вместе с хозяйкой осмотрел его. Маленький однокомнатный домик с «русской» печью был очень похож на хату бабы Дарьи в Козерогах. Он  требовал ремонта, хотя бы косметического. Придется просить маму. Прикинул, какую в дом можно втиснуть мебель. Хозяйка передала мне ключи.

Встретился в хозяйственном магазине с земляками-продавцами. Рассказал, что мне от них нужно. Они выразили готовность помочь. Показали на складах все, что есть. Вместе отобрали никелированную кровать с пружинным матрацем, круглый обеденный стол со стульями, небольшой сервант, набор кухонной посуды, столовые приборы, керогаз. Задумался: а где хранить продукты? На глаза попался недорогой абсорбционный холодильник Васильковского завода. И его вписали в общий список.

Из магазина вышел с договором покупки товаров в рассрочку. Оставалось взять в бухгалтерии училища справку-обязательство о перечислении денег из моей будущей зарплаты в сроки, указанные в договоре.

Назавтра в Лоев по моей просьбе приехала мама. Она целый день занималась ремонтом дома. Покрывала свежей тонированной побелкой стены и печь, вымыла пол. Развесила на окна капроновые шторы и небольшие цветные хлопчатобумажные занавески. Постелила на пол самотканые дорожки.

Под вечер из магазина привезли в дом отобранные мною покупки. Расставили мебель, холодильник, выставили в сервант посуду. Над круглым столом я закрепил свисающий с потолка светильник с широким голубым абажуром. На стене между окнами повесил нашу любимую фотографию студенческих лет в рамке под стеклом. Загрузил холодильник продуктами и «шампанским». Кажется, сделал все возможное к приезду жены. Оглядел взглядом – комната выглядела скромной, но уютной.

Вечером снова говорил по телефону с Тамарой. Она сообщила, что уволилась из школы. Переехала из Парич в Бобруйск. Уже собралась в дорогу. Набралось много вещей, поэтому в Лоев приедет с мамой,  которая взялась ей помочь. В тот же день мама намерена возвратиться обратно. Я предупредил, что буду встречать их на конечной остановке автобуса.

Утром пришел на автостанцию. Предусмотрительно освободился на целый день от занятий в училище. И Тамара, и Анна Степановна никогда раньше в Лоеве не были. О красотах нашего приднепровского уголка знали только по моим рассказам. Хотелось, чтобы сложившиеся у них представления не были омрачены какими-либо неожиданностями.

Автобус прибыл в начале одиннадцатого. Привезенных вещей оказалось довольно много. Навьючил на себя поклажу, и мы направились к нашему жилищу. Заранее предупредил, что оно чрезвычайно скромное. Тамара успокаивала:

– Не волнуйся, дорогой, мне с милым рай и в шалаше.

Зашли в домик. Мои дамы в один голос радостно воскликнули: «Нормально! Жить можно!» 

Я спешно достал из холодильника заранее приготовленные закуски, овощи и фрукты, извлек из многослойного газетного «клубка» теплую кастрюлю с картофелем. В центр стола выставил «шампанское». Зажег стоящий на шестке печи керогаз и поставил на него чайник. Пригласил моих дорогих людей за стол.

Как только мы уселись, у дома неожиданно затарахтел мотоцикл, и тут же стих его знакомый звук. Я выглянул в окно – так и есть, приехали мои родители. Когда они вошли в дом, я стал всех знакомить друг с другом. Тамара с моим отцом уже была знакома, а маму видела впервые. Анна Степановна смущенно протянула отцу руку, а с матерью они поздоровались тепло, по-христиански.

Разговор у нас не клеился. Отец начал его с объяснения причин своего отсутствия на свадьбе. Его аргументы звучали неуклюже, неубедительно, лживо. Мама несколько раз пыталась его остановить, дергая за полу пиджака. Но он не реагировал и продолжал свое.

В моей душе нарастал протест. Я прервал отца, пригласил всех сесть за стол. Предложил тост за приезд моей жены и тещи, за счастье нашей семьи, за наши с Тамарой успехи на новой работе.

Отец встал и тут же стал дополнять меня. Снова все свел к многословному, путаному объяснению  своего отношения к нашей женитьбе. Во мне все кипело. Я не мог больше слушать этих неуместных, лживых оправданий, прервал его вопросом:

– Ты  что, против того, чтобы поднять бокал за мою жену и тещу? 

Отец осекся. Настроение у всех было испорчено. Радость и восторг вначале встречи сменились унылым молчанием за столом. Так продолжалось долго.

Пытаясь разрядить обстановку,  я предложил Тамаре и Анне Степановне познакомиться с Лоевом, пройтись к берегу Днепра, посетить училище. Времени до отъезда тещи оставалось немного. Решили заранее собрать ее в дорогу, чтобы после прогулки не возвращаться домой.

Мои родители вяло попрощались с нами и уехали. Мы вышли из дома и направились к центру городского поселка. Я на ходу пояснял, по каким улицам нам придется ходить на работу. Мои спутницы с любопытством оглядывались по сторонам, о чем-то спрашивали. Вышли на высокий правый берег Днепра у Дома культуры. Зрелище с этого места в Лоеве всегда неповторимое. Начались восторги. Огромное, широкое русло великой реки. Слева – устье Сожа. Внизу под горой – пристань и паромная переправа, беспрестанно снующие моторные лодки. Вдалеке виднелся медленно двигающийся против течения караван барж.

Пока стояли на берегу и восхищались красотой, из-за поворота, с устья притока на большой скорости неожиданно выскочил теплоход «Ракета» на подводных крыльях. Раздалась завывающая сирена, теплоход резко сбавил ход и начал маневр причаливания к дебаркадеру пристани.

Я показывал рукой направления в сторону Гомеля и  Киева. Рассказывал о жестоких боях, которые велись в этом месте при форсировании Днепра в годы войны, об огромных человеческих жертвах. Обратил внимание на видневшиеся в сквере захоронения и памятник.

– А вот эти два здания слева – это бывшие райком и райисполком. В них теперь размещается наше училище, в котором мы с тобой, Тамара, будем работать. Предлагаю зайти в него.

– Давай, Коля, лучше зайдем завтра. А то к автобусу  опоздаем, – попросила Тамара.

Увлеченный своими рассказами, только сейчас я пристально взглянул на жену. На ее лице светилась радость и блуждала тревога. Я сам встревожился, стал в мыслях «расшифровывать» ее душевное состояние. Конечно, она рада приезду в Лоев и моим заботам, и этим красотам Днепра. А отчего тревожится? Видимо, волнуется за себя. Впереди новая, сложная работа. Начинается семейная жизнь, а с нею и новые ее роли – жены, хозяйки, невестки для моих  родителей, отношение которых к ней пока не понятно.

Мне так захотелось ее успокоить: дорогая моя, все будет хорошо, со всем мы справимся, все преодолеем. Но решил – лучше скажу ей это наедине.

Привели Анну Степановну к автобусу. Перед самым отъездом она со слезами на глазах сказала:

– Спасибо тебе, Коля, за все. Береги мою дочь. Счастья вам, детки!

Мы шли с Тамарой от автостанции домой, взявшись за руки. Она старалась прятать свою душевную тревогу веселым словесным каламбуром, бессвязными рассказами о своих впечатлениях. А я рассеянно слушал ее и думал о своем. То, чем меня совсем недавно дружно запугивали, от чего хотели «уберечь», теперь воспринималось смешным, нелепым и бессмысленным. А то, что мне самому казалось сложным и непреодолимым, разрешилось само собой.

Вопреки всем препятствиям, моя семейная жизнь начинается – и, кажется, весьма удачно.

*       *        *

Наши светлые годы

Ранним сентябрьским утром, наспех позавтракав,  мы вдвоем спешили в училище. На подходе к главному учебному корпусу нашему взору открылась дивная картина. Впереди между домами и деревьями выглядывал широкий, спокойный Днепр с его крутым песчаным правым берегом и нависшей сплошной светло-зеленой полосой ракит над пологим левым. Яркое утреннее солнце отражалось в широкой водной глади, словно в зеркале, резало глаза, заставляло жмуриться.

Со всех сторон к училищу стекались людские «ручьи». У меня были занятия в группах старшекурсников. А Тамаре предстояло оформиться на работу. Надо успеть до начала занятий представить ее завучу, а  потом вместе зайти к директору.

По моему совету Тамара дома написала заявление о приеме на работу. Павел Михайлович взял его в руки и с широкой улыбкой на лице стал расхваливать нас:

– Какую восхитительную спутницу жизни себе нашел! И в училище подобрал нужного работника.

Директор тут же начертал на заявлении привычное «В приказ!» и вернул  его Тамаре.

В приемной Елена Михайловна приняла документы,  окинула взором новенькую и, наклонившись ко мне, на ухо прошептала:

– Поздравляю! Отличный выбор!

Я благодарно кивнул ей за оценку и поспешил на занятия, оставив Тамару на попечение завуча.

Целый день мы с ней не виделись. Только в конце смены неожиданно заметил через открытую дверь ее фигуру, склоненную над столом. Кабинет методики труда, в котором она была, располагался почти напротив моего кабинета педагогики. Тамара рассказывала, что кроме учебной нагрузки и заведования кабинетом ее определили классным руководителем группы третьекурсников. Ее коллега по предмету – Геннадий Дмитриевич Дубинин. Я давно знал его по нашему институту. Гена учился на индустриально-педагогическом факультете, был всегда сдержанным и спокойным, по-житейски мудрым и рассудительным. Значит, и в работе у них будет взаимопонимание. Это меня радовало.

– Вот видишь, дорогая, у тебя все хорошо складывается. Не волнуйся, справишься. У тебя и стажа работы, и опыта больше, чем у меня, и за плечами Гомельское педучилище, – успокаивал я жену, всю раскрасневшуюся от волнений и переживаний за целый день.

Я церемонно выставил свою правую руку, согнутую в локте, она просунула свою левую, и мы чинно зашагали домой, радостные и довольные прожитым днем.

Началась наша бурная жизнь, вся в сплошных заботах. Каждый день – напряженная подготовка к занятиям, разработка конспектов, бесконечные поиски нужной литературы. Дома за нашим просторным круглым столом нам обоим порой не хватало места, чтобы разложиться со своими бумагами. Приходилось садиться за него по очереди.

У Тамары добавлялись заботы по дому. Надо готовить пищу, добывать продукты, поддерживать порядок в доме. Чем мог, я помогал ей – приносил воду, заготавливал керосин и дрова, разжигал керогаз и печь. Иногда сам рыскал по магазинам в поисках продуктов. Обставлял всем необходимым наш неприхотливый повседневный быт – в чем постирать, где высушить, чем отутюжить…

Главное, что наполняло душу радостью и счастьем – теперь каждый день мы были вместе, были рядом. В наш маленький домик стали заглядывать гости. Чаще всего, это были наши коллеги по работе. Тамара быстро завязала дружбу со многими из них, нередко приглашала к себе домой, радушно привечала.  Для таких встреч у нее всегда находились нужные припасы, неожиданные сюрпризы, интересные домашние заготовки, веселые темы разговоров.

Помню нашу частую гостью, молодую «музыкантшу» Галину Андреевну Кондрикову. С ней Тамара познакомилась и подружилась с первого дня. Каждый раз, заходя к нам в дом, Галя хлопала в ладоши и с восторгом говорила:

– Господи, как у вас хорошо, уютно, спокойно! Вы одни, и вам никто не мешает.

Мне были понятны ее настроение и восторги. Галя совсем недавно вышла замуж за курсанта-летчика Михаила Васенду. В нашей школе Миша учился классом ниже меня. Был единственным сыном у своей матери. После свадьбы привез Галю в Лоев, помог устроиться в училище и оставил ее на попечение матери. А сам уехал в Чернигов завершать учебу.

Мишина мама – привередливая, капризная женщина. Донимала Галю бесконечными упреками. В каждый Мишин приезд «снабжала» его разного рода слухами и наветами на молодую невестку. В конце концов, их семья распалась, по-настоящему так и не сложившись. И в этом не последнюю роль сыграла Галина свекровь.

Мы с Тамарой высоко ценили наши возможности не быть обремененными совместным проживанием с родителями, родственниками, близкими или чужими людьми. С первого дня «притирались» друг к другу без посредников. Это великое благо для любой молодой семьи.

Однажды вечером посетили тетю Дуню. Я давно порывался познакомить ее с женой, рассказать, как  устроились, как складывается жизнь. Заранее приготовили подарки для нее, собрали большую сумку с угощениями.

– А-а, молодая чета! Ну, давай, знакомь со своей красавицей. Как же я рада вас видеть! Господи, как вы похожи друг на друга! Пусть хранит вас бог, будьте счастливы! – в своей многословной манере радостно встречала нас тетя Дуня.

– Это моя жена, та самая Тамара, из-за которой я столько копий сломал в своих «сражениях» с отцом. Мы счастливы, у нас все хорошо. Мы пришли от всего сердца поблагодарить Вас за доброе отношение, за поддержку в трудную минуту, за мудрые советы и помощь.

Протянул наши подарки. А у самого от своей прочувственной речи увлажнились глаза. Тетя тоже растрогалась, по-матерински обхватила нас обоих руками и прижала к себе.

– Живите, дорогие мои, в согласии. Вы сейчас обошли первые помехи на пути к своему счастью. Могут быть и другие. Верю, что и их вы обойдете. Берегите свое счастье, боритесь за него.

Ее слова звучали для нас возвышенно, как материнский наказ, как священная заповедь. В моей душе они отдавались по-особому – их говорил добрый, сердечный человек, умеющий понимать и ценить чувства другого. Как бы хорошо было, если бы все умели так  понимать и ценить друг друга!

Долго сидели за столом. Получилась еще одна маленькая «свадебка». Звучали тосты, пожелания, шутки, воспоминания. На прощание тетя подарила нам первое, что попалось ей в доме на глаза – оцинкованное ведро и сапожную щетку.

Мы шли домой в приподнятом настроении. Тамара с восторгом отзывалась о тете Дуне, о ее доброте, мудрости и тонкости натуры. Я тоже был доволен этой встречей. Наконец, жена почувствовала, что не все мои близкие настороженно относятся к ней – есть и такие добрые, как тетя Дуня.

К великому нашему горю, через две недели после той памятной встречи тети Дуни не стало. Она внезапно скончалась от сердечного приступа. Как священную память о ней мы долго берегли ее подарки – оцинкованное ведро и сапожную щетку. С годами ведро поизносилось и куда-то исчезло, а щетка хранится и сейчас…

В начале октября мы переехали в другой дом на той же улице Первомайской. Его посоветовал наш коллега Владимир Иванович Ясков. Он сам подыскивал в Лоеве жилье для семьи  и знал многие адреса сдаваемых внаем квартир. Наш новый дом находился в трех кварталах от прежнего. Он был более просторным и удобным – две больших комнаты, веранда, тихое место на улице. Мы с Тамарой осмотрели его, познакомились с хозяйкой – бабкой Федотой, договорились с ней об оплате и в тот же день переехали.

На новом месте устроились с «комфортом». У нас появились письменный стол и книжный шкаф, диван и кушетка, новый холодильник «Минск-3». Вскоре купили телевизор. Рядом с домом хозяйка выделила нам огородную грядку, на которой мы выращивали лук, чеснок, зеленные культуры – мелкое подспорье к обеденному столу. Прожили в этом доме целых четыре года.

С первых дней к нам поселился мой брат Миша. По моему настоянию его перевели в Лоев из Моховской школы. Он учился в девятом и десятом классах под нашим «ненавистным» контролем. Через два года его сменил младший брат Толя. Тот тоже норовил «сигануть» в Козероги, чтобы избавиться от «тотального» контроля своего старшего брата и его жены.

Накануне октябрьских праздников в нашу новую «обитель» неожиданно заглянул отец. Мы ни разу не встречались с ним после приезда в Лоев Тамары и ее матери.

– Может быть, вы бы заскочили к нам в выходной? Тамара уже два месяца в Лоеве, и ни разу не была у нас в доме. Мама будет рада, – выдавливал из себя слова отец.

– Чего ж не заскочить, раз приглашаешь – придем. Правда, Тамара? – с затаенной улыбкой смотрел я на нее. А про себя думал: почему только мама, а ты сам  не рад будешь?

– Конечно, придем. Обязательно придем. Мне и самой неловко, что мы до сих пор не были у вас дома. И мои подарки для вас со свадьбы лежат не врученными, – сказала жена и смутилась выскочившего из уст слова «свадьба». Дело в том, что мы договорились о нашей «бобруйской» свадьбе больше не вспоминать, чтобы не провоцировать новых переживаний и конфликтов.

Ранним воскресным утром по проселочной дороге направились в мои родные Козероги. В пути я увлеченно рассказывал жене разные смешные истории и приключения моей школьной поры. Говорил о деревне, о живших в ней близких и дальних родственниках. Тамара впервые в роли жены и невестки переступала порог дома моих родителей.

Мама суетилась у печи и керогаза. По центру кухни стоял небольшой столик, уставленный традиционными деревенскими закусками. По всему было видно: нас ждали. Отец о чем-то оживленно беседовал в соседней комнате со своим братом Михаилом. Я знал, что его брат недавно перевелся из Речицы в Брагин. Видимо, отец специально пригласил его на нашу семейную встречу.

Мама всплеснула руками:

– Пришли, слава богу!

Она переводила свой взгляд то на меня, то на Тамару, и от волнения не могла произнести ни слова. В эти мгновения, словно мощным разрядом тока, меня пронизывали ее трогательный взгляд и нескрываемая радость. Какая же ты замечательная у меня, мама, какая у тебя искренняя душа!

Отец уселся за стол, указал на одинокое место в торце своему брату. Потом и нам с Тамарой кивком головы показал на две табуретки напротив себя. Мама примостилась рядом с ним. Я поймал себя на мысли – это сильно похоже на заседание суда: стороны напротив друг друга, а судья между ними. От этой мысли хотелось рассмеяться. Но я сдерживал улыбку на лице. Лучше считать, что это продолжение нашей свадьбы в родительском доме.

Первой заговорила мама. Она благодарила нас за то, что пришли в гости, пожелала нам счастья и любви, крепкого здоровья на долгие годы.

– Пусть вас бог хранит! Да деток вам даст, а нам внуков, – закончила мама  с улыбкой и «мокрыми» глазами.

Отец тут же поспешил дополнить ее своими пространными рассуждениями. Он был не против Тамары, не против нашей женитьбы. Он только просил отложить нашу свадьбу на год-другой.

Снова старая песня, вздохнул я про себя. А он уже перешел к обвинениям – его не послушали, застали врасплох. Из-за этого и в Бобруйск он решил не ехать.

Я не сдержался и прервал его:

– Это мы от тебя не раз уже слышали. Скажи лучше, что ты сейчас нам желаешь, чего в будущем от нас хочешь.

В наш диалог тут же вмешался «третейский судья». Своим привычным менторским тоном с «домостроевским» оттенком в голосе он вскрикнул на меня:

– Почему перебиваешь отца, не выслушиваешь его до конца? Он твой отец и имеет право требовать от тебя послушания во всем, в том числе и в женитьбе.

Мое терпение иссякло. Опять «дуэт» взялся за свое. Я нервно встал из-за стола и вышел во двор. Брел по опустошенному осенней уборкой огороду вниз, к Витачу. В воздухе было прохладно. А у меня внутри все горело, мне было жарко от переполнявших душу мыслей и чувств. Фантомная боль от унижений и обид после  свадьбы в Бобруйске, казалось, стала утихать. И вот снова «соль на рану». За что, когда все это закончится? Они что – пригласили нас, чтобы еще раз поиздеваться, отомстить за «непослушание»?

Гнев путал мои мысли в голове. По всему было видно, отец не знает, как оправдаться, как загладить свою вину. Вслух не хочет ее признать, пытается переложить на нас, на меня. 

Но почему в эту тонкую, такую сложную материю человеческих чувств, чужих семейных отношений так грубо, так бесцеремонно вмешивается его брат? Кто его уполномочил быть моим судьей и отцовским адвокатом?

Воспаленный мозг воскресил в памяти картину детства. Однажды во время возникшего в нашем доме семейного конфликта мой дядя «на полном серьезе» в присутствии меня и матери учил отца, как надо добиваться послушания жены.

– Я бы один разок ее так посадил, чтобы она не смогла больше подняться.

Подобные его «наставления» были нередкими. Они вызывали у матери, человека прямого и независимого, смелое возмущение и нескрываемую враждебность к нему.

Получается, теперь  он переключился на меня, на мою семью? Нет, не на того нарвался! Не бывать этому, гневался я в душе. Лучше бы он в своей личной жизни разобрался – там далеко не все в порядке, а он лезет с советами к другим. Меня распирало от обиды.

В конце огорода меня неожиданно настиг сам «судья». Стал уговаривать вернуться в дом. А потом опять взялся разъяснять, как я не прав и как прав отец.

Выслушивать его было выше моих сил. Я вернулся в дом, попрощался с матерью, взял за руку жену, и мы, молча, вышли на улицу. Унылые, расстроенные возвращались мы домой той же дорогой. Она уже не казалась нам такой веселой и короткой.

Вот и вторая наша встреча с родителями закончилась так обидно. В голове все время вертелись отдельные фрагменты нашего разговора, нашей несостоявшейся  в отцовском доме «свадьбы». В памяти беспрестанно воскресали печальные глаза матери, ее беспомощный, виноватый вид. Но разве она виновата в чем-либо?

А в чем виноват я? В том, что женился в «неположенное» время,  вопреки воле отца? Но ведь и сам он в восемнадцатилетнем возрасте ушел к моей будущей матери вопреки воле и ожесточенному сопротивлению своей мачехи. И никакой «материальной основы для создания семьи» у него не было. Пришел в дом родителей жены «гол, как сокол». Жаль, что собственный опыт его так ничему и не научил. Нет, не могу я согласиться с отцом, с его позицией …

Постепенно мы с Тамарой втягивались в сложную и увлекательную преподавательскую работу в училище. Доводилось ежедневно много работать над собой. Самим осваивать  заново обширный программный материал, искать наиболее эффективные методы и способы донесения его до учащихся. А затем контролировать результаты своей работы через системные проверки знаний учащихся. 

Наше преподавание дополнялось другими служебными заботами. Много времени отнимали учебные кабинеты. В  их создании приходилось полагаться исключительно на собственную инициативу и творчество. Никаких централизованных материальных ресурсов для этих целей не выделялось.

Немало сил отнимало и классное руководство закрепленными за нами группами учащихся. Индивидуальная работа с новичками, каждодневное разрешение их непростых личных проблем, воспитательные  и развлекательные мероприятия в самих группах, участие в училищных мероприятиях – всем этим заполнялась наша жизнь ежедневно, можно сказать, ежеминутно.

Мой первый удачный опыт обучения бальным танцам школьников в Осташковичах вызвал у меня желание повторить его в педучилище. Посоветовался с Тамарой, и она поддержала мое намерение открыть в училище школу бальных танцев. Вызвалась быть моей партнершей и помощницей.  Нам обоим это напоминало счастливые студенческие годы, когда зарождались наши взаимные чувства привязанности и любви.

Прошло не одно десятилетие после этого. На одной из встреч бывший выпускник Лоевского педучилища, председатель Житковичского райисполкома, депутат Верховного Совета республики двенадцатого созыва А.Н.Степаненко с восторгом и благодарностью вспоминал занятия в школе бальных танцев:

– Нас всегда удивляла ваша семейная пара, ваше  исполнение бальных танцев, восхищала своей грациозностью Тамара Яковлевна.

Нам с женой зачастую приходилось видеться в училище лишь на перерывах и поздно вечером дома. Но и дома говорили об училищных делах. Мы были счастливы. Полное понимание друг друга. Интересная, увлекательная  работа с училищной молодежью. Молодой педагогический коллектив. В нем, кроме нас,  работало немало других семейных  пар – супруги Горбелевы, Здроки, Синилы, Шамоловы, Шерепо, Репичи, Федосенки, брат и сестра Семенени… Между преподавателями складывалась атмосфера взаимопонимания и поддержки друг друга. Вместе отдыхали в часы досуга, коллективно выезжали на прогулки в лес,  на реку. Дружно отмечали официальные праздники и  семейные   события. Все у всех были на виду.

День ото дня улучшались и наши отношения с отцом. У него не было оснований быть недовольным сложившейся обстановкой в нашей семье. Мы не досаждали ему какими-либо просьбами, старались сами решать все свои проблемы. И даже помогали родителям, чем могли. Взяли на себя заботы о моих братьях. Мне самому приходилось немало помогать отцу после его перехода на работу в колхоз. Все его прежние беспокойства о возможном возникновении материальных проблем  после моей женитьбы оказались напрасными. Тамара сумела установить добрые отношения с родителями, и они относились к ней с уважением и родительской любовью.

Когда мы взвесили наши безнадежные перспективы получить государственную квартиру, решили – надо строить свой дом. Отец вызвался оказывать нам помощь и содействие в этом. Выписал и оплатил лесоматериалы «на корню», предложил для «самовывоза» колхозный автотранспорт на льготных условиях.

Летом шестьдесят шестого начали заготовку и трелевку леса в Первомайском лесничестве. Вспоминаю, сколько трудностей пришлось преодолеть, чтобы в летнюю жару вручную свалить огромное количество высоких, толстых  сосновых деревьев, распилить их на  длинные хлысты, погрузить  и перевезти по песчаным заречным дорогам, через паромную переправу в Козероги. Здесь мы намеревались изготовить сруб, а потом доставить его в Лоев.    

Осенью наняли бригаду плотников из украинского поселка Радуль. По моему проекту ими в короткое время был сложено деревянное сооружение площадью около ста квадратных метров. У меня не было опыта проектирования. Я долго присматривался к местным строениям. Мне больше всего нравился дом нашего училищного коллеги Анатолия Тимофеевича Кацубы. Его я и взял за основу при разработке проекта. Конечно, по современным меркам это не самый удачный проект. В нем меня больше всего привлекала большая гостиная – около сорока квадратных метров. В проекте не планировались санитарно-технические помещения. В то время  в большинстве сельских домов они отсутствовали.

К концу осени нам с Тамарой удалось собрать необходимую сумму и расплатиться с «радульцами». Надо было подобрать участок для перевозки строения в Лоев…

Лето шестьдесят шестого было наполнено многими  неожиданными событиями. В июле были приняты решения о восстановлении Лоевского района и возвращении в райцентр всех административно-территориальных, управленческих органов, учреждений и организаций.

Педучилищу предложили освободить занимаемые административные здания и перейти в помещения, в которых ранее размещалась средняя школа. Опять понадобились большие усилия коллектива, чтобы приспособить выделенные помещения для организации нормального учебного процесса. 

Помню, после ремонта мы с преподавателем методики рисования Александром Михайловичем Лапицким взялись за оформление рекреаций и просторного коридора главного учебного корпуса. Мне пришлось разрабатывать проект оформления, а Лапицкий по нему изготовил эскизы. Со своими разработками пришли к директору. После долгих споров наши проекты были одобрены. В свободное от занятий время мы под любопытными взорами преподавателей и учащихся,  под «неусыпным» контролем директора с большим увлечением занимались оформлением.

Вскоре в центральной части коридора на фоне ярких золотистых лучей и скрытой подсветки, в обрамлении живых цветов был установлен бюст В.И.Ленина. На торцовых стенах коридора  появились политические панно. Продольные стены были украшены  художественными полотнами, оригинальными полочками и кашпо с комнатными растениями и живыми цветами.

Идеи яркого оформления интерьера и  экстерьера в училище поддержали и другие преподаватели.  В результате старые, обшарпанные помещения бывшей средней школы преобразились, стали неузнаваемыми…

В одну из своих командировок в Минске на семинаре преподавателей педагогики вузов и училищ, организованном республиканским министерством, я неожиданно встретился И.Ф.Харламовым. К тому времени он уже заведовал кафедрой педагогики и психологии в Гомельском пединституте. Рассказывал, что готовит к изданию свой научный труд «Основные вопросы организации воспитательной работы в школе».

Мы оба были рады встрече. Нас поселили в одном гостиничном номере в «Мотеле» под Минском. Иван Федорович подробно расспрашивал, как сложилась моя судьба после окончания института. Мягко корил меня за то, что за два года я ни разу не заглянул к нему в институт. Осторожно спросил, не хотел ли бы я продолжить свою научно-исследовательскую работу по педагогике, поступить в аспирантуру. Я стеснительно оправдывался, обещал подумать над его предложением, впредь поддерживать  с ним постоянную связь. 

Дома долго  обсуждал с Тамарой предложение Харламова. Чувствовал ее поддержку моего стремления окунуться в науку, готовность пойти на любые  жертвы, которые могут возникнуть в связи с этим. В те минуты я был очень благодарен жене за понимание и душевную заботу обо мне. И все же мне не хотелось надолго расставаться с ней. Решил, стану соискателем ученой степени кандидата педагогических наук, оставаясь работать в училище, рядом с женой. К тому времени мы ожидали появления нашего первенца – Тамара была беременна. Поступать в аспирантуру на стационар и оставлять ее одну с предстоящими сложными семейно-бытовыми проблемами считал невозможным.

Вскоре навестил пединститут, встретился с Харламовым, рассказал ему о своем решении. Иван Федорович пообещал оказывать мне всяческое содействие в соискательстве, посоветовал актуальные научные проблемы, которые могли бы быть избраны в качестве темы диссертации.  Вернулся я домой ободренный его поддержкой, с решительным настроем без промедления заняться подготовкой диссертации.

В течение полутора лет подготовил и опубликовал в союзном ежемесячном журнале «Среднее специальное образование» три своих статьи по проблемам обучения и  воспитания младших школьников. Готовился к сдаче «кандидатских минимумов». Определился с выбором темы  диссертации…

В ноябре шестьдесят шестого Тамара оформилась  в декретный отпуск. Теперь я уходил утром на работу в училище один. А она оставалась дома, сильно тосковала по работе, страдала из-за отсутствия контактов с коллегами и учащимися.

Каждый день вечером я подробно рассказывал ей о делах в училище. Старался окружить ее вниманием и заботой, оградить от трудных домашних дел. Попросил наших преподавательниц навещать жену на дому. Они горячо откликнулись на мою просьбу. К нам зачастили близкие  подруги жены. Их визиты помогали поддерживать ее настроение, снабжать дельными советами в связи с предстоящим материнством.

Тамара основательно готовилась к рождению ребенка. Любые ее волнения и тревоги передавались мне. Мы вдвоем искали в магазинах и у знакомых все необходимое для будущего малыша: пеленки-распашонки, ванночку для купания, кроватку, детскую коляску и т.п. Тогда это были непростые проблемы. Я понуждал жену регулярно посещать врача, следить за своим здоровьем. Она покорно сносила все мои назойливые советы.

В последнюю неделю декабря поздним вечером по заснеженной улице привел Тамару в районную больницу, которая находилась в километре от нашего дома. Ее  поместили в родильное отделение.   А я до полуночи торчал под дверью, пока медсестра не накричала на меня и не отправила домой.

Назавтра утром до работы снова прибежал в больницу.  Никаких изменений за ночь не произошло. Попросил медсестру позвонить в училище, если что-нибудь случится.  

В тот предпоследний день декабря после занятий я направился на обед в ресторан на пристани – дома у нас ничего приготовленного не было. Вдруг  меня окликнул знакомый голос. Я повернулся – меня звала Валентина Павлющенко – наш училищный бухгалтер. Она стояла перед входом в здание взволнованная, веселая, с таинственным взглядом. Полушепотом сказала мне:

– Только что  по телефону к нам в бухгалтерию звонила медсестра районной больницы. Сообщила, что Тамара Яковлевна Соловьева родила мальчика. Роды прошли нормально.

Я был вне себя от счастья и в восторге набросился с объятиями на Павлющенко. Мой порыв был для нее таким неожиданным, что она не удержалась на ногах  и рухнула в глубокий рыхлый снег. Я упал сверху на нее. Мы оба долго и неуклюже выкарабкивались из снега. А над нами уже стояли и смеялись наши училищные преподаватели Н.К.Здрок, В.В.Синило, В.И.Бричиков. Они с восторгом восприняли новость и от души поздравляли меня. Под их давлением мне пришлось всех вести в ресторан, там отметить семейное  событие.

После ресторанного застолья прибежал в родильное отделение больницы. Долго толкался под дверью. Наконец, за стеклом двери увидел Тамару – бледную, улыбающуюся. Мы радостно махали друг другу руками, громко разговаривали через закрытую дверь. После кормления ребенка она на мгновение показала мне его и снова скрылась в отделении.

Всю неделю бегал в больницу на встречи с женой. С нетерпением и внутренним волнением ожидал ее возвращения с ребенком домой. В назначенный день основательно натопил дом, нагрел воды, собрал необходимые принадлежности и одежду. В те дни думал только об одном – все, закончилась моя спокойная  жизнь, наступает время бессонных ночей, постоянного крика и плача малыша. Так я себе представлял появление ребенка в доме.

Декабрь выдался холодным и снежным. На  дворе в отдельные дни было  свыше тридцати градусов мороза. Дороги и улицы замело высокими сугробами. Протоптанные тропинки на улицах змейками петляли от забора к забору. Прохожим приходилось то подниматься вверх по высокому сугробу, почти вровень с забором, то резко опускаться вниз по  скользким горкам.

В родильном отделении мне вручили закутанного в два ватных одеяла малыша. По моему настоянию и жена оделась в  многочисленные теплые вещи, принесенные мною. И мы отправились домой по дороге «с препятствиями». Я  неуклюже карабкался   с ребенком на руках по сугробам, боясь упасть. Жену просил крепко держаться за меня. Мы преодолевали свой километровый путь домой довольно долго. Мне было жарко от ходьбы и волнений.

Вошли в дом. Только теперь я понял, что переусердствовал с отоплением  – в доме было очень жарко. И кроватку установил слишком близко возле пышущей жаром печки.  Тамара с улыбкой посмотрела на меня и тут же потребовала переставить ее подальше. Заглянула на кухню – там,  на столе было полно  угощений, по центру висел плакат, на котором были начертаны  слова поздравлений и благодарности за сына. Она порывисто меня поцеловала.

Весь вечер мы вдвоем висели над кроваткой ребенка, рассматривали его, комментировали, что каждый в нем видит, любовались мальчиком и друг другом. Мы были бесконечно счастливы.

Мне и сейчас кажется – те неповторимые минуты были самыми счастливыми в моей жизни.  Мы оба хотели рождения сына. В те годы нельзя было заранее узнать пол новорожденного. Наше обоюдное сильное желание было удовлетворено. Как же не быть счастливыми!

Забегая вперед, скажу, что и в ожидании второго прибавления в семье мы оба вновь очень хотели мальчика. Два братика – для них  это означало взаимную поддержку друг друга в жизни, а для нас – полную гармонию отношений в семье. Так мы рассуждали перед рождением второго сына. Я восторгался позицией жены – часто мамы хотят девочку, а она, как и я, хотела мальчика. И во второй раз судьба вознаградила нас.

Для меня первая ночь в доме с нашим первенцем прошла спокойно. Я не слышал, как жена вставала для кормления ребенка. И днем сын долго спал, а проснувшись, молча крутил головой, глядя по сторонам. Против моих ожиданий в доме по-прежнему было тихо и спокойно. Это меня сильно беспокоило: может, ребенок болен, может, ему нездоровится, почему он такой молчаливый? Тамара  смеялась надо мной и моими тревогами:

– Да он просто спокойный мальчик.

Я долго всматривался в сына, искал подтверждения ее словам. В душе росли и крепли чувства любви и привязанности к малышу. 

Два месяца оплачиваемого государством отпуска после рождения ребенка для Тамары пролетели быстро. Что ей делать дальше: брать неоплачиваемый отпуск и оставаться дома или выходить на работу? Но с кем тогда оставить сына?

Долго решали этот мучительный вопрос. Договорились – надо просить завуча училища составить расписание так, чтобы мы могли «посменно» быть с ребенком. Александр Ефимович сделал для нас все возможное. И мы ежедневно сменяли друг друга на «родительском посту». Тамара прибегала между уроками  домой для кормления малыша. А я учился готовить   детскую еду и кормить из ложечки, переодевать и купать дорогого мальчугана в наших скудных домашних условиях. 

Через некоторое время решили оставлять сына на попечение соседки-пенсионерки, бабушки Гаши – человека доброго и заботливого, но со  слабостями, которые вызывали у нас душевное волнение и постоянную тревогу.

Так продолжалось около двух лет. В конце лета шестьдесят восьмого нам с большим трудом удалось устроить ребенка в ясельную группу переполненного детсада, единственного в городском поселке. Условия пребывания в нем малышу очень не нравились. Каждый раз после поворота коляски в сторону  детсада за два квартала он начинал громко плакать, хорошо понимая, куда его везут…

Крутые повороты судьбы

В шестьдесят седьмом страна готовилась к празднованию 50-летия Великой Октябрьской социалистической революции. Все сферы жизни советского общества охватил огромный политический и трудовой подъем. В массах росли авторитет и притягательность  Коммунистической партии Советского Союза – ядра политической системы страны. Это подтверждал ежегодный неослабный приток в партию новых сил за счет передовых представителей рабочего класса, колхозного крестьянства и интеллигенции. 

В партии регулировался рост рядов, сохранялась доминирующая роль рабочих и крестьян в ее составе. Этим обеспечивалась ее классовая природа. К сожалению, это регулирование в ряде мест  не всегда было продуманным, наносило ущерб самой партии. В ее ряды в отдельных случаях принимали людей по их классовой принадлежности, не всегда «передовых представителей». А  преданным делу партии людям подчас необоснованно отказывали…

По нескольку раз перечитывал эти два написанных мною абзаца, и каждый раз  мне казалось, звучат они как фрагмент партийного доклада на съезде или редакционной статьи в партийной газете.  Но ведь в памяти моей именно такой осталась атмосфера нашей жизни того времени. Был и огромный подъем в стране, и высокий авторитет у КПСС. Иначе как же тогда в ее рядах могло оказаться двадцать миллионов граждан Страны Советов!   

Именно в том юбилейном году и я,  и мои коллеги по училищу решили вступить в КПСС. На собрании в первичной парторганизации училища кандидатами в члены КПСС в сентябре приняли сразу четырех преподавателей: М.Н.Антонович, А.М.Лапицкого, Г.Г.Соколова и меня. В своих заявлениях о приеме в партию каждый из нас написал мотив вступления: «хочу быть в первых рядах строителей коммунизма».

Через месяц на заседании бюро Лоевского райкома партии решение первичной парторганизации училища о приеме кандидатами в члены КПСС было поддержано лишь в отношении меня и Антонович. Лапицкому и Соколову в приеме отказали, объясняя их недостаточной подготовленностью к вступлению в партию.

На самом деле истинной причиной отказа было пресловутое регулирование  «классового состава партии». В те годы действовали своеобразные квоты на прием в КПСС рабочих, крестьян,  интеллигенции. В партию быстрее принимали тракториста, шофера, уборщицу, чем, скажем, учителя, ибо они попадали в графу рабочих. На четырех «интеллигентов» нашего училища, пожелавших стать коммунистами, надо было принять в ряды  КПСС не один десяток рабочих и колхозников, чтобы сохранить авангардное положение «пролетариата» в численном составе районной партийной организации. Помню, какое потрясение вызвал у моих коллег этот отказ, какой удар по самолюбию этих достойных людей он нанес.

Много лет спустя, я отчетливо стал понимать, что именно это отчуждение наиболее творческой части общества от КПСС, прилив в нее не верящих в идеалы, но энергичных людей, постепенно разлагали партийные ряды. Из-за этого некогда небольшая, но монолитная партия, известная всему миру своими лидерами и прогрессивными идеями, с годами разрослась до ненормальных размеров, отяжелела, приобрела трудноизлечимые болезни…

Через несколько дней после заседания бюро всем принятым в кандидаты и члены КПСС в райкоме вручали партийные документы. Первый секретарь райкома  Г.Д.Черняк, вручая мне кандидатскую карточку, наклонился и вполголоса попросил меня остаться для индивидуальной беседы. В разговоре Григорий Дмитриевич  неожиданно предложил мне перейти на работу в райком партии. Его предложение меня ошеломило. Я был в полной растерянности, не знал, что ему ответить. Сказал, что готовлюсь к поступлению в аспирантуру, окунулся в научно-исследовательскую работу. В семье сложности – неустроенный в детсад ребенок, живем на частной квартире, намерены строить свой дом, поскольку нет шансов получить государственное жилье. Да и вообще я только кандидат в члены КПСС, у меня нет никакого опыта партийной работы.

Черняк заверил, что все мои бытовые проблемы – и квартира, и детсад – будут решены. Наукой можно заниматься и на партийной работе. Для этого существует Академия общественных наук при ЦК КПСС. Вопрос о приеме на партработу меня, кандидата в члены КПСС, райком согласует с обкомом партии.

У меня  не было других аргументов для возражений. И я попросил дать мне время посоветоваться по такому судьбоносному вопросу с женой и другими близкими людьми. Черняк дал неделю на размышления.      

Дома Тамара, долго не раздумывая, сказала, что мне надо было соглашаться, если давали такие обещания. И отец, и его брат, мой дядя Михаил, оба партработники, тоже уговаривали принять предложение. С переходом в райком партии, убеждали они, для меня откроются хорошие жизненные перспективы. Но я оставался непреклонным – не хочу изменять своей профессии, успехов в жизни можно достичь и на педагогическом поприще.

Через три дня Черняк вновь пригласил меня к себе. Смущенно объявил: в отделе организационно-партийной и кадровой работы обкома партии ему разъяснили – кандидата в члены КПСС на партработу принимать нельзя. После извинений он твердо заверил, что наш разговор обязательно будет продолжен через год. 

Домой я возвращался в приподнятом настроении: все так хорошо уладилось, не придется ничего ломать в жизни. А за год многое может измениться. Узнав о причинах моего настроения, и жена  облегченно вздохнула – в том вздохе мне показалось и некоторое ее разочарование от несбывшихся надежд, и успокоение, что в нашей семье все будет без перемен.

В училище не знали о поступившем мне  предложении. Только директор изредка затаенно поглядывал на меня, порываясь что-то спросить. Когда я вернулся из райкома партии, Павел Михайлович подошел и  тихо спросил:

– Ну что, надо писать приказ о твоем переводе?

– Да нет, я остаюсь работать в училище. А Вы откуда знаете о разговоре в райкоме?

Шерепо виновато опустил глаза:

– В последнюю  командировку в Минск у меня в вагоне был разговор с Черняком. Он спросил, кого бы я мог порекомендовать на партийную работу из толковых молодых преподавателей. Я назвал тебя и еще одного нашего коллегу. Похоже, он остановил выбор на твоей кандидатуре.

Я не стал рассказывать директору о содержании разговора в райкоме, повторил, что все у меня остается по-прежнему. Павел Михайлович посмотрел на меня и заулыбался:

– Я очень рад, что мы с тобой, как прежде, остаемся друзьями и коллегами.

И благодарно пожал мне руку…

Шестьдесят восьмой год был для меня интересным и насыщенным периодом жизни. Как кандидату в члены КПСС мне давали много разных партийных поручений. Я стал пропагандистом школы основ марксизма-ленинизма в парторганизации колхоза «Дружба». Приходилось вечерами после работы  проводить политзанятия с коммунистами колхоза по специальной программе.

По поручению парторганизации училища при Лоевской средней школе мы открыли университет педагогического образования, а при Крупейской и Колпенской восьмилетках – педагогические лектории для родителей. Я персонально отвечал за организацию работы этих системных общественных форм пропаганды, вместе с другими преподавателями  училища выступал в них с лекциями и докладами. Мне поручили возглавить училищную первичную организацию Всесоюзного общества «Знание». Выполнял много других поручений.

Год моего кандидатского стажа пролетел быстро. В ноябре шестьдесят восьмого стал членом КПСС. На следующий день после вручения партбилета меня вновь вызвали в райком партии, ко второму секретарю Н.В.Петренко. Он напомнил мне о предложении перейти на партийную работу и пригласил продолжить разговор  в кабинете первого секретаря.

Г.Д.Черняк повел разговор жестко и категорично:

– Теперь, когда Вы стали коммунистом, партийный комитет имеет право использовать Вас на том участке работы, который наиболее полезен для партии. Мы можем заставить Вас перейти на работу в райком, если даже Вы не согласны.

Черняк исподлобья хитровато смотрел на меня своими  большими выпученными глазами, ожидая моей реакции на такую постановку вопроса. Его слова меня очень встревожили. За истекший год я уже успокоился, позабыл о его  обещании вернуться к кадровому вопросу.  Считал, что этот вопрос давно отпал. И вот он снова «воскрес». Опять я был в растерянности. Начал взволнованно объяснять, что мой уход из училища в середине учебного года вызовет большие проблемы в педагогическом коллективе. Через полгода на четвертом курсе предстоят выпускные экзамены. Фактически это будет смотр результатов и моей работы в учебном заведении за четыре года. Мне очень не хотелось бы своим уходом из училища наносить ущерб учебному процессу и качеству подготовки выпускников. Для молодого коммуниста это было бы непростительным поступком, аргументировал я свой отказ.

Черняк слегка улыбнулся:

– Поручаю вам, молодому коммунисту, вместе со вторым секретарем райкома согласовать свой перевод на партработу с руководством педучилища. Даю на это недельный срок.

Пришел домой с поникшей головой. Опять держал  совет с женой, отцом, директором училища и близкими коллегами по работе. Тамара и родственники были единодушны – надо соглашаться с предложением. Шерепо уклонялся от прямых советов.

Наиболее убедительным и авторитетным мне показалось мнение нашего училищного историка М.Ф.Игнатенко. В прошлом она – комсомольский работник, секретарь Полесского обкома комсомола. Мария Федоровна настойчиво доказывала, что если райком партии взялся за меня, то уже не отступит. Надо соглашаться.  Партийная работа – это интересная, увлекательная деятельность, широкое общение с людьми, вхождение в разные сферы жизни – и производственную, и социальную, и общественную, частая смена места работы и места жительства. Не каждому предлагают работу в партийных органах. В педучилище после партийной работы всегда можно вернуться. 

Эти доводы окончательно подтолкнули меня к решению: буду соглашаться. Только с одним условием – если  мне будет предоставлена возможность завершить преподавание педагогики на последнем четвертом курсе. Подспудно рассчитывал этим сохранить связь с училищем и путь к «отступлению» – возвращению на прежнюю работу, если из меня не получится партийный работник. 

Мое условие и в училище, и в райкоме  партии приняли. На очередном заседании бюро райкома меня утвердили инструктором отдела пропаганды и агитации. В рабочие дни недели я находился в райкоме. А по субботам проводил   занятия с учащимися четвертого курса в училище. Летом шестьдесят девятого представил своих питомцев  государственной комиссии на выпускных экзаменах. На этом и закончилась моя педагогическая деятельность.

После моего перехода на партработу приказом директора училища Тамара была назначена преподавателем педагогики и психологии. Ей поручили также кураторство «моей» группы. Так «мои дела», словно по наследству, передали моей жене…

Входил в новую для себя работу мучительно трудно. Партийная  работа в сфере идеологии была чем-то схожа с педагогической, просветительской, воспитательной. И в то же время в ней для меня было много нового, необычного, неизвестного. 

Приходилось вступать в контакт с людьми  разного возраста и опыта жизни, разных профессий и сфер деятельности. Надо было обладать умением быть душевным собеседником с отдельным человеком и ярким, убедительным оратором в массовой аудитории. Требовались быстрая ориентация и вхождение в дело,  компетентность и разносторонняя осведомленность. К некомпетентному и слабо информированному работнику у людей сразу пропадал интерес, возникало недоверие.

Никак не мог привыкнуть к сложившимся взаимоотношениям в партийном аппарате. С первых дней почувствовал настороженность коллег к себе,  необъяснимое молчание и уклончивые ответы на мои вопросы, связанные с оценками действий  должностных лиц и  органов управления. Эта настороженность постепенно ослабевала с расширением и углублением контактов, возникновением взаимного доверия.

Во всех партийных структурах функционировала должностная иерархия подчиненности по принципу «двух параграфов»: параграф первый – начальник всегда прав; параграф второй – если начальник не прав, смотри параграф первый.  Фактически действовала система, основанная на строгой дисциплине  и неукоснительном исполнении низовыми звеньями и подчиненными лицами решений, поручений и распоряжений верхних партийных «этажей» и партийных «бонз». 

Нередко от имени всего «этажа» самоуверенно выступал небольшой начальник или  рядовой клерк партийного аппарата, передавая то или иное задание, добавляя от себя, привнося свое понимание вопроса. При этом «низы»,  как правило,  лишались права возражать против поручения, не соглашаться с ним даже в случаях их очевидной абсурдности.

Неоднократно приходилось выслушивать в разных аудиториях нелестные оценки деятельности партии, ее отдельных органов и организаций, конкретных  партийных деятелей и должностных лиц. Некоторые из этих оценок мне самому казались вполне объективными, справедливыми. Но по установившейся традиции приходилось  либо молчаливо обходить их вниманием, либо объяснять, оправдывать оцениваемые действия с позиций официальной точки зрения.  Бывало, упреки и обвинения в адрес КПСС и ее аппарата приходилось принимать на свой личный счет,  словно я сам был повинен в том, к чему никакого отношения не имел.

В политических дискуссиях и спорах никогда не уступал, настойчиво и до конца отстаивал свою точку зрения или общепартийную позицию, в чем был сам твердо уверен.  Мне всегда казалось, и теперь на этом стою, что соглашательство,  подлаживание под «новое время», под сложившуюся ситуацию, перемена  политической позиции, перебежка в ряды вчерашних идеологических противников невозможны для коммуниста, для  любого  честного и порядочного человека…

На всю жизнь врезались в память первые шаги моей работы в Лоевском райкоме партии.  В середине апреля шестьдесят девятого меня и главного агронома районного управления сельского хозяйства  А.Я.Магидина неожиданно пригласил Г.Д.Черняк. Первый секретарь озабоченно говорил об отставании района с проведением весеннего сева. Многие проблемы, по его мнению, связаны с недостатками в организации весенне-полевых работ на местах.

Нам поручалось проверить работу партийной организации и правления  колхоза «Ленiнскi сцяг». Это было самое крупное хозяйство в районе, замыкавшее сводку по севу.  На его примере, утверждал Григорий Дмитриевич, мы можем и должны сориентировать парторганизации всех колхозов и совхозов района – какие резервы и возможности у них есть и как их надо использовать для усиления темпов и качества сева.

Мы выехали в «Ленiнскi сцяг» в тот же день. На месте обнаружили чудовищные безобразия. В бригаде деревни Синск  на поле простаивали два посевных агрегата – к сеялкам не подвезли семян из-за того, что кладовщик и бригадир загуляли на свадебном пиру у родственников. С большим трудом отыскали бригадира, нашли его в почти невменяемом состоянии, прятавшегося за сараем у дома, в котором проходила свадьба. 

В деревне Деражичи нам самим пришлось загонять в стойла колхозных коров, бродивших по увлажненным озимым посевам. В этой и других бригадах полевых работ практически не велось. Нигде не было заметно следов партийно-политической работы на севе. И в центре колхоза – деревне Бывальки, и в других подразделениях нам так и не удалось встретиться с председателем правления и секретарем парторганизации. 

Расстроенные и возмущенные, возвращались мы под вечер домой. Вдруг из окна нашего «газика» я заметил вдали, в излучине Днепра светло-зеленую «волгу» и дымок  костра возле нее.

Легковушку председателя колхоза «Ленiнскi сцяг» знали все в районе. Большинство руководителей хозяйств ездили тогда на разбитых «козлах-джипах», «москвичах-каблучках» или грузовиках. Только у бывальковского председателя была  новенькая «волга» ГАЗ-21.

И о машине, и о самом председателе ходили легенды. Семен Ильич не расставался со своей  персональной «каретой» в любых обстоятельствах. Даже в непролазную осеннюю грязь или в снежную пургу чинно и вальяжно подъезжал на «волге» на очередное совещание к райкому или райисполкому.

Другие начальники удивлялись: им  самим в бездорожье с большим трудом удавалось пробиваться в райцентр на конных упряжках или тракторах.  Как этот «бывальковец» в такую непогодь выезжает на «волге»?

Савенок шутил:

– У нас зимник как асфальт. Мы едем по нему без проблем.

На самом деле, председательскую «волгу» ставили на тракторные сани, и  гусеничный  трактор тащил сани с «почетным грузом» по грязи или сугробам в райцентр. На подъезде к городу легковушка спускалась с саней на дорогу и  следовала по улицам Лоева. А трактор целый день тарахтел за городом в ожидании возвращения  домой.

Мы заметили «легендарную» машину на пойменной поляне и не могли понять, как она сумела преодолеть многочисленные луговые протоки на пути к этому месту. Решили подъехать на своем вездеходе и  переговорить с председателем обо всем  увиденном в колхозе…

Семен Ильич Савенок председательствовал в колхозе «Ленiнскi сцяг» уже не один десяток лет. У него богатая жизненная биография. С первых дней войны был на фронте. В декабре сорок первого получил боевое крещение под Москвой. Был политруком, командиром противотанковой батареи. Его боевой путь прошел через Украину, Румынию, Болгарию, Венгрию, Югославию. Домой возвратился в сорок шестом с двумя тяжелыми ранениями и семью боевыми наградами.

Дома земляки избрали Семена Ильича председателем колхоза. С тех пор он слыл авторитетным человеком не только в своем хозяйстве, но и далеко за его пределами. В трудное время райком не раз опирался на него в работе с кадрами. Председатель колхоза «Ленiнскi сцяг» выходил на трибуну, обращался к руководителям с призывом следовать его примеру. И они шли за ним без тени сомнения.

Савенок был умелым организатором, настоящим патриотом страны, преданным делу партии коммунистом. В то же время иногда допускал расхлябанность, своеволие, бесконтрольность в работе.  Из-за этого страдало дело, неровными были результаты колхозного производства.

На одном из аппаратных совещаний Г.Д.Черняк говорил об особенностях характера Савенка, о тонкостях его натуры, о его хитрости и изворотливости.  Рассказал нам историю, случившуюся в конце пятидесятых.

В те годы распространенной была практика заслушивания  отчетов руководителей наиболее крупных колхозов в областном комитете партии.  Принимаемые решения по таким отчетам рассматривались как общие установки всем парторганизациям и хозяйственникам области.  Иногда суровые, взыскательные решения в отношении нерадивых использовались для устрашения кадров, повсеместного предупреждения и исправления недостатков в работе…

Отчет председателя колхоза «Ленiнскi сцяг» С.И.Савенка на бюро Гомельского обкома партии  подходил к завершению. Вырисовывалась неприглядная картина. Возглавляемый им колхоз многие годы в районе плетется в хвосте. Не растет экономика, медленно преодолеваются социальные проблемы в коллективе. Назревало решение обкома жесткое своими выводами и оценками, суровое возможными взысканиями. Все чувствовали, что достанется и председателю, и секретарю партийной организации колхоза, и даже руководителям Лоевского райкома партии за нетребовательность к кадрам.

Первый секретарь обкома И.Е.Поляков,  видимо, намереваясь в конце отчета пристыдить Савенка, обратился к нему с последним вопросом.

– Ты, Семен Ильич, своей судьбой очень схож с известным на всю страну председателем колхоза «Рассвет» Кировского района Могилевской области Кириллом Прокофьевичем Орловским. Ты, как и Орловский, фронтовик, имеешь много наград. Тебе, как и Орловскому, после войны доверили большой колхоз.   Только Кирилл Орловский свой колхоз вывел в лидеры страны. А ты свой в районе загнал в отстающие. Как ты, ветеран войны, коммунист, можешь так работать?

Савенок потупил голову, задумался. Потом удивленно хлопнул в ладоши, с отчаянием и мольбой жалостливо произнес:

– Хлопцы! Да разве ж я супротив! Давайте и у нас, в Бывальках, сделаем, как у того Кириллы!

Этими словами хитрован тонко намекал, что успехи «Рассвета» – это не только заслуга одного Орловского, мол, колхозу помогала вся страна. Слова его вызвали у всех присутствовавших взрыв смеха. Это ж надо, как ловко пройдоха выкрутился с ответом!

Заразительнее всех смеялся Поляков – человек мудрый, сам с неизменным искристым юмором. Этот смех неожиданно разрядил грозную атмосферу обсуждения отчета. Все закончилось увещеваниями и напутствиями  Савенку, на которые тот приготовил массу клятвенных обещаний.

Все это я давно знал о бывальковском председателе. В такой необычной обстановке моя рабочая встреча с ним была первой. Подъехали к «биваку».  Вышли из своего «газика».  Шепотом я спросил у Магидина, знает ли он людей, увивающихся  у костра. Александр Яковлевич давно работал в районе, его знали многие, и он со многими был знаком. Он вполголоса называл мне:

– Вот этот долговязый – Кузьма Давыдовский, закадычный друг Семена, его заместитель. Тучный, с красным лицом – секретарь колхозного парткома. А этот молодой, худощавый – его  шофер, настоящий «адъютант».

– Празднуете завершение весеннего сева, – с иронией обратился я ко всей компании, даже не поздоровавшись.

– Да нет же. У нашего Кузьмы сегодня день рождения. Давайте, гости дорогие, к нашему столу. Отведайте ушицы. Славная уха сегодня получилась, – весело зачастил словами захмелевший председатель.

– Не ко времени гулянка, Семен Ильич. Такое напряженное время, а вы занимаетесь черте-чем, – поспешил мне на помощь Магидин.

Савенок виновато заморгал глазами.

– Да мы совсем недавно сюда подъехали. А если вы насчет весеннего сева, то колхоз «Ленiнскi сцяг» закончит его раньше других. Так можете и передать Григорию Дмитриевичу.

Мы с Магидиным наперебой, возбужденно и гневно рассказывали руководителям хозяйства обо всем увиденном, о сложном положении колхоза и всего района с проведением весенне-полевых работ. Предупредили, что их отчет в ближайшее время будет заслушан в райкоме партии.

По лицам председателя и парторга я не заметил, чтобы наш рассказ их сильно взволновал. Видимо, хмель не давал им возможности осознать всю остроту и сложность их положения, проникнуться тревогой за последствия нашей проверки.

Вечером мы встретились с Г.Д.Черняком, рассказали ему о результатах своей поездки в колхоз. Григорий Дмитриевич терпеливо нас слушал, все время потирал правой ладонью затылок и возмущенно восклицал:

– Какое безобразие, какая безответственность!

Договорились у «первого», что завтра утром мы еще раз навестим хозяйство, понаблюдаем, как отреагируют на наш визит его руководители. А затем возвратимся в райком и займемся подготовкой необходимых документов к заседанию бюро. Черняк поручил мне лично известить председателя колхоза  и парторга о том, что они приглашаются  с отчетом в райком партии к 17 часам вечера.

Ранним утром следующего дня мы спешили в колхозную контору. Рассчитывали успеть на наряд, который в хозяйстве обычно проводился с утра. На нем подводились итоги вчерашнего трудового дня, объявлялся распорядок  предстоящего.

Выехали рано, но все равно опоздали – наряд уже закончился. Все разошлись по рабочим  местам. Савенок с парторгом оказались на месте. Через дверь председательского кабинета были слышны громкие окрики. Мы с Магидиным тихо вошли в кабинет.

В центре просторного помещения стояла по стойке «смирно» шеренга людей – все восемь колхозных бригадиров. Семен Ильич ходил перед ними взад-вперед и, словно командир войска, громко кричал на них, вел разбор «вчерашних полетов».

 – Наш колхоз отстает с севом, тянет назад весь район. Вчера ни в одной бригаде не сеяли. Даже у тебя, Федор, в Синске. Это ж надо додуматься – жених с невестой уже два дня назад свадьбу покинули, а эти продолжают на ней гулять! Ты что, Федор, сукин ты сын, не мог перед появлением районного начальства ширинку застегнуть? Смотрите все у меня. Не поправите дело, всех отдам под суд.    

 Слушал я монолог Савенка, затаив дыхание, и самому хотелось прыснуть от смеха. Ну, уж очень похожи его нравоучения на речь Василия Ивановича Чапаева перед дивизией. Стоит только добавить «А то я ведь академиев-то не проходил, я их не закончил…»,  и все в точности по-чапаевски получится.

Бригадиры виновато молчали, потом гуськом покинули кабинет председателя. Только теперь Семен Ильич нас заметил, весело поздоровался и самоуверенно стал нас успокаивать:

– Гарантирую, с севом мы дело поправим. Не волнуйтесь, ребята.

В разговор подключился парторг. Он сбивчиво рассказывал, что уже предпринято по партийной линии на весенней посевной.

Я объявил обоим:

– Вот обо всем этом и придется вам, дорогие мои, сегодня докладывать членам бюро райкома партии. Ждем вас в 17 часов в Лоеве.

Мы повторили свой «круиз» по бригадам колхоза без сопровождающих. Везде было заметно оживленное движение техники и людей на полях. Слышны были перепалки, нецензурная брань, грозные окрики местных «командиров» и встречные недовольные отповеди ретивых «рядовых».  Словно какая-то неведомая сила подгоняла этих людей, заставляла их спешить, суетиться, работать с азартом и неистовством.

Понять было невозможно, что же все-таки произошло в то весеннее утро, чем взял этих людей их «главный командир». Но результат был налицо, его нельзя было не заметить. Я был ошеломлен. А Магидин был равнодушен. Видимо, ему такое наблюдать было не первый раз. Везде при подъезде к полю, где работала техника, он сосредоточенно проверял установленные на сеялках нормы высева семян, глубину их заделки в почву, окидывал взглядом всю площадь и  уголками губ  довольно улыбался – придраться было не к чему.

На тракторах, работавших в сцепке с сеялками,  к выхлопным трубам  были прикреплены красные флажки – знак того, что посевной агрегат проверен и допущен к весеннему севу.  Парторг рассказывал, что по решению специальной комиссии за брак на посевной такой флажок с трактора может быть снят. Сеяльщики сразу лишаются многих доплат. Пока еще не было оснований и случаев применения подобных санкций.

В полдень вернулись в райком. Сразу засели за подготовку документов к предстоящему заседанию бюро. Второй секретарь райкома Н.В.Петренко посоветовал нам заложить в проект постановления бюро наказания председателю и парторгу «по максимуму» – за упущения на севе обоих исключить из партии и освободить от занимаемых должностей.

Заседание бюро было назначено неожиданно, проводилось в необычное время, исключительно по одному единственному вопросу. Встревожены  были все: и члены бюро, и приглашенные. Ознакомившись с проектом постановления бюро,  некоторые с недоумением и тревогой переспрашивали: неужели Савенка сегодня исключат и освободят, неужто у них все так плохо. Другие, вкрадчиво глядя на него, с улыбкой говорили: ничего, этот выкрутится, ему  не впервой. 

На заседании бюро председатель и парторг бойко отрапортовали, что посевную колхоз «Ленiнскi сцяг» проведет в оптимальные агротехнические сроки и с должным качеством. Конечно, некоторые недостатки на  севе есть, осторожно  признавали они.  Но они будут исправлены в ближайшие дни.

После их отчетов Черняк предложил мне от  проверявшей комиссии выступить с содокладом. Я почувствовал себя в затруднительном положении. Ведь все, что выявили в колхозе проверкой, мы с Магидиным изложили в своей справке. Какой смысл это повторять? Тогда о чем докладывать? Решил ограничиться личными впечатлениями и суждениями.

Говорил, что безобразия, с которыми мы столкнулись в этом хозяйстве в такое напряженное время, недопустимы. Наказаний  за это руководители, безусловно, заслуживают самых строгих. В то же время меня удивляют и восхищают организаторские способности и авторитет председателя колхоза, неисчерпаемый потенциал его влияния на людей. Любые кадровые замены сейчас могут только осложнить ситуацию в этом огромном хозяйстве и в такой ответственный период, негативно отразятся на делах в районе в целом.

Выступавшие на заседании бюро дружно и гневно клеймили позором бывальковское начальство, в один голос поддерживали предложение об освобождении председателя и парторга от занимаемых должностей и об исключении их из рядов КПСС. Атмосфера обсуждения накалилась до предела.

Оба руководителя  колхоза не ожидали такого поворота событий. По их лицам было заметно, что все происходящее они воспринимают прочувствованно. У парторга дрожали губы, вот-вот иссякнет выдержка сдерживать слезы. Савенок слушал выступления с опущенной головой, изредка поднимал ее, виновато моргая глазами.  В те минуты мне было очень жаль их, в душе рождалось желание хоть чем-нибудь их защитить.

Неожиданно для всех на защиту  встал Черняк. Он повторил мою мысль о  высоком и заслуженном авторитете Савенка, о его умении влиять на людей, достойно выходить из самых трудных обстоятельств, что он  многократно демонстрировал в своей жизни. Григорий Дмитриевич предложил не освобождать от работы, а дать возможность обоим руководителям доказать на деле, на что они способны.

– Пусть они посеют, уберут урожай. А  осенью мы посчитаем результаты и по ним тогда примем решение – снимать их с работы или награждать. А чтобы не остались незамеченными нами их  теперешние промахи в работе, давайте объявим им обоим по «строгачу»  с занесением в учетную партийную карточку, – закончил свое выступление Черняк.

У меня спало огромное душевное напряжение, я вздохнул с облегчением. Каким мудрым руководителем и тонким  психологом оказался наш первый секретарь! Как ловко он направлял обсуждение вопроса на то, чтобы «достать душу» этих уже немолодых людей,  чтобы они глубоко прочувствовали всю остроту сложившейся ситуации. И в то же время,  сохранить у них оптимизм и желание доказать свою состоятельность хорошей работой.

И председатель, и парторг, не смотря на строгие партийные взыскания, покидали зал заседаний ободренными принятым решением. Благодарили за  доверие, обещали исправить положение, доказать это высокими производственными показателями.   

После того, как они покинули зал, Черняк  заявил, что решение бюро по колхозу  «Ленiнскi сцяг»  должно получить резонанс во всем районе. Для этого надо использовать все рычаги – и информационные, и организационные. Надо всеми силами и средствами серьезно поправлять положение в районе с севом.

Неожиданно открылась дверь, в зал робко вошел  Савенок.

– Ну, что у Вас еще, Семен Ильич, – резко спросил первый.

– Извините, Григорий Дмитриевич,  неувязочка одна. Я поинтересовался в секторе учета у Надежды Демидовны Крупейченко о своих прежних партийных взысканиях. Получается, их было так много, что сегодняшнее мое наказание негде уже  записывать, места в учетной карточке нет. 

 Все присутствовавшие, как по команде, грохнули от смеха.  Громко рассмеялся и Черняк. Потом, немного успокоившись, встал и весело покивал на Савенка пальцем:

– Вот видите, это  он хочет смехом нас размагнитить, избавиться от наказания, как это ему удалось в пятьдесят девятом на бюро обкома партии. Не выйдет, Семен Ильич.  Мы в твою учетную карточку вкладыш вставим, чтобы и твой сегодняшний строгий выговор и будущие партийные взыскания было куда записывать. Понял?

– Все понятно, Григорий Дмитриевич.

Савенок виновато оглядел всех в зале и быстро вышел, осторожно прикрыв за собою дверь…

Осенью мне с Магидиным вновь пришлось изучать  ситуацию в колхозе «Ленiнскi сцяг», проверять  выполнение апрельского постановления бюро райкома партии, анализировать достигнутые производственные показатели. По урожайности сельскохозяйственных культур колхоз оказался лидером в районе. Освобождать председателя и парторга колхоза от занимаемых должностей не пришлось. В  конце года с них обоих  были сняты партийные взыскания … 

  В середине шестьдесят девятого Г.Д.Черняка перевели на другую работу. Первым секретарем Лоевского райкома партии был избран завершавший учебу в Москве, в Высшей партийной школе при ЦК КПСС Сергей Павлович Бобырь.  Он был моложе своего опытного предшественника, но оказался энергичным и целеустремленным руководителем. Дела в районе с его приходом не только не пошатнулись, а наоборот  пошли в гору.

В сентябре этого года нам выделили двухкомнатную квартиру, отпала необходимость строить свой дом. Мы переселились в многоквартирный дом,  находившийся вблизи  Днепра, в двух минутах ходьбы от райкома и педучилища. Рядом был и открывшийся недавно детсад, в который мы  перевели сына.

Если через окна нашей квартиры сидя смотреть на реку, то покажется, что плывешь на корабле – берег, отделявший дом от водной глади, со второго этажа не был виден. Особенно восхитительное зрелище открывалось весной. В дни большого паводка Днепр выходил из своих берегов, еще ближе подбираясь к нашему дому, заливая левобережные луга. Над поверхностью  разлива не было видно даже верхушек ивняка  и одиноко стоящих деревьев. В такое время в наши окна гляделось огромное море с далеким туманным берегом. Вешняя днепровская вода в дни наибольшего паводка даже плескалась в фундамент дома.

 Пять лет вместе. Лоев, 1970.

Жизнь в нашей семье входила в спокойное, ритмичное русло.  Утром мы втроем выходили из дома. Я заводил сына в детсад  и шел на работу в райком. Тамара  умиленно махала нам вслед и направлялась в училище. Дома встречались вечером, каждый рассказывал, чем был примечателен для него прожитый день.

Чем больше я «втягивался» в свою работу, тем больше менялся ее режим. Вообще у партийного работника не было в распорядке четких временных границ. Мне приходилось часто выходить на работу ранним утром и возвращаться поздним вечером. Нередко и в выходные дни был занят служебными делами.   Постоянная занятость все больше притупляла желание заняться наукой. Давно уже не встречался с Харламовым, стыдился ему признаться, что отошел от педагогической деятельности.

В редкие выходные  дни летом всей семьей мы катались по реке на нашей моторной лодке, ловили рыбу, варили уху, загорали. Выезжали с ночевкой в палатке на берег  Сожа или Днепра. Летом и осенью отправлялись с друзьями и коллегами в лес по грибы и ягоды. Зимой ходили на лыжах по днепровскому правобережью. Иногда навещали в деревне моих родителей.

За короткое время своей работы в райкоме партии объездил весь район. Побывал практически во всех населенных пунктах, посещал трудовые коллективы, знакомился с людьми. Чувствовал себя узнаваемым  и среди руководящих кадров, и в рабочей среде. Мое участие и выступления на собраниях коммунистов, на многочисленных общественно-политических мероприятиях прибавляли опыта в работе.

На пленуме райкома партии в сентябре семидесятого меня утвердили заведующим отделом пропаганды и агитации.  В  том же году стал депутатом городского поселкового Совета, а весной семьдесят первого – депутатом районного Совета. С новым статусом приходилось отвечать уже не только за свою личную работу, но и за деятельность подчиненных коллег отдела. Депутатские полномочия требовали постоянных встреч с людьми в округах, проявления внимания к их просьбам, нуждам и запросам. Старался соответствовать этому своему новому общественному положению...

Когда кто-нибудь из представителей старших поколений сегодня по привычке называет работающих вместе с ним людей «наш трудовой коллектив», у современной молодежи это вызывает недоумение. О каком «трудовом коллективе» он говорит, где он – этот коллектив? Да это же набор случайно оказавшихся рядом работников, обособленных индивидов, каждый из которых выполняет свои обязанности за деньги, за зарплату, которая волнует его больше всего. «Хозяин» устанавливает плату за  труд  строго индивидуально: за усердие, исполнительность, за личную преданность. Выплачивает нередко тайно, в конвертах, чтобы никто не знал о зарплате другого.

Того трудового коллектива, который был в наше время, уже действительно нет. Его не стало, он растворился в новом времени, в новых отношениях между людьми. Теперь на любом предприятии, в хозяйстве, в учреждении царят другие отношения, другая атмосфера. Вместо коллективизма и взаимной поддержки друг друга жесткая  конкуренция, соперничество и «подсиживание», зависть и индивидуализм, враждебность и эгоизм, боязнь оказаться неугодным «хозяину», своему начальнику, безразличие к судьбе коллег по работе. Своя судьба – дороже!

Удивляюсь, как быстро все это произошло. Невольно задаюсь вопросом: а почему все так резко переменилось?

 В наше время трудовой коллектив – сплоченный состав работников, целеустремленных единомышленников, заботящихся не только о себе, но и об общих интересах,   был на любом предприятии, в любом хозяйстве, учреждении или учебном заведении. Для существования коллективной организации труда, коллективистских взаимоотношений, коллективистской психологии в Стране Советов были совсем другие социально-политические и экономические основы. Главным основанием считать группу совместно работающих единым трудовым коллективом было их одинаковое отношение к средствам производства и труда.

В советское время господствовала общественная (общенародная) собственность на средства производства. Действовало право трудящихся быть настоящим коллективным хозяином своей страны. Это право было закреплено. Законом СССР (от 17.06.1983г.) «О трудовых коллективах и повышении их роли в управлении предприятиями, учреждениями, организациями».

Трудовые коллективы в СССР были  не только основными социальными ячейками социализма, одним из опорных элементов его политической системы, фактором повышения производительности труда, но и выступали в качестве важной среды и средства воспитания.

В любом коллективе был его остов, стержень, ядро. Его составляли партийная, профсоюзная, комсомольская и другие общественные организации. Каждая из них своими специфическими формами и методами содействовала  укреплению внутренних солидарных отношений между людьми во имя достижения ближайших производственно-экономических и социально-культурных задач, а также перспективных целей, которые выдвигались обществом и государством.

Кажется, еще совсем недавно в каждом коллективе действовала система организаторской, политической и культурно-воспитательной работы. Ярким примером мог бы служить пришедший мне на память трудовой коллектив Лоевской межколхозной строительной организации. Многие годы в нем хромала производственная и трудовая дисциплина. Не выполнялись планы. Была высокой текучесть кадров. Лоевская МСО долгие годы считалась самой отстающей среди межколхозных строительных организаций  области.

В конце шестидесятых, когда и я перешел на партийную работу,  в этот коллектив были направлены руководителем – опытный хозяйственник В.В.Туз, а секретарем парторганизации – отставной армейский политработник А.Н.Виноградов. Опираясь на коллектив, на коммунистов и другие общественные организации, эти лидеры сумели в короткое время изменить ситуацию. Им удалось преодолеть систематическое пьянство на рабочих местах. С помощью широкого общественного контроля, материальных и моральных рычагов воздействия искоренялся массовый брак в работе, повышалось качество строительства.  Улучшились финансово-экономические показатели работы предприятия. Выросла оплата труда. Существенно укрепилась производственная база, развернулось собственное жилищное строительство. Сократилась текучесть кадров, усилился приток свежих квалифицированных кадров.  Коллектив Лоевской МСО стал занимать лидирующее положение в области.   

В центре всей работы в этом коллективе была первичная организация коммунистов. Ставка делалась на личный пример коммунистов  на производстве и в быту. У коммунистов были свои пропагандисты, агитаторы, политинформаторы, было социалистическое соревнование, наглядная агитация и  другие средства влияния на людей.

Все это сближало тружеников, делало монолитными их действия, их устремления. Каждый работник здесь был на виду у всех – все знали, чем он живет, чего добивается. Если оступился – в коллективе это вовремя заметят, его поступки оценят, помогут, подставят плечо, поддержат в трудную минуту.

В те годы действовала практика, когда по просьбе  парторганизаций, у которых недоставало своих квалифицированных сил,  райком партии подбирал и направлял  опытных пропагандистов из других парторганизаций.

Долгое время пропагандистом в Лоевском межколхозстрое был мой бывший классный руководитель, учитель иностранного языка средней школы, член КПСС Н.Я.Коледа. На этом предприятии после работы он долгое время вел политические занятия с коммунистами и беспартийным активом.  Работал безвозмездно, бескорыстно, добросовестно и умело.

Однажды мне, новоиспеченному партработнику,  довелось присутствовать на итоговых занятиях у пропагандиста Коледы. Чувствовались и его волнения, и его слушателей. Но самой большой неожиданностью для меня было присутствие на занятиях начальника производственно-технического отдела, беспартийного, моего бывшего одноклассника Николая Козерожца. Коля сам активно участвовал в обсуждении политических вопросов на занятии и в затруднительных случаях стремился оказать помощь своим коллегам. Было заметно, что под влиянием коллектива у него изменились политические взгляды, отношение к действующей власти и социалистическому строю. Это было для меня самым неожиданным и приятным фактом.  

Нет уже в Лоевском районе и этого предприятия, и его трудового коллектива. Он распался, как и другие  межколхозные строительные организации республики. Сегодня политическая активность большинства трудовых коллективов практически угасла. Они законодательно лишены права контроля производственной, хозяйственной и финансовой деятельности собственников и администрации предприятия.

Спросите на любом предприятии, знают ли люди, сколько получает их администрация, куда девалась прибыль, созданная коллективным трудом. А ведь  они вправе об этом знать! 

А как контролируют профсоюзные организации соблюдение администрацией трудового законодательства?  Такое впечатление, что никак. Многим ли из них сегодня удается защитить интересы работников в трудовых спорах с нанимателями? Даже для видимости такие споры уже не ведутся.

В нынешнее время и государство практически утратило способность эффективно контролировать хозяйствующих субъектов. Государственные проверки их деятельности нередко оборачиваются новыми источниками коррупции.

Я твердо убежден, что только трудовые коллективы по-настоящему заинтересованы в установлении порядка в стране и способны навести его с помощью рабочего контроля. Но для этого государство, его правящая элита должны помогать трудовым коллективам. Как и чем – это  особые, сложные вопросы, на которые может ответить только время, сама жизнь…

Осенью семьдесят второго я оказался в составе областной комиссии по изучению практики работы парткома и дирекции Речицкого производственного деревообрабатывающего объединения. Проверка должна была завершиться отчетом секретаря парткома и генерального директора объединения на заседании бюро Гомельского обкома партии. Комиссию возглавлял опытный работник отдела пропаганды и агитации обкома Анатолий Маркович Иванисов. 

В Речице нам пришлось работать довольно продолжительное время. Встречались с партийным активом объединения, с рабочими и служащими цехов и участков, посещали мероприятия, проводимые  парткомом и дирекцией. Анализировали показатели производственно-экономического и социального развития коллектива.  Изучали работу Речицкого горкома партии по руководству ПДО.

Свои оценки, выводы и предложения я сформулировал в справке, которую передал руководителю комиссии Иванисову.  Вместе с другими членами комиссии свою позицию изложил парткому объединения и бюро горкома партии по итогам проверки.

Вскоре в обкоме состоялся отчет руководителей объединения. Принятое развернутое постановление бюро обкома содержало выводы, оценки  и предложения нашей комиссии, в том числе и те, которые были в моей справке.  Меня это приятно порадовало.  Но я не мог предположить, что это вскоре повлияет и на мою жизнь. 

В конце года меня пригласили в отдел пропаганды и агитации обкома партии. Заведующий отделом Виктор Антонович Немкевич приветливо встретил меня, задал «дежурные» вопросы: как дела, как здоровье, как настроение. Потом неожиданно пригласил к себе Иванисова. Я обрадовался встрече с ним. 

Немкевич перевел разговор в «деловое» русло. Сказал, что в отделе давно присматриваются к моей работе в  Лоевском райкоме партии. Оказывается, меня не случайно включили в областную комиссию – это была «проверка моих деловых и политических качеств», меня примеряли к новой должности.

– Анатолий Маркович ручается за Вас, высоко оценивает вклад, который   Вы внесли в работу комиссии,  – говорил Виктор Антонович, глядя на согласно кивавшего головой Иванисова. – Мы решили рекомендовать секретариату обкома партии Вашу кандидатуру на должность инструктора нашего отдела. Как Вы к этому относитесь?

Я не знал, что ответить. В своей жизни никогда не просился на новые должности, не стремился  работать так, чтобы меня заметили, чтобы прилежанием открыть себе дорогу к карьере. Старался делать порученное дело честно и добросовестно, быть принципиальным и ответственным. Новую работу мне всегда предлагали другие. Видимо, с учетом моих возможностей и способностей, моего отношения к делу.

Глядя на Немкевича, про себя думал: все-таки правы восточные мудрецы – начальство не страшно, страшно, если оно тебя заметит. Я стеснительно мялся с ответом, потом сказал:

– Вам виднее, как со мною быть. Понимаю, что работа в областном комитете партии ответственная. А если не справлюсь, если не хватит опыта и знаний? 

– Справитесь. В этом мы давно убедились и по Лоеву, и по Речице. Да и секретари Лоевского райкома партии дают Вам хорошие характеристики, с ними мы советовались. Так что надо соглашаться,  – завершал беседу Виктор Антонович.

В наш разговор вмешался Иванисов. Он убеждал меня, что предлагаемая должность мне «по зубам». Коллектив отдела дружный, всегда поможет и поддержит. 

Немкевич  взял мое «кадровое дело» и ушел согласовывать мою кандидатуру с секретарями обкома. Потом водил меня по их кабинетам. На месте не оказалось только второго секретаря обкома Г.С.Жданко, отвечавшего за работу с кадрами. Он был в командировке в Москве. Немкевич нервничал, не знал, что делать дальше со мной. 

После долгих ожиданий и согласований я оказался в кабинете первого секретаря обкома В.А.Гвоздева. Виктор Александрович расспрашивал меня о делах в районе, говорил о высокой ответственности работника партийного аппарата. Давал оценки моим деловым качествам, видимо, основываясь на информации Немкевича.  Подписал постановление секретариата, завизированное другими секретарями обкома, и пожал мне руку, поздравив с назначением.    

Немкевич из своего кабинета по телефону тут же сообщил  Бобырю о моем переводе в обком партии  и предложил уволить меня с прежней должности. Мне поручил прибыть на работу в отдел в  ближайший понедельник.

Возвращался я в Лоев рейсовым автобусом. С волнением и необъяснимой грустью смотрел в окна автобуса, рассеянно думал о  случившемся. Меня переводят в областной центр. Удастся ли найти себя на новом месте, освоиться с новой ролью? Придется покинуть родной район,  срываться с «насиженного» места. Тамара вынуждена будет  сменить полюбившуюся ей работу.  Разрушатся сложившиеся дружеские связи. На новом месте надо будет «заводить» новых друзей и коллег. Все это терзало душу, тревожило сердце.

Весть о моем новом назначении и Тамара восприняла с волнением и тревогой. За прошедшие годы Лоев для нее стал родным. Она чувствовала себя уверенно на работе. Была окружена многочисленными друзьями. В семье сложилась атмосфера взаимопонимания и спокойствия. Как и я, она понимала, что все это теперь будет подвержено новым испытаниям. Впереди не только меня, но и ее ждет неизвестность. 

– Что поделаешь, дорогая, ты теперь – жена партийного работника. Вспомни, ты сама этого хотела. Теперь мы с тобой, как и военные, люди подневольные, должны следовать партийной дисциплине. А может, будет,  как в народе говорят: что ни делается  – все к лучшему, – успокаивал я жену.   

Мы долго сидели, обнявшись, на диване,  размышляли о будущем. Прошло восемь лет, как мы покинули Гомель после окончания института. Снова придется возвращаться в этот город. Надолго ли? А может, еще куда-нибудь перебросят. Началась наша кочевая жизнь. Все сбывается, как пророчески предсказывала наша училищная коллега Мария Федоровна Игнатенко.

Первым утренним автобусом в понедельник прибыл в Гомель на свою новую работу. В отделе был встречен  тепло, по-дружески. От каждого чувствовал внимание к себе, искреннюю готовность помочь, подсказать, поддержать.

Было заметно, что на формирование атмосферы уважительности, взаимной товарищеской поддержки в отделе активно влияет его заведующий. Без преувеличения, Виктор Антонович Немкевич был примером чуткости и высокой порядочности. Для меня на всю жизнь он оставался образцовым партийным работником, беззаветно преданным делу, высоконравственным,  искренним, добрым человеком.

К сожалению, многие руководящие работники сегодня не являются таким образцом для подчиненных, для своего окружения, подчас становятся публичными моральными антиподами. Трудно измерить, какой огромный урон обществу наносят такие горе-руководители. Но это связано не только с ними самими, с их личностными качествами, а и с действующей системой отбора кадров.

Пока сегодня никто не смог опровергнуть, что в советские годы  действовала эффективная система подбора, подготовки и воспитания руководящих кадров. КПСС формировала ее за время многолетнего руководства страной. Именно отказ от этого уникального опыта привел к тому, что на руководящих должностях сейчас все  больше оказывается моральных уродов, преступников, корыстолюбцев.

Я твердо убежден, что никакие репрессивные меры государства не помогут искоренению коррупции, пока не будет закрыт шлюз к начальствующим должностям для всякого рода пройдох и проходимцев, жуликов и казнокрадов. Пока не научатся в государстве умело подбирать достойных людей, к которым народ будет испытывать уважение и доверие.

В этих своих заметках я не собираюсь доказывать, что в подборе кадров у Коммунистической партии не было ошибок. Были ошибки и много. Потому что подбор осуществляли люди, а им, как известно, свойственно ошибаться – у каждого свои пристрастия, свои оценки достоинств и недостатков других. Но у партии была своя особая система контроля качества подбора кадров, эффективные методы исправления и устранения ошибок. Этого, к сожалению, совершенно не прослеживается у нынешней власти…

Два дня  поработал я в обкоме партии. Разбирался со своими новыми функциями и обязанностями, по имевшимся документам изучал состояние дел на порученном участке. Знакомился с коллегами своего и других отделов, с работниками смежных структур областных государственных органов и общественных организаций. 

На третий день неожиданно сообщили, что меня вызывает к себе второй секретарь обкома Г.С.Жданко. О чем предстоит разговор с ним, никто предположить не мог.  Заместитель заведующего отделом Леонид Сергеевич Лазарев, которого одновременно со мной пригласили ко «второму», также был в недоумении. Мне он посоветовал сформулировать предложения по вопросам улучшения организации соревнования в области – одной из ключевых проблем, входивших в мою компетенцию. Я сосредоточился на обдумывании этого вопроса в оставшееся до беседы время.

Разговор со Жданко был для меня полной неожиданностью.   Он стал расспрашивать, чем я сейчас  занимаюсь. Я начал объяснять, что успел сделать на новой должности в обкоме за последние два дня. Жданко прервал меня – надо рассказывать, чем занимался в районе. Я ничего не мог понять, кто я – работник обкомовского аппарата или кандидат на эту должность. А Жданко требовал назвать передовиков производства района, их достижения в труде.   Записывал называемые мною сведения, а потом при мне тут же звонил в Лоев Бобырю, перепроверял у него достоверность и точность моих данных.

Весь тон и характер беседы мне показались унизительными, оскорбляющими человеческое достоинство. Я был готов встать и высказать это Жданко, решительно покинуть его кабинет, понимая, что этим навсегда завершаю свою партийную карьеру.  Сидевший рядом Лазарев почувствовал мое состояние, прижал своей рукой мою руку к стулу – мол, потерпи немного, все образуется.

Возникло затяжное молчание. Жданко то  хмуро смотрел  в окно, то переводил взгляд на меня, то на лежавший перед ним листок  бумаги с подписью Гвоздева и другими визами. Я догадался – это было постановление секретариата о моем утверждении в должности. Жданко решил «задним» числом его «ревизировать».  

Наконец, он объявил, что наш разговор закончен, и я могу быть свободным. Я вышел из кабинета расстроенным, в полном смятении от случившегося. Словно Жданко меня от всего «освободил», лишил ощущения добросердечности, с которой я был встречен в новом коллективе. Было желание все бросить, вернуться в педучилище и спокойно делать свое дело, чтобы не испытывать подобных потрясений.

По коридору меня догнал Лазарев:

– Все в порядке. Жданко завизировал постановление по тебе. Непонятно только, чем ты мог его так озлобить, из-за чего попал к нему в немилость?

– Да я вижу его второй раз в своей жизни, напрямую с ним нигде не сталкивался. Думаю, он встал в позу из-за того, что кадровое решение по мне было принято без его участия. Он хотел этим продемонстрировать, кто в обкоме «хозяин» кадров.

Через несколько недель после этого случая произошли нашумевшие события. Председатель облисполкома В.В.Лашкевич и второй секретарь обкома партии Г.С.Жданко были неожиданно освобождены от занимаемых должностей. С этих высоких постов в области их направляли  на второстепенные роли в республиканские учреждения: Лашкевича – в архивное управление, а Жданко – в департамент цен Госплана. Всем стало ясно: их «задвинули» за какие-то проступки.  Гвоздев на собрании  аппарата обкома сухо объявил: оба работника – достойные люди, выдвинуты в республиканские органы.

На самом деле позже выяснилось совсем иное. У «первого» сложились непростые взаимоотношения с председателем облисполкома и вторым секретарем обкома. На Гвоздева сыпались анонимные жалобы  в ЦК КПСС и республиканские органы. В них была клевета, приводились правдивые и правдоподобные  факты, о которых могли знать только люди близкого окружения.  Гвоздев подозревал своих «соратников». Устав от частых разбирательств анонимок, он  поручил спецслужбам области провести расследование. Для  этого были использованы информационные «наживки». Так была установлена причастность к ним  Лашкевича и Жданко.

Вспомнили, что подобными методами в свое время терроризировали  и предшественника Гвоздева – Валентина Федоровича Языковича.  Тщательная проверка показала, что и к тем анонимкам эти двое имели отношение. Но тогда после нашумевшего во всей республике освобождения Языковича от занимаемой должности Лашкевич и Жданко «выскочили» на высшие карьерные ступени. Стало понятным, что двигало этими людьми теперь в их нечистоплотных действиях против Гвоздева. На этот раз им  пришлось «соскочить» вниз.

После этого события мне самому стало ясно, почему я оказался в такой «немилости» у Жданко – попал в жернова сложных взаимоотношений высокого начальства и чуть не стал их жертвой.

Все-таки умела партия исправлять свои кадровые ошибки! …

Девять месяцев я уже работал в областном центре. Жил в обкомовской гостинице на улице Пролетарской.  Если удавалось, выходные дни проводил с семьей в Лоеве. Долго не решался вопрос выделения нам квартиры.  Только к началу сентября эта проблема, наконец, разрешилась. Мы переехали в двухкомнатную квартиру на третьем этаже старого пятиэтажного многоквартирного дома на привокзальной площади.  Старожилы называли его «сельмашевским» – дом строился после войны на средства завода «Гомсельмаш».

Из окон нашей квартиры были видны железнодорожный и автобусный вокзалы города. Они были рядом. А  прямо под окнами находились диспетчерский пункт и конечная остановка многих городских маршрутов автобусов и троллейбусов.

Теперь у нас дома часто бывали гости – друзья и знакомые, а иногда – почти незнакомые люди, транзитом проезжавшие Гомель. Они часто заглядывали к нам, чтобы скоротать время.  Каждый раз мне и Тамаре приходилось хлопотать при встрече с ними, готовить угощение, размещать на ночлег. Не раз доводилось провожать наших гостей поздним вечером, а то и посреди ночи  на вокзал. Бывало, через несколько дней человек едет обратно и вновь заглядывает к нам  «на огонек». Надо было набираться терпения и выдержки, чтобы  оставаться вежливым и гостеприимным. 

С раннего утра мы ежедневно страдали от шума беспрестанно подъезжавших к остановочному пункту  автобусов и троллейбусов. Визг тормозов, завывание моторов при строгании с места, выхлопные газы от  машин, ожидавших отъезда на маршрут, не давали нам покоя,  лишали возможности зимой и летом открывать оконную форточку. Не раз с грустью мы вспоминали звенящую тишину и счастливое время жизни в Лоеве, нашу квартиру на чудном днепровском берегу. 

Пришлось мне заранее заботиться о трудоустройстве  жены и определении сына в детсад. В условиях крупного города тогда это были непростые проблемы. Помогали знакомые и коллеги по работе.

Постепенно и в Гомеле наладилась жизнь нашей семьи. Утром   мы снова втроем выходили из дома. Я переводил сына через дорогу в детский сад и пешком шел на работу. А Тамара, как раньше в Лоеве, весело махала нам вслед рукой и спешила на свою новую работу.  В Железнодорожном райисполкоме ее утвердили заведующей методическим кабинетом  районного отдела народного образования. 

В выходные дни мы изредка навещали моих родителей на Лоевщине или Тамарину маму в Бобруйске. Накануне переезда в Гомель нам посчастливилось приобрести легковую автомашину «жигули». На ее покупку не один год собирали средства, а потом долго ожидали райисполкомовской очереди. Это облегчало наши  поездки к родным.

Весь свой отпуск летом семьдесят четвертого провели в Москве. Тамара давно просила съездить в столицу. Надеялась встретиться с проживавшей там сестрой ее отца. В жаркий июль мы втроем отправились поездом в Москву. Заранее договорились с родственником моего отца Павлом Ивановичем Клявкой, что на время отпуска обменяемся квартирами в Москве и Гомеле с его сыном Владимиром.  Володя давно мечтал побывать в Беларуси, на родине отца. В общем, наши интересы совпали.

Весь июль мы втроем «колесили» по Москве, изучали ее достопримечательности.  Днем бродили по городу, а вечером еле волочили ноги домой. После такого отпуска нужен был основательный отдых. К сожалению, Тамаре так и не удалось встретиться со своей тетей, ее в те дни не было в Москве.   

Летом семьдесят пятого мне выделили путевку в санаторий «Беларусь» в Сочи. Мы долго советовались, ехать или не ехать мне на отдых. Тамара уговаривала ехать. А меня мучили вопросы: а как же жена и  сын, как я буду почти месяц без них? Решили: я приеду в Сочи, осмотрюсь, подыщу для них  комнату и телеграммой вызову к себе.

По приезде в санаторий быстро нашел место в частном доме и тут же дал телеграмму. А через день уже ехал троллейбусом по горному дорожному серпантину в аэропорт, чтобы встретить жену и сына.

По пути в Адлер наш троллейбус внезапно остановился. Впереди дорогу преграждала автомобильная авария. Пришлось долго ожидать освобождения дороги от затора. Из любопытства вышел посмотреть на случившееся. Большая фура стояла поперек дороги.  Между задними колесами сбоку всем своим передом въехала «волга». Крыша легковушки была смята, водительское сиденье залито кровью. Пострадавшего видимо, увезли на «скорой помощи». На покосившейся стойке внутри салона висел пиджак, на лацкане которого я заметил Золотую Звезду Героя Советского Союза. Говорили, что водитель «волги» ехал в аэропорт, чтобы встретить семью. Не справился с управлением и врезался в фуру на крутом повороте дороги, только что покрытой расплавленным гудроном.   

По дороге из аэропорта я не стал рассказывать Тамаре  об увиденном, зная впечатлительность ее натуры.  Назавтра в «Правде» на последней странице  прочитал сообщение о трагической смерти Героя Советского Союза Михаила Алексеевича Егорова. Того самого Егорова, который 1 мая 1945 года вместе с Мелитоном Варламовичем Кантария водрузил знамя Победы над рейхстагом в Берлине. 

В нашем санатории еще долго говорили об этом трагическом случае. Рассказывали, что М.А.Егоров многие послевоенные годы ездил на мотоцикле «урал». К 30-летию Победы ему подарили автомобиль «волга», управление которым он еще полностью не освоил.  Поэтому и не справился с управлением на сложной горной дороге. Как жаль, думал я, герой прошел такую войну, такие муки перенес, такой подвиг совершил, и так внезапно и обидно оборвалась его жизнь…

Мы хорошо отдохнули всей семьей тогда в Сочи. Я больше ночевал с женой и сыном в их комнате, чем в своей санаторной палате…   

В  Гомельском обкоме партии мне довелось работать в первой половине семидесятых. Эти и последующие годы, когда у власти  находился Л.И.Брежнев, некоторые современные историки и политики называют временем «застоя». Почему  застоя? Ничего в нашей тогдашней жизни не останавливалось, не застаивалось. Это был период напряженной работы, интересных дел, постоянного движения вперед. 

Однажды включил телевизор и увидел на экране известного историка,  академика Российской Академии наук[6]. По телеканалу «Культура» он битый час рассказывал об «ужасах» брежневского правления. Говорил, что наша страна в те годы не развивалась, экономика и культура находились в полной стагнации. Среди начальства процветала коррупция, а «лучшие люди страны» чуть ли не поголовно становились диссидентами. Не зря это время в истории зовётся застоем,  резюмировал академик.

Чем больше я его слушал, тем сильнее в моей  душе нарастали гнев и возмущение. Словно я жил в одной стране, а этот академик – в другой. Ни я, ни мои родные и близкие не помним при Брежневе ни «поголовной коррупции» среди начальников, ни застоя в экономике, ни культурной деградации, ни массового движения диссидентов.

Может, нам не повезло, и мы не заметили этого самого повального застоя? Решил обратиться к историческим фактам, событиям и явлениям того времени, чтобы оценить справедливость утверждений ученого.

– В «брежневский» период нарастали негативные процессы в экономике, – утверждал оратор.

Господи, да о таком «негативе» в экономике при Брежневе нынешним реставраторам капитализма надо только мечтать! С 1965 по 1982 год объем промышленного производства в СССР вырос почти в три раза, а сельского хозяйства – в полтора раза. Национальный доход увеличился в 2,5 раза, а объем капиталовложений – в 2,7 раза.

Именно во времена «дорогого Леонида Ильича» была построена современная нефтегазовая инфраструктура, на которой  основано то, что сейчас называют Российским Газпромом. Это при Брежневе были в основном газифицированы города и сёла, а в Европу проложены газопроводы, которые до сих пор дают львиную долю пополнений российскому бюджету.

Это при нем начала работать атомная энергетика. Именно в те годы были запущены такие энергетические гиганты, как Саяно-Шушенская ГЭС, Усть-Илимская ГЭС, которые до сих пор снабжают электричеством половину России. Это в годы «застоя» начали строить Байкало-Амурскую железнодорожную магистраль, которая позволила начать освоение несметных природных богатств Восточной Сибири.

Тогда же страна получила мощный толчок и в автомобилестроении – были построены заводы АвтоВАЗ, КамАЗ и др. Причём их продукция была ориентирована не только на внутренний рынок, но и на внешний. В те «застойные времена» СССР поставлял за границу не только нефть и газ, но и трактора, карьерные самосвалы, поезда, корабли, самолёты, вертолёты…

А возьмите продукцию военно-промышленного комплекса СССР, который был одним из лучших в мире. Как утверждают специалисты, мы до сих пор пользуемся многими военными наработками, которые были созданы именно в «застойные» времена.

И в освоении космоса мы вышли вперед, по многим позициям даже обогнали США. Идея орбитальных космических станций, к примеру, была разработана в те самые «застойные» годы.

Для такого прорыва советское государство старательно выращивало научные кадры. В те годы создавались не только новые научные институты, но и целые поселения, вроде Новосибирского академического городка, где трудились тысячи советских учёных и конструкторов. Неудивительно, что наша фундаментальная наука, наше образование считались самыми передовыми в мире.

В те самые «застойные» времена Советский Союз занимал первое место в Европе и второе – в мире по объёмам промышленного производства и сельского хозяйства, уступая лишь США. Общая доля национальной экономики СССР в мировом хозяйстве составляла около двадцати процентов.  Это значительно выше доли нынешнего Китая, выходящего сегодня на передовые промышленные рубежи.

Как же все это можно называть «застоем» экономики?!

– Во второй половине шестидесятых – начале семидесятых социальная жизнь вступила в стадию упадка, – продолжал академик.

О социальной защищённости населения, о защите детства и материнства, о качестве медицинского обслуживания в Советском Союзе можно рассказывать долго.  Проанализируем лишь два таких важных показателя социального развития, как уровень жизни и обеспечение людей бесплатным жильём.

В семидесятые годы средняя заработная плата составляла 120 – 170 рублей в месяц (у военных, учёных и квалифицированных рабочих она была ещё выше). Стоимость обеда в столовой была не больше рубля, а для студентов – около 40 копеек. Об этом я уже рассказывал выше. В автобусе и троллейбусе за проезд мы платили 5 копеек, в трамвае – 3 копейки. Низкими были и цены в продуктовых магазинах: хлеб стоил от 14 до 22 копеек, картошка – 7-10 копеек за килограмм, столько же примерно стоили свёкла и морковь, десяток яиц – 80-90 копеек, килограмм сахара – от 77 до 98 копеек и т.д.

Даже западные экономисты отмечали, что советские продукты были и качественными, и дешевыми. При этом цены на продукты питания, да и на все товары первой необходимости,  не менялись десятилетиями. Государство постоянно дотировало их из бюджета.

Конечно, все это положительно сказывалось на уровне жизни населения. Такая стабильность позволяла людям ощущать уверенность в завтрашнем дне, планировать свою жизнь и все свои расходы на годы вперёд. Видимо, не случайно в то время практически в каждой советской семье было по двое детей.

А теперь об обеспечении людей бесплатным жильем. Тогда были просто невиданные для нынешнего времени темпы ввода нового жилья. За три брежневских пятилетки новые квартиры получили 161 миллион человек. Это же большая часть населения Советского Союза! При этом на две трети была обновлена вся коммунальная инфраструктура городов и посёлков. А сейчас в «коммуналке» степень изношенности составляет, по разным оценкам, от 60 до 80 процентов.

В годы «застоя» стоимость коммунальных услуг не превышала трех процентов от дохода средней советской семьи – остальные расходы брало на себя государство. Прикиньте, сколько сегодня мы платим за коммунальные услуги, и какую долю в наших доходах эта плата составляет.

В общем, «застойная» средняя заработная плата позволяла подавляющему большинству советских людей не просто существовать, а нормально жить, откладывать деньги на своё будущее и будущее своих детей.

Наиболее ярким показателем может служить рост численности населения страны. При брежневском «застойном» правлении оно увеличилось на 30 миллионов человек. Вдумайтесь – добавилось три Беларуси! Сравните с сегодняшней демографической ситуацией, и вы согласитесь, что вряд ли на «стадии социального упадка» люди стали бы рожать столько детей.

А  именитый ученый по «телеящику» все твердил:

– Культурная жизнь народа находилась в нравственном тупике…

Может, всё упиралось в «духовную пищу»? В достижения наших спортсменов? Может, в культуре были сплошные провалы? Ничего подобного! В этих заметках я уже рассказывал, что на каждой Олимпиаде спортсмены Советского Союза завоёвывали самое большое количество медалей. Были виды спорта (вроде хоккея, фигурного катания, художественной гимнастики), в которых  годами нам не было равных.

Государство тогда много вкладывало в развитие физкультуры и спорта. Уже с ранних лет человек мог посещать бесплатные спортивные секции и кружки. Они были при каждом Доме пионеров, при каждой средней школе. Вся система воспитания подрастающего поколения была поставлена так, что любой ребёнок имел возможность проявить свои способности в любой сфере жизни, включая и спорт, и науку, и культуру.

Семидесятые годы были временем небывалого взлёта культурной жизни советского народа. Давайте вспомним ту нашу жизнь. Все постановки театра «Современник», Театра на Таганке, Театра имени Ленинского комсомола в Москве, ленинградского БДТ,  театра имени Янки Купалы и русского драматического театра в Минске шли постоянно под аншлагом. Именно тогда расцвела драматургия Александра Вампилова,  Александра Гельмана.

Бывало, приедешь в Москву – и первое, что хочется сделать – сходить в театр.  Но театральные билеты на любимых авторов и любимых актёров невозможно было достать – люди порой с ночи занимали очереди в кассы.

Как раз в годы «застоя» легендарных высот достигло и советское кино. Имена режиссёров Юрия Озерова, Сергея Бондарчука, Игоря Добролюбова, Андрея Ростоцкого, Александра Алова и Владимира Наумова, Владимира Меньшова, Марка Захарова, Леонида Гайдая, Эльдара Рязанова много говорят не только нашему зрителю, но и знатокам кино во всём мире. А список получивших в те времена известность киноактёров можно писать до бесконечности! То была целая киноиндустрия, которую по своим масштабам и популярности в мире можно сравнить разве что с Голливудом.

В отличие от «застойного и тоталитарного» СССР демократическая Россия и другие  бывшие советские республики сегодня перестали выпускать кино мирового уровня. Да и своему отечественному кинозрителю нечего уже предложить.   

Не в пользу нынешнего времени сравнения и в литературе. Советская литература из года в год пополнялась именами писателей, чьи книги люди читали запоем. В этой творческой сфере находилось место всем – и писателям-деревенщикам, и фронтовикам, и фантастам, и детективщикам, и тем, кто писал на острые социальные темы.

Валентин Распутин, Юрий Бондарев,  Чингиз Айтматов, Борис Васильев, Василий Белов, Василь Быков, Иван Мележ, Максим Танк, Петрусь Бровка, Василий Шукшин, Юлиан Семёнов, братья Вайнеры, братья Стругацкие… Все они получили признание в «мрачные годы застоя».

А сегодня? На память приходят лишь две-три новые фамилии. А еще пугает возникшая проблема – нынешняя молодежь не интересуется литературой, перестает читать книги.

С помощью Интернета я прочитал как-то в блоге одного из пользователей: «В той нашей «совковой» жизни было то, что не купишь ни за какие деньги – взаимопомощь и человеческие отношения между людьми, когда люди по-настоящему были друг другу товарищами и братьями». Думаю, «застойная» советская культура в становлении этих отношений сыграла далеко не последнюю роль.

Вступив в дискуссию с академиком, предвижу многочисленные возражения моим рассуждениям и доводам. И со многими, возможно, соглашусь. Да, были в советском обществе свои проблемы. В развитой промышленности выпускалась и некачественная продукция. В торговле процветали дефицит и спекуляция из-под прилавка. Имела место и коррупция. Правда, по сравнению с сегодняшним днём она была просто смешная. В культуре и политике царствовал партийный диктат, подавлявший любое инакомыслие и рождавший диссидентов. Но количество этих недовольных было столь ничтожное, что о них, кроме западных радиоголосов и сотрудников КГБ, мало кто знал.

В мире нет идеальных государств. Все имеют свои достижения и недостатки. Главной задачей любого общества и его правящей элиты является преодоление этих недостатков. Нужна  постоянная забота о бережном сохранении своих лучших исторических традиций и достижений. К сожалению, нынешние правители пошли по другому пути – ради рыночной экономики (преимущественно в собственных интересах) и пресловутой «демократии» они уничтожили великую страну, её экономические успехи и нравственные ценности.

К своему удивлению я узнал от того российского академика, что первым понятие «застоя» ввёл Горбачёв. Очевидно, через дискредитацию брежневского прошлого он силился показать преимущества своего «ускорения» и «нового мышления». Чем все это для него самого и для всех нас обернулось, теперь известно.

Вот и нынешние правители, и их апологеты-академики  пинают «застойное время» по той же причине – при отсутствии собственных достижений им ничего не остаётся, как  только втаптывать в грязь достижения вчерашнего дня. Хочется надеяться, что наши потомки им не поверят…

Осенью семьдесят пятого меня пригласили на заседание секретариата обкома партии. Его вел второй секретарь Ф.А.Цеханович. Обращаясь ко мне, он сказал:

– Бюро обкома вчера приняло решение рекомендовать Вас Ельской районной парторганизации для избрания вторым секретарем райкома партии. Мы уверены,  что у Вас достаточно опыта и знаний, деловых качеств, чтобы справиться с этой ответственной работой. 

Я стоял в торце  стола, за которым сидели секретари обкома. Разные мысли, как молнии, «озаряли» мою голову. Надо же, за время своей  работы в обкоме во многих городах и районах побывал. А в  Ельском районе не был ни разу. Ну вот,  пожил в областной «столице» пару лет и хватит – предлагают переместиться туда, где кипит  жизнь, где надо самому делать дело и отвечать за него. Моя кочевая жизнь продолжается. 

Цеханович ждал моей реакции на свое сообщение. А я стоял и молчал, не знал, что ответить. Ну, а что говорить?  Благодарить за доверие, как было принято в таких случаях, не хотелось. А если коммунисты в Ельске предложение обкома отклонят, и меня не изберут, как тогда говорили уставным термином – не кооптируют?    

Возникшую паузу прервал С.П.Бобырь. Он недавно стал секретарем обкома партии по идеологии. Раньше был моим руководителем  в Лоеве, а теперь – и в Гомеле. Говорил, что хорошо меня знает и может поручиться. Напомнил, что в Ельске второму секретарю райкома придется курировать вопросы идеологической работы, в которых, по его мнению, у меня  достаточно опыта и знаний.

Секретариат поручил А.С.Ляхову представить мою кандидатуру на пленуме Ельского райкома партии. Меня предупредили, что предстоит еще согласование этого предложения с Центральным Комитетом Компартии Белоруссии.

Вскоре меня вызвали в ЦК КПБ. Сначала  представляли в разных отделах, был на беседе у секретаря ЦК по идеологии А.Т.Кузьмина. Потом оказался в приемной второго секретаря ЦК А.Н.Аксенова. С волнением ожидал своего вызова вместе с группой других «кандидатов на должности». Украдкой наблюдал за присутствовавшими.   Волнения были заметны  у всех. Ну, как тут не волноваться – у каждого новое перепутье в жизни, новый поворот судьбы. Чем он обернется, как дальше сложится жизнь?

Разговор у второго секретаря ЦК с каждым «собеседником» продолжался десять-пятнадцать минут. Наконец, назвали мою фамилию. Я робко вошел в просторный кабинет, обставленный разными по размеру и назначению столами, покрытыми темно-зеленым  сукном. Из-за центрального стола с приставкой поднялся невысокого роста человек в темно-синем костюме, массивных роговых очках, с большими залысинами на голове. Догадался – это Аксенов. Его я часто видел  по телевизору, один раз – издалека у нас в Гомельском обкоме партии.    

Александр Никифорович приветливо протянул мне руку, пригласил присесть. Объяснил, что у него сегодня предстоит протокольная встреча в Белорусском обществе дружбы и культурных связей с зарубежными странами. Поэтому времени для беседы со мной у него немного. Я подумал: вот и хорошо – меньше будет «допросов». Аксенов взял со стола мое «досье» и стал его листать. Обнаружил в биографии, что я работал в педучилище и тут же воскликнул:

– А-а, так значит, мы с Вами коллеги. И я в сорок первом закончил Гомельское педучилище, и даже  в нем некоторое время преподавал.  Это хорошо, Николай Васильевич, что Вы педагог. Партийный работник – тот же педагог, только  в политике, в идеологии, в экономической и социальной жизни.

И Аксенов начал быстро рисовать на листке бумаги солнце, лучи, отражающиеся от него во все стороны и много маленьких кружочков вокруг. Увлеченно говорил и показывал на листке пальцем:  

– Вот это в центре партработник, который должен, как солнце, отражать все лучшее, освещать людям путь в жизни. Они за ним постоянно следят, ожидают от него поддержки и помощи. Он призван  оправдывать их  надежды…

Наш разговор с Аксеновым продолжался уже около сорока минут. Говорил он, а я лишь изредка вставлял слова. Хотелось напомнить ему об ожидавшей его встрече в обществе дружбы, да не хватало смелости. Наконец, Александр Никифорович встал, пожал мне руку, сказал, что в Центральном Комитете поддерживают мою кандидатуру для избрания секретарем партийного комитета, пожелал успехов… 

Через два дня вместе с Ляховым я ехал в Ельск на пленум райкома партии. Всю дорогу Андрей Семенович увлеченно рассказывал разные истории из своей жизни, из собственной практики партийной работы. Его воспоминания касались, в основном, взаимоотношений между «начальниками» в районе. Это были поучительные истории. Я сразу догадался: Ляхов на этих примерах тонко подсказывал мне, как лучше строить отношения с будущими коллегами по работе, как избегать конфликтов.

Я напомнил Ляхову, что во второй половине  шестидесятых в Речицком районе он вынудил моего отца оставить речной транспорт и перейти на партийную работу. А теперь вот и меня судьба свела с ним на партработе.  К моему удивлению, Андрей Семенович хорошо помнил моего отца и его перевод из речников в колхоз. Десять лет прошло, а он помнил. Поразительно!

В обкоме партии к «секретарю по селу» Ляхову все работники аппарата относились с большим уважением и симпатией. Почитали его за мудрость и справедливость, за нравственную безупречность, за самоотверженность в работе. Многим из нас казалось, что в Ляхове было что-то от Ивана Евтеевича Полякова – известного в области и республике руководителя, такого же мудрого и тонкого, твердого и последовательного и в собственной позиции, и в делах. Не подкачал Ляхов, возглавив Речицкую районную парторганизацию, в которой «первым» был в свое время Поляков. После Речицы Ляхова выдвинули в обком.

В Ельске перед пленумом мы зашли к первому секретарю райкома. Нас встретил хорошо знакомый мне Иван Савельевич Говядков. Он работал в Лоеве начальником управления сельского хозяйства, а потом, когда я переехал в Гомель, стал председателем Лоевского райисполкома. В Ельск его перевели совсем недавно. А теперь вот и меня сюда предлагают. Про себя подумал: собирается в этой полесской глубинке своя «лоевская братия».

На пленуме райкома партии неожиданностей не произошло. После информационных характеристик, данных «моей персоне» Ляховым, и положительного отзыва Говядкова пришлось мне самому рассказывать о себе, отвечать на традиционные вопросы из зала. Атмосфера была доброжелательная, скорее, любопытствующая – ну, что за  очередной «деятель» прибыл в район? Меня единогласно избрали вторым секретарем.  

После пленума я настроился вместе с Ляховым возвратиться в Гомель, чтобы захватить с собой необходимые повседневные вещи для «гостиничной» жизни на новом месте. Я и не думал брать их с собой сразу. А Говядков настоял остаться.

– В районе не поймут – избрали, и он сразу исчез. За каждым шагом нашего брата люди следят внимательно, каждое наше действие, наше слово по-своему  оценивают. Мы с тобой у всех на виду, скоро это поймешь. Живем, как под микроскопом. Не надо нам самим даже по мелочам давать пищу для домыслов.

Я сразу подумал: какой хороший урок преподал мне Говядков. Вот оно, мое новое положение. Действительно, теперь надо обдумывать каждый свой шаг, даже самый обычный, повседневный. Тут же вспомнил  наставления А.Н.Аксенова. Признаться, я всю свою жизнь помнил эти наставления, старался следовать им везде – и на работе, и в быту, и во взаимоотношениях с людьми, и в личном поведении.  Никогда не забывал об особом положении партийного работника, стремился ничем не опорочить это звание,  оправдывать высокое доверие людей.

После пленума мы с секретарем райкома Любовью Захаровной Бобриковой зашли к Говядкову. Втроем долго обсуждали вопросы распределения между собой функций и направлений партийной  работы. «Первый» предложил закрепить за мной вопросы партийного руководства промышленностью, строительством, транспортом, торговлей и бытовым обслуживанием, народным образованием  и культурой. И, разумеется, на меня возлагалась персональная ответственность за идеологическую, политико-воспитательную деятельность районной партийной организации. Говядков предупредил, что мне придется также выполнять поручения бюро райкома и в аграрном секторе экономики района.

Мне хотелось высказать сомнения в отношении равномерности и справедливости такого распределения функций. Но потом подумал – вряд ли с этого мне надо начинать. И не  стал возражать против предложенного варианта. На практике оказалось, что в отсутствие первого секретаря, особенно во время его частой и длительной болезни, практически все вопросы партийной работы в районе  перекладывались на мои плечи. А значит, и вся ответственность –  тоже.    

Всю неделю ходил на работу в райком в одной рубашке,  в той самой, в которой приехал в Ельск на пленум. Только в воскресенье появился на несколько часов в семье, в Гомеле.  Захватил необходимые вещи и снова вернулся в район. Времени для постепенного, плавного вхождения в мою новую роль не было. Приходилось вникать в проблемы сходу, браться за практическое решение конкретных дел по мере соприкосновения с ними.

Отчетливо помню свой первый рабочий день в Ельске. Только открыл дверь кабинета, как тут же раздался телефонный звонок. Звонил  начальник ПМК-78 Ю.И.Юхименко. Он говорил взволнованным голосом с характерным украинским акцентом. Просил принять его вместе со своим вышестоящим начальником – управляющим трестом «Мозырьсельстрой»  И.А.Кеником.

Я пытался выяснить, какие у них проблемы, с чем  собираются придти в райком. Высказал предложение: а может, свои вопросы им лучше рассмотреть в райисполкоме. Юхименко настаивал на встрече в райкоме партии, доказывал, что по-другому повлиять на управляющего трестом не удастся. Пришлось согласиться с ним. Заранее пригласил к себе заместителя председателя райисполкома, начальника УКСа  А.В.Старотиторова. Попросил его рассказать о сложившейся ситуации в ПМК. Александр Васильевич пояснил, что руководство Мозырского треста навязало нашим строителям много объектов, в том числе и в соседнем Наровлянском районе. Распыление сил и средств не позволяет ПМК сосредоточить главные   усилия на вводных объектах текущего года, ставит под угрозу срыва сроки их ввода в действие. Времени до конца года осталось мало. Поэтому  Юхименко, как человек ответственный, и тревожится за сложившееся положение дел, но повлиять на него сам не может. Руководство треста дает многочисленные обещания, но зачастую их не выполняет.

Встреча и разговор с Юхименко и Кеником все это подтвердили. Кеник обвинял руководство ПМК в нерасторопности, упущениях в работе. Юхименко утверждал, что трест должен оказывать ПМК большую поддержку и помощь, чем реально оказывает.  Пришлось мне напомнить обоим руководителям, что они коммунисты и несут ответственность перед партией и государством, прежде всего, за своевременный ввод строительных объектов. Предложил разобраться, какие существуют проблемы по вводным  объектам.

В ходе обсуждения договорились, что и в какие сроки должна сделать каждая сторона – и руководство ПМК, и руководство треста, и заказчик – управление капитального строительства райисполкома. Тут же зафиксировали это в  протоколе, подписанном сторонами.  Кеник подписывал протокол нехотя, словно был не согласен с таким «слишком конкретным»  подходом. В завершение я предложил через две недели снова собраться в таком же составе и проанализировать, как выполняются обязательства каждой стороной.  На лице Юхименко было заметно удовлетворение состоявшимся разговором. Прощаясь, он благодарно пожал мне руку.

Не успели выйти из кабинета строители, в него с нетерпением и  беспокойным видом вошел заведующий районо С.Б.Смолкин. Он сообщил, что в Кочищанской средней школе через день состоится семинар директоров школ района.

– По настроению директоров я чувствую, что они  хотят познакомиться со своим новым партийным куратором, – со смущением говорил Самуил Борисович. –  Приглашаю Вас  на наш семинар.

Как мне поступить? Отказаться от встречи не мог. Понимал, что так быстрее познакомлюсь с обстановкой в сфере образования и кадрами руководителей. И согласиться опасался – ведь я же ничего не знаю о школьных делах в районе, сказать мне директорам пока нечего. А ведь они чего-то ожидают от меня. Решил: соглашусь, а там сориентируюсь на месте, с учетом обстановки.

А в приемной уже ожидал заведующий районным отделом культуры. Он просил согласовать план мероприятий по подготовке и празднованию 58-й годовщины Великого Октября. С ним мы долго обсуждали вопросы состояния материальной базы учреждений культуры. Я попросил заведующего подготовить предложения о перспективах развития сети учреждений культуры в районе на ближайшие пять лет, которые можно было бы внести на рассмотрение ближайшей сессии райсовета.

Зазвонил телефон. Машинально посмотрел на часы – уже давно наступило время обеда. Как быстро пролетело полдня! Поднял трубку.

– Здравствуйте, Николай Васильевич! Вас беспокоит секретарь партийной организации Ельской мебельной фабрики Адам Борисович Казачок. Завтра у нас на фабрике общее партийное собрание. Приглашаю Вас на него. Будут  рассматриваться перспективные вопросы жизнедеятельности коллектива, проблемы взаимоотношений с нашим головным предприятием.

Опять проблемы отношений «родителей» и «детей». Видимо, и у них на фабрике они такие же, как у строителей. Но как повлиять на нерадивых «родителей», если они живут в другом административном центре, и у тебя нет рычагов влияния на них?   Подумал – надо безотлагательно разобраться со всеми «пасынками» в районе и искать управу на «отцов»  через обком партии.   

После обеда еле успел на совещание  у «первого» по вопросам подготовки животноводческих ферм к зимне-стойловому содержанию. О ситуации подробно рассказывал начальник управления сельского хозяйства Я.В.Елисеев. Яков Вавилович приводил многочисленные примеры упущений на местах, называл вопросы, на которых необходимо сосредоточиться колхозам и совхозам в ближайший период.

Говядков   предложил для осуществления контроля и оказания необходимой практической помощи закрепить за хозяйствами членов бюро райкома партии и членов райисполкома. Их количества вполне хватало, чтобы к каждому хозяйству «приставить»  по районному начальнику «высшего ранга». Заведующий орготделом П.Н.Невмержицкий тут же назвал каждому его подопечное хозяйство. Похоже, это заранее было согласовано с «первым». Мне достался совхоз «Скороднянский». Как потом выяснилось, это было самое большое  по размеру и наиболее «проблемное» хозяйство. Его «куратором» я был практически все годы своей работы в районе.

Давно закончилось рабочее время моего первого дня. Я собирался в гостиницу. Неожиданно открылась дверь и в кабинет вошли заместитель начальника областного управления бытового обслуживания И.З.Архипенко и начальник районного комбината бытового обслуживания Н.Ю.Шецко.

С Архипенко я был хорошо знаком по работе в обкоме партии. В системе бытового обслуживания он совсем недавно. Как и я, был переведен на новую работу с должности инструктора обкома. Мы тепло поздоровались. Иван Захарович просил извинений за позднее «вторжение». Сообщил, что о первом дне моей работы узнал от директора нашего комбината и не мог не зайти, чтобы меня поздравить. Заодно по сложившейся традиции доложить в райкоме об итогах завершившейся проверки работы нашего комбината бытового обслуживания и основных выводах областной комиссии.

Наш разговор закончился запоздно. Я шел в гостиницу по пустынным, полуосвещенным улицам, сплошь усыпанным осенней листвой. Какой трудный день был у меня сегодня, сколько людей перебывало, с какими сложными проблемами пришлось столкнуться! А ведь это только начало, все еще впереди.  И все же на душе было удовлетворение. Я окунулся в новую интересную жизнь, в реальные практические дела. День был удачным.

Такие напряженные рабочие дни, как  этот первый в Ельске, потом тянулись неделями, месяцами и годами. В работе не было передышки, ослабления темпа и нагрузки…

Свою семью в Ельск  перевез через месяц после того, как сам приступил здесь к работе.  Пришлось с переездом откладывать, пока не закончится первая четверть в школе у сына-второклассника.

Приехали на новое место жительства поздним ноябрьским субботним вечером. Уже сыпал мелкий снежок. Всей семьей ночевали первую ночь в гостинце. Назавтра утром выгружали с запорошенной машины домашнюю утварь и переносили ее в квартиру. Комнаты почему-то не отапливались. Горячая  вода подогревалась с помощью газовой колонки. Ощущение неуютности в холодном жилье породило у всех поникшее настроение.

Я тревожился за Тамару. Она была беременна, и я  понимал, что простудиться ей никак нельзя. Но как не простудиться в просторной трехкомнатной квартире, когда отопительные батареи в ней ледяные?

Пришлось на кухне, на газовой плите нагревать в тридцатилитровой выварке воду и уложенные на дно кирпичи, а потом переносить этот «источник» тепла в спальню. В комнате сына включили масляный радиатор. А дверь в зал плотно закрыли и не заходили туда.

Назавтра стал разбираться, почему квартира не отапливается. Оказывается, и наше жилище, и все соседние многоквартирные дома подключены к котельной школы-интерната. Сама котельная и тепловые сети давно в аварийном состоянии. Никто серьезно не готовил их к отопительному сезону. Хотя угля завезено достаточно, но эффективность его сжигания в полуразвалившихся котлах крайне низкая. Большие потери тепла возникают из-за проржавевшей и слабо утепленной теплотрассы, находившейся в затопленных водой технических каналах.

Жители окружающих домов уже свыклись с таким положением, никому не жаловались, не били тревогу. Видимо, устали жаловаться. Из года в год ставили зимой на кухнях буржуйки с выпущенными в форточки  вытяжными трубами, и так спасались от холода.

Решил собрать всех местных начальников, имеющих отношение к  этой проблеме. Вместе посетили общежитие,  учебный корпус и котельную школы-интерната, некоторые квартиры в жилых домах. Картина открылась ужасающая.

Что делать, как исправить положение в разгар отопительного сезона?

Прямо в школе-интернате обсудили сложившуюся ситуацию. Директор школы В.А.Никончук разводил руками: денег на ремонт нет. Если поднять давление и температуру в котлах, порвутся дряхлые сети и потекут батареи и в школе, и в общежитии. В котельной двум кочегарам за смену надо загрузить в топки около шести тонн угля и почти столько шлака выгрузить. Никто не соглашается за такую малую зарплату добросовестно выполнять свои обязанности.  Среди кочегаров процветает пьянство.

Задавал вопросы руководителям районо, УКСа, коммунхоза: что они предпринимали, чтобы исправить положение. Они молчаливо разводили руками.

Выход предложил начальник межколхозной строительной организации Т.М.Бабаед. Он выразил готовность силами своего коллектива произвести безвозмездно срочный текущий ремонт отопления в учебном корпусе и общежитии школы. Управляющий райобъединением «Сельхозтехника» Н.Т.Камозин вызвался организовать ремонт неисправных котлов и технических узлов в котельной. Конкретные поручения получили руководители горисполкома, райсельэнерго, коммунхоза и других организаций. Руководителям районо и школы-интерната было предложено подобрать новых кочегаров. Были установлены посуточные сроки контроля выполнения намеченных мер.

В срочном порядке была сформирована специальная группа, которая изучила состояние  отопления жилфонда в Ельске и в районе в целом. Только в райцентре в то время было около ста мелких котельных и теплопунктов, в них работало свыше четырехсот кочегаров и операторов.  Проблемы в них оказались схожими.

Пришлось заняться разработкой перспективного плана развития отопительных систем в районе. Обратились к Госплану республики с просьбой решить вопрос выделения  району ежегодных лимитов жидкого печного топлива. Инициировали специальное решение райисполкома, которым  поручалось УКСу и районо обеспечить изготовление проектов реконструкции котельной и капитального ремонта школы-интерната с тем, чтобы их осуществить в весенне-летний период. Для этого было выделено  дополнительное финансирование. Подобрали группу молодых женщин и направили на специальные курсы по подготовке операторов котельных на жидком  печном топливе.

Всю зиму мучились с отоплением. В нашей семье эта проблема чувствовалась особенно обостренно в связи с рождением в конце марта ребенка. И все же наши усилия увенчались успехом. К началу нового отопительного сезона был полностью завершен капитальный ремонт школы-интерната, произведена реконструкция системы отопления. Теперь котельную обслуживали операторы-женщины. Их труд был значительно облегчен. Котлы работали на жидком печном топливе, которое подавалось в камеру сгорания под давлением через форсунки. Прекратились пьянки в школьной котельной, не стало гор шлака во дворе.

Району в целевом порядке Госпланом республики было выделено на очередной отопительный сезон девятьсот тонн печного топлива. В квартирах горожан впервые за многие годы появилось устойчивое тепло. Исчезли неуклюжие вытяжные трубы из кухонных форточек.     

В жилом микрорайоне мелиораторов Ельска развернулось строительство новой мощной котельной с большим перспективным ресурсом, что открывало  возможности подключения объектов к центральным источникам тепла и закрытия многочисленных малоэффективных котельных. Подобные мероприятия проводились и в других населенных пунктах района.

Жители района благодарно реагировали на нашу заботу о них.  Помню, когда я уже навсегда покидал Ельск, и ранним утром мы с семьей отъезжали на постоянное жительство в Минск, неожиданно улицу, по которой двигалась наша машина с домашним скарбом, перегородила большая группа жителей окружающих многоквартирных домов. Они словно подкарауливали нас с вечера. Поперек улицы поставили стол с угощениями. Высказывали искренние слова благодарности за  проявленную заботу о них. Вручили мне на память наручные часы.   

Для меня эта людская оценка была выше всяких официальных наград…

В советский период ни одна экономическая или социальная проблема, ни один кадровый вопрос в любом районе не решались без  райкома партии. По всем вопросам принимались его постановления, органам управления давались его установки, все ключевые решения других органов согласовывались  с ним, а их осуществление строго им контролировалось. И, разумеется, вся ответственность за положение дел в районе возлагалась на райком, спрос был с него, с его должностных лиц.

Многое зависело от морально-политических качеств, организаторских способностей партийных руководителей, от их инициативы и творчества, компетентности и отношения к порученному делу. Поэтому вопросы подбора руководящих партийных кадров районного и городского звена считались ключевыми в кадровой работе КПСС.

Постоянно менялись принципы, критерии и порядок подбора партийных кадров. В семидесятые годы при назначении первых секретарей партийных комитетов предпочтение отдавалось инженерам, строителям, агрономам, зоотехникам и  другим  категориям специалистов производственных отраслей. Считалось, что такой работник будет глубже разбираться в экономике, технологии и специфике производства, функционирующего в  районе.

Было немало случаев, когда на должностях руководителей городских и районных парторганизаций оказывались люди, ни дня не проработавшие на низовой партийной работе. Председатель передового колхоза или директор крупного завода иногда сразу становился первым секретарем партийного комитета.

Естественно, с приходом на работу в  горком или  райком такие руководители привносили свой, «хозяйственный» стиль работы. Они больше занимались вопросами, которые сами хорошо знали. И методы партийного руководства делами в районе или городе у них тоже  были «хозяйственные». У таких работников не было ни навыков политической деятельности, ни приверженности к ней. К политическим методам и кадрам, занимавшимся политической работой, такие руководители зачастую относились с пренебрежением. Не зря в партийной среде их в шутку называли «директор горкома», «председатель райкома».

Все это снижало авторитет партийного комитета как органа политического руководства. Возникала подмена функций хозяйственников, их мелочная опека, сковывание  инициативы и снижение ответственности за конечные результаты работы. Сами трудящиеся в любых упущениях и провалах зачастую обвиняли райком или горком партии.

Такие перекосы в партийной работе возникали  и по причине слепого копирования нижестоящими органами стиля и методов работы вышестоящих «партийных этажей». В стране действовала система всеобщей  директивности в политической и социально-экономической сферах жизни. За десятилетия функционирования такой системы выросли и воспитались целые поколения кадров-исполнителей, простых «трансформаторов» партийных директив и «указивок» сверху…

Вспоминаю весну и посевную кампанию семьдесят шестого в нашем Ельском районе.  Первый секретарь райкома Говядков серьезно болел, давно находился на излечении в областной больнице. Все нити управления делами в районе были сосредоточены в моих руках. Ранним утром раздается резкий телефонный звонок. Поднимаю трубку.

– Говорит Гвоздев. Здравствуйте, Николай Васильевич. Скажите,  почему район так отстает с севом?

– Здравствуйте Виктор Александрович! Информирую Вас, что нам осталось выполнить весенне-полевые работы на площади менее двенадцати процентов к плану сева. Это наиболее переувлажненные поля,  на которых пока невозможно работать технике. По прогнозам специалистов при сохранении нынешнего суточного температурного режима эти поля созреют для сева через неделю. По нашим расчетам мы полностью завершим сев в районе в течение ближайших восьми дней. 

– А Вы знаете, что ваши соседи в Мозырском районе сегодня  завершают посевную?

– Виктор Александрович! У нас с мозырянами совершенно разные почвенные условия, хотя мы и соседи. У них возвышенный рельеф, супеси и дерново-подзолистые почвы, а у нас преобладают низменные, заболоченные. Из-за этого нам с ними сложно тягаться по срокам сева.

– Ваши аргументы меня не убеждают. Примите меры к завершению сева в ближайшие три дня. Иначе мы вынуждены будем принимать меры к Вам лично. До свидания.

В трубке раздался щелчок, а потом частые короткие гудки. Разговор с Гвоздевым  меня серьезно озаботил. Никогда ранее мне не доводилось говорить с ним по аграрным проблемам. В эту сферу первый секретарь обкома обычно не вмешивался. Все мои контакты по текущим сельскохозяйственным вопросам были с Ляховым. Если же сам Гвоздев вмешивается в эти дела, надо понимать, что ситуация в области сложилась чрезвычайная. Видимо, придется и нам в районе объявлять чрезвычайное положение.

Еще раз заглянул в оперативную сводку. В ней отстающим на севе выглядел колхоз «Звезда», у него был самый большой клин незасеянных площадей. Председатель колхоза П.М.Цалко – умелый руководитель, уважаемый, мудрый, ответственный  человек. Надо с ним встретиться и посоветоваться, что делать, следует ли объявлять аврал.

Застал председателя в колхозной конторе в окружении специалистов. Петр Михайлович выглядел усталым, мрачным. Сидел за столом в кожухе и зимней шапке. О чем-то раздраженно говорил со своими  коллегами. С моим появлением спешно свернул разговор с ними и вопросительно глянул на меня:

– Чувствую, Вы сейчас будете меня ругать за сев.

Видимо, и мой  вид был не лучшим. Пришлось рассказать ему о состоявшемся разговоре с Гвоздевым. Петр Михайлович  неожиданно предложил мне встретиться с одним из местных «аксакалов», дедом Кузьмой, который у  него давно был  в советниках по работе на земле. Я долго противился – не время мне сейчас по «знахарям» ездить. В конце концов, пришлось уступить настойчивости председателя.   

Подъехали к старому крестьянскому дому. Во дворе хлопотал пожилой человек в фуфайке, ватных штанах и валенках, в меховой шапке с оттопыренным треухом. Заметив подъехавшую машину, старик подошел  и облокотился на забор, с любопытством разглядывая нас.   

 – Ну, что, Петро, опять начальство сеять заставляет? – хитровато поглядывая на меня, догадливо спросил старик.

Цалко молча кивнул головой.

– Подождите минутку. Сейчас свою умную книгу принесу, – не по годам шустро побежал в дом его хозяин.     

Вскоре он вернулся с потертой общей тетрадью в коленкоровом переплете.  Начал листать ее, бормотал что-то себе под нос.

– Ага, вот, нашел. Все так  и есть.  Надо  еще немного повременить тебе, Петро, с севом. Недельку подождать. Потом будет в самый раз. Если сомневаетесь, давайте проверим на полях. Готов с вами поехать.

Выехали за село на незасеянные участки. Нашему взору открылись стогектарные мелиорированные площади, окаймленные осушительными каналами. Огромный простор для работы техники, восхитительное зрелище для любого,  кто знаком с пашней. Ступили на край ближнего поля. Ноги глубоко проваливались в мягкий и влажный мелкозалежный торфяник. Я хмуро глядел на простирающуюся пашню и молчал. Поглядывая на меня, молчал и председатель колхоза. А старик Кузьма бодро метался то на один край поля, то на  другой. Издалека кричал:

– Простите, мужики, проверяю готовность землицы своим дедовским способом.

Он спускал до колен свои ватники и прислонялся голым задом к земле. Затем поднимался, натягивал штаны  и, держа их в руках, как резвый гусак, ковылял на другой край поля. Так он  «обследовал» три колхозных участка. В конце «эксперимента» старик уверенно заявил:

– Если хотите получить большой хлеб, подождите недельку с севом.  Земля еще сырая, холодная. Если сейчас посеять, семя скукожится и будет лежать в земле долго, как мертвое.  Весенняя влага уйдет, и урожая не получится.     

Мы простились со стариком. Настроение у меня еще больше испортилось.  Что  же делать, как реагировать на предупреждения Гвоздева? Председатель колхоза сочувственно поглядывал на меня. Потом вдруг, заговорщицки подмигнув мне, оптимистично заявил:

– Да не переживайте Вы так, Николай Васильевич.  Колхоз «Звезда» Вас не подведет. Мы обязательно закончим сев в ближайшие три дня. Думаю, и другие мои коллеги в хозяйствах постараются. Я сам с ними по-стариковски поговорю, объявлю им аврал. Уверен, они меня послушают, все будет в порядке. Я Вам клятвенно обещаю.

Эти его утешения меня не успокоили. Я точно знал: за  три дня сев нам не закончить.  Да и пытаться нельзя – и технику погубим, и семена потеряем, и урожай недоберем. А директива получена, слов  на ветер Гвоздев не бросает.  Они, как дамоклов меч, висят над моей головой.

Вечером пригласил к себе председателя райисполкома А.С.Кондратюка и начальника управления сельского хозяйства Я.В.Елисеева. Мы долго ворковали над сложившейся ситуацией, и пришли к выводу – наказаний обкома нам не избежать.

Все дни метался по району. В больших резиновых сапогах вместе с местными руководителями и специалистами исходил не одно поле, где работали посевные агрегаты. И все наши «районные уполномоченные» были заняты тем же. Дело продвигалось с большим трудом. И пробуксовка тракторов, и поломки техники, и низкое качество сева – все не утешало.

Вечерами с тревогой брал в руки оперативную сводку сева. На второй день не поверил своим глазам – по сводке резко изменилась ситуация,  по району оставалось засеять совсем немного площадей. Позвонил Елисееву: может, ошибки в подсчетах? Яков Вавилович радостно возразил – ошибок нет, перепроверили по хозяйствам полученные данные, все сходится.

На третий день район достиг плановых показателей сева. Я набрал телефон Гвоздева, чтобы проинформировать его об этом. Помощник «первого» Иван Шаферов сообщил, что Гвоздева нет на месте, обещал передать ему хорошее известие.

Находясь в бодром настроении, решил позвонить Ляхову. Сообщил ему о недавнем предупреждении Гвоздева по срокам сева и о выполнении его поручения. Андрей Семенович доверительно пояснил, что Гвоздев дал обещание Машерову завершить сев в области в ближайшие три дня. Поэтому такие жесткие сроки и районам поставил. Ляхов поздравил с завершением сева, поблагодарил за героическую работу кадры района и обещал порадовать «первого»  сообщением из Ельска. А у меня в душе возникло смятение и разочарование – оказывается, поступившая от Гвоздева директива была продиктована его личным обещанием высокому начальству проявить «организаторский героизм» в области, а не реальной, обоснованной заботой о будущем урожае. Но об этом своем «открытии» никому в районе не сказал – не хотелось расстраивать людей.

В тот год поздней осенью мы проводили традиционные «дожинки» – районное совещание передовиков. Подводили итоги соревнования в растениеводстве, награждали победителей. Переходящее знамя района за наивысшие показатели по урожайности зерновых культур было вручено колхозу «Звезда». На официальном приеме победителей соревнования я подошел к председателю колхоза П.М.Цалко и искренне поздравил его с победой. Петр Михайлович поблагодарил меня, а потом полушепотом сказал:

– Завтра скажу спасибо и выдам премию моему деду Кузьме. Помните его? Это его заслуга. Теперь могу Вам  уже признаться – мы ведь тогда отчитались с севом в те три дня, а посеяли в сроки, которые подсказывал наш дед. Поэтому и хлеб получили хороший.

У меня запылало лицо. Оказывается, были приписки в текущей отчетности, был подлог, а мы даже не подозревали. Я никак не отреагировал на признание председателя. А сам долго и расстроено размышлял: к чему была вся эта показуха «верхов» – раньше посеять, всем – в одинаковые сроки? Земля-то у всех разная! …

В первой декаде мая семьдесят шестого закончили посадку картофеля и всю весенне-посевную кампанию в районе. Впереди ответственный период заготовки кормов и время ухода за посевами. Организаторская и политическая работа райкома партии тоже имела сезонный характер, как и вся жизнь сельского жителя.

Решили подвести итоги сева, отметить достижения и недостатки в работе, сообща определиться, на чем сосредоточить усилия партийных организаций и хозяйственных руководителей в ближайшее время. Для этого наметили районный семинар в колхозе «Оборона Советов» на 16 мая. Собирались непосредственно на месте наглядно показать конкретные подходы в организации и технологии работ в этот ответственный сезон. 

В наше время республиканские, областные и районные семинары  были распространенной и действенной формой работы партийных комитетов с кадрами. Хороший пример в этом отношении подавал Центральный Комитет Компартии республики. По личной инициативе его первого секретаря П.М.Машерова проводились республиканские семинары по актуальным проблемам сельскохозяйственного производства, социального переустройства села, внедрения достижений науки и передовой практики. Они памятны многим, кто работал в те годы в сфере управления.

Сейчас стали ежегодно проводиться республиканские фестивали-ярмарки «Дожинки». Чем-то они  напоминают «машеровские» семинары. Заранее определяется место проведения мероприятия. Вся республика участвует в  подготовке к нему. На эти цели выделяются немалые средства  республиканского и местных бюджетов. 

Бесспорно, фестиваль-ярмарка «Дожинки» стал важным социальным проектом, который повышает престиж труда на земле. И все же нынешнее руководство республики не зря задумалось о новом формате и облике фестиваля. Если оценивать эффект от его проведения, то можно смело утверждать, что  «Дожинки» поднимают на новый социально-культурный уровень лишь «столицу» их проведения. «Машеровские» же семинары приводили в действие всю республику. Последствия от них были зримыми в любом месте.

Помню практически все республиканские семинары, в которых мне лично довелось участвовать. В некоторых непосредственного участия не принимал, а напряженная работа по реализации их рекомендаций тоже не забывается.

В годы моей работы в обкоме партии в Гомельской области проводился республиканский семинар по проблемам кормопроизводства и семеноводства трав. Мне пришлось безвыездно не одну неделю работать в Жлобинском и Мозырском районах, в которых готовились объекты показа на семинаре по этим проблемам.

А позже, в соответствии с рекомендациями «гомельского» семинара в Ельском районе мы занимались строительством кормоцехов на фермах и комплексах, совершенствованием технологий семеноводства трав.

В Могилевской области состоялся республиканский семинар по вопросам эффективности эксплуатации, содержания и ремонта сельскохозяйственной техники,  создания оптимальных  социально-бытовых условий для работы механизаторов.

После этого семинара мне пришлось участвовать в  разработке и реализации в нашем районе долгосрочной программы реконструкции механизированных дворов, строительства колхозных и совхозных мастерских, домов механизатора, полевых станов.

Но особо запомнилась работа по строительству гаражей и навесов для зерновых и картофелеуборочных комбайнов, сеялок и плугов – всего того, что эксплуатируется сезонно, а потом ржавеет месяцами под открытым небом.

После «могилевского» семинара ЦК и Правительство республики приняли совместное решение, которым обязывали все сельские районы за один год возвести сооружения для хранения такой техники. Никаких дополнительных средств  не выделялось, нас нацеливали на местную инициативу и предприимчивость. Партийный контроль осуществления этой директивы был жестким и требовательным.

Много сил и энергии пришлось приложить партийным и советским органам, хозяйственным руководителям республики для выполнения этой задачи. В нашем районе мы широко использовали шефскую помощь горожан. На полную мощность включили в работу два имевшихся завода железобетонных изделий. Демонтировали заброшенные пути железнодорожных узкоколеек, использовали  снятые с них рельсы для формирования каркасов помещений.  И построили в том году гаражи и навесы во всех колхозах и совхозах, упрятали в них всю дорогостоящую технику на межсезонное хранение.

Эффект от семинара в Могилевской области только по нашему району был колоссальным.  Можно себе представить, каким он был в масштабе всей республики.

Республиканский семинар в Брестской области в июле семьдесят шестого положил начало повсеместной долгосрочной работе по углублению специализации и концентрации в животноводстве, коренному улучшению условий труда и быта животноводов…

Свой районный семинар в колхозе «Оборона Советов» мы готовили основательно. Оставалось три дня до его проведения. Неожиданно в четверг утром позвонил Гвоздев.

– В воскресенье к вам в район прибудет представительная республиканская делегация. Готовьтесь ее встретить.

Я взволнованно спросил:

– Виктор  Александрович! А к чему надо быть готовым? 

И не успел уточнить свой вопрос о формате визита – составе делегации, цели и времени приезда, как тут же последовал короткий ответ:

– Будьте готовы ко всему!

Услышал щелчок и  частые гудки в телефонной трубке. В растерянности пригласил всех членов бюро райкома. Проинформировал их о сообщении Гвоздева. Посоветовавшись, решили по разным каналам попытаться выяснить,  где и когда встречать делегацию, сколько времени она планирует находиться в районе, с какой целью. Договорились готовить к приезду гостей все наши хозяйства.  Опять направили в них «районных уполномоченных». Меня волновало совпадение по времени приезда гостей с нашим районным семинаром. Как теперь быть с самим семинаром?   

Во второй половине четверга удалось узнать, что предполагается приезд в область первого секретаря ЦК П.М.Машерова и группы других руководящих работников республики. Вначале они посетят Хойникский район, а затем прибудут к нам. Вертолет с гостями совершит посадку на территории нашего совхоза «Коммунист» в полдень. О цели визита никто внятно сказать не мог. Многие сходились в предположении, что это очередной «машеровский облет» в связи с завершением весенне-полевых работ. Поэтому надо быть готовым к визиту и разговору именно по этим вопросам.

Обратился за советом к секретарю обкома  по идеологии С.П.Бобырю: может, нам встречать гостей с цветами и хлебом-солью. Он раздраженно ответил:

– Это же рабочий визит. Не надо никаких цветов. В Рогачевском районе Машерову недавно вручили цветы прямо в поле, и получили от него нагоняй. Надо показать хорошую организацию работы, а не цветы подносить.   

Развернули «нервно-судорожную» подготовку к приезду гостей. Сам я в тот же день выехал в совхоз «Коммунист». На месте выяснил, что за напряженными делами весенне-посевной кампании руководство совхоза упускало многие вопросы жизнедеятельности коллектива. Оставляли желать лучшего порядок в производственной зоне и внешний вид поселка Заширье – центральной усадьбы совхоза.

В те годы совхоз «Коммунист» находился в ведении Полесского треста совхозов Главного управления по осушению земель и строительству совхозов («Главполесьеводстрой») при Министерстве мелиорации и водного хозяйства СССР. Трест упорно не реагировал на просьбы дирекции совхоза выделить специальную технику и штаты для коммунально-бытового обслуживания улиц, дворов и жилья в поселке. А ведь в нем в то время проживало уже свыше полутора тысяч человек.

Договорились в пятницу и субботу вывести всех жителей Заширья на уборку жилой зоны и производственных участков. Через местное радио и депутатов сельсовета обратились к населению с просьбой принять активное участие в этом. Направили в поселок на помощь спецтехнику и работников райжилкомхоза.

Столкнулись с проблемами продовольственного снабжения. Надо признать, в тот год с весны они обострились по всей республике.   Здесь, в совхозе, практически все работники не имели своих подсобных домашних хозяйств, кормились с прилавка.  Единственный продовольственный магазин в поселке принадлежал  ОРСу – отделу рабочего снабжения  мелиораторов. Его начальство находилось в Калинковичах. Продукты в магазин завозились неритмично и в ограниченном ассортименте.

Мне и раньше не раз  доводилось вмешиваться в эти проблемы. Просьбами и угрозами пытался заставить начальника ОРСа Н.Ф.Ласицу навести порядок со снабжением.  На этот раз предложил ему немедленно выехать на место и принять исчерпывающие меры, исключающие любые жалобы людей. Председателю райпотребсоюза И.И.Иванюшко поручил организовать выезды в Заширье автолавок с продовольственными товарами.

Директор совхоза И.А.Лиходиевский беспокоился за состояние общественного порядка. В поселке тогда размещался в бараках неподвластный ему контингент местной комендатуры – триста «условно-досрочно освобожденных». Их использовали на строительстве «опытно-показательного  совхоза», и все они числились работниками ПМК-16. Воскресенье для них – выходной день. Как  показывала жизнь, безделье порождала многочисленные беспорядки. Пришлось рекомендовать начальнику ПМК Ю.Е.Стадницкому объявить воскресенье рабочим днем.

С руководством совхоза детально рассмотрели  все практические вопросы организации показа прибывающей делегации жилой зоны, социально-культурных объектов и производственной базы. Поздним вечером в райкоме партии обсуждали, как будем информировать руководство республики о положении дел в районе, какой запрограммировали урожай на текущий год. Программирование урожая на перспективу было тогда важнейшим требованием к работе кадров на селе, исходившим лично от П.М.Машерова.  Долго спорили, что делать с нашим районным семинаром. В конце концов, решили не переносить его, а проводить в тот же день после отъезда гостей.  Связался с первым секретарем Хойникского райкома партии Г.Т.Карасевичем,  договорился с ним об обмене информацией в день приезда делегации.      

Ранним воскресным утром прямо в совхоз «Коммунист» прибыл секретарь обкома А.А.Малофеев. Он познакомился с нашей готовностью к встрече делегации, подбадривал и успокаивал меня:

 – Не волнуйся, Николай Васильевич, все будет хорошо. Району и совхозу «Коммунист» есть что показывать гостям.

Я смущенно объяснял Анатолию Александровичу, что таких высоких гостей приходится встречать впервые. От этого и все мои волнения.

К полудню, как было объявлено, гости в Заширье не прибыли. Пришлось звонить коллегам в Хойники. От них мы узнали, что делегация задерживается в деревне Глинище, на родине писателя И.П.Мележа. В ее составе, кроме руководителей республики, области и самого Мележа,  также П.У.Бровка и И.П.Шамякин. У меня возникло недоумение – это же «машеровский» облет полей, к чему здесь писатели?

Вертолет с гостями появился в небе над Заширьем в четырнадцать часов. Совершил посадку на школьном стадионе. Из него вышли П.М.Машеров, Т.Я.Киселев, В.С.Шевелуха, В.А.Гвоздев. Следом за ними по  трапу спустились народные писатели и другие лица.

С расстроенным чувством думал я в те минуты, как нужны были нам хлеб-соль и цветы для  радушной встречи дорогих гостей. Но мы были сориентированы обкомовским начальством совсем по-другому. Пришлось скромно представиться и ограничиться рукопожатиями. Представил прибывшим директора совхоза, объявил, что по пути в поселок он  будет отвечать на интересующие их вопросы. Предложил сначала посетить действующие и строящиеся объекты, познакомиться с условиями жизни людей. А затем в конторе хозяйства мы могли бы рассказать о самом совхозе, о его нынешнем состоянии и перспективах, о создании производственной базы и застройке поселка. Мы готовы в пределах времени пребывания наших гостей проинформировать и о делах в районе в целом.

И Машеров, и Гвоздев с этими предложениями согласились. Колонной направились к центру поселка. По дороге Шевелуха полушепотом сообщил мне, что их визит к нам связан с давнишним обещанием Машерова показать писателям современный облик белорусских сел, вдохновить их на новые литературные творения о людях Полесья.

На самом деле, как я позже узнал, причина была другая. Машеров с особой симпатией относился к Мележу. Он знал о его тяжелой болезни и глубоко переживал в связи с этим. Этой поездкой рассчитывал вместе с его коллегами «по перу» поднять моральный дух смертельно больного писателя, отвлечь его от проблем со здоровьем.  К сожалению, через два месяца после той поездки Ивана Павловича Мележа не стало…

Наша колонна проходила мимо средней школы. Дети вывалили гурьбой на крыльцо и радостно приветствовали гостей взмахами рук. А я все думал: вот хорошо бы было, если бы они шумно выбежали навстречу колонне с цветами. Как жаль, что у нас не принято ничего делать «без команды».

По пути к центру поселка гости посетили продовольственный и промтоварный магазины, кафе-бар и столовую, Дом культуры и Дом быта. Вышли на площадь, с которой просматривался  весь архитектурный облик поселка.

Центральная площадь поселка Заширье.

В километре от жилой зоны виднелась производственная база совхоза. Вокруг площади многоэтажные жилые дома, двухэтажные коттеджи, зеленые насаждения, от нее расходятся широкие улицы. Сзади за школой просматривались строящаяся участковая больница, спортивные сооружения, детсад, игровые площадки. Поселок выглядел как микрорайон современного города. По лицам гостей и их  восторженным восклицаниям было заметно – поселок всем нравится.

На площадь стихийно сходились люди. Машеров привычно направился к ним. От него не отставала и вся его «свита». Гвоздев льстиво спешил представить жителям поселка высокое республиканское начальство:

– Кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС, первый секретарь Центрального Комитета Компартии Белоруссии Петр Миронович Машеров.

Из толпы вышел вперед пожилой мужчина в рабочей спецовке и тут же отреагировал на слова Гвоздева.

– А мы и без Вашего представления хорошо знаем дорогого Петра Мироновича. Спасибо, что навестили наш полесский уголок. Спасибо за заботу о нас, за условия жизни и работы.

Я порадовался в душе – вот вам и «наши цветы», дорогие гости! Пожилой мужчина низко поклонился высокому гостю.  Машеров растроганно обнял его, потом   обратился ко всем:

– Таким, как ваш поселок, в будущем будут многие села белорусского Полесья. Некоторые уже сейчас строятся. Теперь важно, чтобы была отдача от огромных капиталовложений государства в мелиорированные земли. Это зависит от вас, кто трудится на этой земле.

Завязался душевный разговор с людьми. Затрагивались разные острые вопросы и проблемы. Не обошли и больного вопроса продовольственного снабжения.

Я заметил, как нервничал Гвоздев, периодически посматривая на часы. По всему было видно, он очень не  хотел, чтобы в разговоре углублялись эти острые темы, опасался, что это могло выявить негативные настроения населения «его вотчины». Очевидно, эта незапланированная беседа выбивала делегацию из графика пребывания в области.

После нескольких попыток Гвоздеву все же удалось прервать беседу Машерова с заширцами. Колонну гостей направили в сторону совхозной конторы.

Поднялись на второй этаж, вошли   в зал совещаний. В нем были расставлены стенды с информацией об освоении капиталовложений на строительстве совхоза, сведения о текущих производственных результатах и перспективах его развития.

Начальник «Главполесьеводстроя» В.В.Ермоленко и директор совхоза И.А.Лиходиевский рассказали о строительстве экспериментально-показательного хозяйства, ответили на вопросы гостей. Особенно дотошно их допрашивали писатели. Они интересовались  социальным, профессиональным и образовательным составом тружеников совхоза, их моральным обликом, просили рассказать о действующей практике подбора кадров в этом необычном коллективе.

В конце встречи мы проинформировали гостей об  обстановке в районе, о текущих заботах коммунистов и всех тружеников Ельщины. Я упомянул, что после отъезда делегации мы собираемся проводить районный семинар.

Машеров попросил передать всем кадрам района, что руководство республики высоко оценивает результаты их работы и выражает надежду, что они смогут в дальнейшем  их приумножить. С широкой, дружелюбной улыбкой Петр Миронович в заключение сказал:

– Качество вашей работы на севе нам удалось увидеть с вертолета. Чудесные, обнадеживающие посевы. Такие впечатляющие поля на месте бывших непроходимых болот – это яркое свидетельство героического труда людей нашего белорусского Полесья, результат плодотворных усилий партийных организаций.         

Вертолет с гостями взял курс на Брестчину, в Березовский район,  где в совхозе «Малеч» строился такой же опытно-показательный поселок. А мы из Заширья переехали в Некрашовку – центр колхоза «Оборона Советов». Здесь на районный семинар собрался весь наш партийно-хозяйственный актив. Все мы были в хорошем расположении духа – еще бы, такую высокую оценку получил район из уст главного руководителя республики…

В понедельник утром во время совещания с райкомовским аппаратом позвонил Гвоздев. Его гневный голос я узнал сразу. Без всякого вступления он, словно выстрелами из автомата, строчил вопросами: почему в совхозе не организовали теплую встречу гостей, не поднесли хлеб-соль и цветы, почему такое унылое, озабоченное настроение у людей, зачем было планировать на этот день семинар…

Я держал прислоненную к уху трубку и растерянно слушал его гневную тираду. Моих ответов и объяснений Гвоздев выслушивать не собирался. Выпалил свои вопросы и тут же бросил трубку. Под встревоженными взорами коллег и я медленно опустил телефонную  трубку. Еще пять минут назад с большим воодушевлением рассказывал им о высокой оценке работы кадров района, которую дал Машеров во время посещения совхоза «Коммунист».  После звонка Гвоздева мое воодушевление мгновенно исчезло. Наступило душевное смятение. Я долго молчал, не мог собраться с мыслями. После затянувшейся паузы совещание продолжил. Но о том, что сказал по телефону Гвоздев, решил коллегам не передавать – пусть хотя бы у них сохранится воодушевление.

Вспоминая об этом спустя столько лет, могу с полным основанием утверждать, что время – самый безжалостный фильтр истории. Одних людей оно бережет в нашей памяти. Других оставляет догнивать в «отходах» прошлого – о них и вспоминать не хочется. Но вся беда в том, что часто – даже очень часто – судьбы многих людей, многих тысяч зависят от  подобных персон, облеченных, как у нас было принято говорить, «доверием партии и правительства»…    

Поздней осенью семьдесят шестого ко мне зашел директор совхоза «Ельский»  Ф.В.Цалко. По его лицу и особенностям речи я сразу понял – он чем-то серьезно обеспокоен.

Слегка заикаясь, Федор Вицентович взволнованно рассказал мне о необычном случае. Ветеран  совхоза из деревни Богутичи Григорий Васильевич Кульчицкий попросил его известить Председателя Совета Министров республики Т.Я.Киселева и его жену Н.Ф.Лапицкую, что он завещает им свой дом, корову и все имущество.  Сам он находится в городской больнице в Мозыре, состояние его здоровья критическое.  Жена его давно умерла. Он  считает Киселева и Лапицкую своими детьми, других близких родственников у него нет, кому он мог бы оставить свое наследство.

Директор совхоза растерянно спрашивал, что ему делать, как отнестись к просьбе пожилого человека? Я тоже встревожился – ну, какие могут быть родственные связи с Киселевым у этого полешука? Не путает ли старик? Я знал, что родом Киселев из Добрушского района, из старообрядческой крестьянской семьи. До войны работал в школах нашего района. Пришлось мне самому детально разбираться, прежде чем что-нибудь предпринимать или советовать директору совхоза.

Выяснил, что молодой выпускник Речицкого педучилища Тихон Яковлевич Киселев был направлен на работу в Ельский район в 1936 году. В Богутичской семилетней школе работал учителем, а потом завучем.

В 1937 году после окончания Гомельского педучилища по распределению в Богутичскую семилетку попала и Нина Федоровна Лапицкая. Здесь и состоялось их знакомство. Вскоре они поженились и поселились в доме бездетных хозяев Кульчицких.

В 1940 году Киселева принимают в члены ВКП(б) и направляют директором Ремезовской средней школы. В то время он учился заочно в Гомельском пединституте, который закончил в 1941 году. В Ремезах Киселев и Лапицкая работали до начала войны. Потом их семью эвакуировали в Сталинградскую область – Тихона Киселева по состоянию здоровья в Красную Армию не призвали.       

Вспомнилось, что еще вначале осени заведующий районо Смолкин рассказывал мне о неожиданном посещении  Ремезовской школы заместителем Председателя Совета Министров БССР Н.Л.Снежковой и бывшей учительницей русского языка и литературы Н.Ф.Лапицкой, женой Т.Я.Киселева.  Об их приезде никто из руководства района не знал. Сам я в то время  был в отпуске. Позвонил в Ремезы директору школы Г.В.Цыку. От него узнал, что высокие гости действительно приезжали на встречу с выпускниками 1941 года. Вечером того же дня уехали в Минск. Георгий Васильевич уточнил: Снежкова объясняла свой приезд в Ремезы просьбой Киселева. Сам он был занят и на встречу со своими учениками прибыть не смог.  

В Ремезах состоялись встречи высоких гостей в школе,  семьях выпускников довоенного времени, в правлении местного колхоза. На одной из встреч Нина Федоровна Лапицкая взволнованно рассказывала о своем знакомстве с будущим мужем.

– На учительскую конференцию в тридцать седьмом я опоздала, задержалась в дороге. Немного погодя, меня познакомили с молодым завучем Богутичской семилетки, где самой предстояло работать. Красивый парень, с богатой шевелюрой, преподававший белорусский язык и литературу, мне сразу понравился. А как он старался помочь мне, городской девочке, привыкнуть к деревенскому быту! Это он нашел мне  жилье в Богутичах. Для бездетной пары хозяев я  была и учительницей, и квартиранткой, и дочерью. Потом, когда мы с Тихоном поженились, то жили у этих людей…

Так вот откуда «родственные связи» семьи Киселевых с больным стариком из Богутич! Тут же набрал В.В.Михайлова – заведующего секретариатом Председателя Совета Министров. Рассказал ему о возникшей в ситуации и просьбе ветерана. Валерий Викторович пообещал доложить Киселеву.

Вскоре раздался резкий звонок междугородней связи.

– Говорит Киселев. Здравствуйте, Николай Васильевич! Спасибо за сообщение. Поверьте, для нас с Ниной Федоровной этот старик как отец родной. Жаль, что мы давно с ним не виделись. Проклятая занятость. Передайте ему наш низкий поклон, пожелания выздоровления. Постарайтесь, пожалуйста, помочь ему, чем сможете. И я со своей стороны тоже попробую. Примите решение на месте с руководством совхоза и сельского Совета, как распорядиться его домом и имуществом. Пусть все остается людям. Заранее за все благодарю.

Я предложил директору совхоза посетить Кульчицкого в Мозырской больнице. В палате старик  лежал без движений, бледный, с закрытыми глазами. От главврача больницы мы с огорчением узнали, что помочь ему уже ничем нельзя, дни его сочтены. Мы передали Григорию Васильевичу разговор с Киселевым и его пожелания выздоровления. Старик встрепенулся, глаза открылись и засверкали. Он попытался что-то сказать, но сил у него на это  не хватило.

Дня через три его не стало. Я снова позвонил Михайлову и передал печальное известие. Звонок Киселева последовал сразу же. Тихон Яковлевич попросил организовать похороны, возложить к могиле ветерана венок от семьи Киселевых. Пообещал, что его могилу они с Ниной Федоровной посетят позже, как только представится возможность.         

Судьба потом не раз сводила меня с Киселевым. Но этот трогательный случай и наш разговор с ним остаются в моей памяти как яркое свидетельство величия натуры, огромного человеколюбия, искреннего внимания этого видного руководителя республики к людям, даже к таким простым, как этот одинокий старик из Богутич. И люди платили ему своей любовью, преданностью и уважением… 

Весь семьдесят седьмой год в стране был наполнен активной подготовкой к шестидесятилетию Великого Октября. К юбилею советские люди готовили трудовые подарки, их энтузиазм и  подъем чувствовались везде и во всем. В такой атмосфере жили и труженики Ельского района. У нас тогда много строилось. Это обеспечивала довольно разветвленная сеть строительных организаций. В нашем небольшом сельском районе было в то время три передвижных механизированных колонны, строительно-монтажное управление мелиорации, дорожно-строительный район, два завода железобетонных изделий, два хозрасчетных прорабских участка, монтажные управления райсельхозтехники  и райсельэнерго. Требовались контроль и помощь в их работе, координация действий, постоянное согласование кадровых, материально-технических и социально-экономических вопросов. Ко всему этому я был причастен, эти вопросы входили в мою служебную компетенцию. Приходилось в них вникать, вмешиваться, требовать, контролировать и нести ответственность.

К празднику мы завершили строительство, реконструкцию и перевод всех средних и восьмилетних школ в типовые здания.  На центральных усадьбах колхозов и совхозов  открыли детские сады. По уровню материально-технической оснащенности и содержанию работы наши школы и детские дошкольные учреждения были признаны лучшими среди сельских районов области. Району было присуждено областное переходящее красное знамя.

В райцентре возводили тогда кинотеатр и  стадион, на селе – новые дома культуры и клубы. Пришлось приложить немало усилий, чтобы в семьдесят шестом в Ельске был открыт государственный краеведческий музей. Теперь к юбилею требовалось завершить оформление его экспозиции. Даже небольшой коллектив редакции районной газеты отпраздновал свое новоселье – с помощью «местной инициативы» для него была возведена пристройка, в два раза большая старого здания, обеспечивавшая необходимые условия для творческого журналистского труда. В тот год было начато проектирование новой районной больницы. В Ельске вырастал, как на дрожжах, жилой микрорайон мелиораторов. Новое благоустроенное жилье строилось и в деревнях. На всех магистралях в районе завершили строительство и капитальный ремонт мостов и дорог с твердым покрытием, подъездов к центрам колхозов и совхозов. Продолжалась прокладка сети  внутрихозяйственных дорог. Наш дорожно-строительный район №10 строил дороги не только на Ельщине, но и в соседних Наровлянском и Лельчицком районах, а СМУ мелиорации возводило объекты и в районах Брянской области РСФСР. Это доставляло много хлопот и мне самому. Приходилось отвечать перед обкомом партии  за результаты работы наших дорожников и мелиораторов и по этим районам.

А сколько было сделано в те годы по улучшению условий труда и быта на производстве – в цехах и на участках предприятий и строек, на фермах и механизированных дворах колхозов и совхозов! Сколько здоровья и нервов пришлось потратить, чтобы привести в порядок здания и сооружения сельской торговой сети! Теперь с удовлетворением могу сказать, что и мой скромный вклад, и частичка моего сердца остались в Ельском районе. А может быть, и в памяти людей.

Через год после того, как я покинул район, на одном из пленумов Ельского райкома партии произошел инцидент, о котором мне рассказал начальник управления сельского хозяйства Елисеев. Выступая на пленуме, начальник ПМК-16 Стадницкий напрямую обратился к президиуму с вопросом: когда же, наконец, райком партии начнет оказывать помощь и поддержку строителям,  такую, какую оказывал бывший второй секретарь райкома? В зале раздались гул и аплодисменты, а в президиуме и первый, и второй секретарь – «мой сменщик» недовольно заерзали на стульях.  

Это сообщение не столько тешило мое самолюбие, сколько вызывала грусть от утраченных связей с районом и благодарное чувство людям – они всегда искренне, по-доброму  относятся к тем, кто беззаветен в работе, кто по-настоящему заботится о деле.

В тот юбилейный год я и сам оглядывался на прожитые годы. Скоро и у меня юбилей – десять лет моего членства в КПСС и столько же – на партийной работе. Копался в себе: нет ли у меня сожалений и сомнений, не зря ли я решился на такой крутой поворот в своей жизни? И сам себе отвечал – нет, не зря, ничуть не сожалею. Хотя и трудная, но интересная у меня работа. Есть прекрасная возможность быть на виду у людей и все отдавать людям.   

Осенью к нам заглянул второй секретарь обкома партии Ф.А.Цеханович. С ним мы много колесили по району, разговаривали на самые неожиданные темы. Я заметил, что Феликс Адамович как-то по-особому пристально присматривается к моим суждениям и манере общения с людьми, наблюдает за тем, как они сами относятся ко мне. Он больше слушал, чем говорил.  В конце пребывания в районе неожиданно по-дружески спросил:

– Может, у тебя есть ко мне какие-либо вопросы или просьбы, в том числе и личного характера?  

Стал думать, о чем же его попросить. И тут мне вспомнилось, что при переходе из педучилища в райком мне обещали на партработе путь в науку. Время идет, а моя мечта так и остается мечтой. И я сказал об этом Цехановичу. Тот, долго не думая, сразу посоветовал: «А ты  напиши заявление, попроси направить тебя в Академию общественных наук. Готов забрать заявление с собой». Я тут же написал заявление и передал его Цехановичу. Мы распрощались …

В дни празднования юбилея Октября много «трубили» о величественных достижениях экономики СССР, о неуклонном улучшении жизни советских людей. И действительно, успехи в послеоктябрьский период были налицо. Но и проблем оставалось немало. После шумных празднеств в повседневной обстановке они остро давали о себе знать.

Экономика продолжала развиваться в значительной мере по экстенсивному пути. Научно-технический прогресс затронул в основном оборонную промышленность, обходил другие отрасли народного хозяйства. Огромные средства вкладывались в новое строительство, но оно часто оставалось незавершенным. А значит, капиталовложения не давали быстрой отдачи

Противоречиво развивалось сельское хозяйство. С одной стороны, шло укрепление его материально-технической базы, а с другой – темпы развития  производства были неадекватными вложениям в него.

Накопившиеся проблемы в аграрном секторе экономики и пути  дальнейшего развития сельского хозяйства в стране были обсуждены в июле семьдесят восьмого на Пленуме ЦК КПСС. С докладом выступил секретарь ЦК КПСС Ф.Д.Кулаков, который вскоре после пленума неожиданно умер при загадочных обстоятельствах.

Ярким было выступление на этом пленуме первого секретаря ЦК Компартии Белоруссии П.М.Машерова. Он критически оценил итоги развития аграрного сектора экономики. На примере своей республики показал низкую отдачу капиталовложений в сельское хозяйство. Приводил такие данные: за период 1965–1977 гг. обеспеченность хозяйств Белоруссии основными фондами возросла в 3,5 раза, а валовая продукция – только на 65 процентов.  Темпы роста производительности труда в сельском хозяйстве республики были вдвое ниже темпов увеличения его фондовооруженности – «огромные средства уходили в песок, или на возведение стен».

Фактически только Машеров объективно и беспристрастно выделил то слабое место в аграрной политике, о котором на протяжении многих лет говорил Председатель Госплана СССР Н.К.Байбаков. Другие выступавшие на пленуме пытались представить ситуацию в сельском хозяйстве более радужной. Может быть, это и повлияло на обострение и без того непростых отношений Машерова с Брежневым.

О научно-интеллектуальном уровне и партийной принципиальности Машерова свидетельствовал и его доклад на пленуме ЦК Компартии республики, обсуждавшем задачи республиканской парторганизации по выполнению решений июльского (1978г.) Пленума ЦК КПСС. Мне довелось участвовать в работе этого пленума, многое происходившее на нем отложилось памяти.  

Доклад  Машерова  был глубоко аналитичным. За упущения в работе докладчик остро критиковал не только партийные, советские и хозяйственные органы, но и конкретных должностных лиц. Неожиданно для всех прозвучала критика в адрес высокопоставленного партийного руководителя республики  с «ученой этикеткой». Фамилия его не называлась, из-за чего по залу прошелся недоуменный шумок – кого это Машеров имеет в виду? Но многие сразу догадались – это была критика в адрес секретаря ЦК по сельскому хозяйству, доктора сельскохозяйственных наук В.С.Шевелухи. В то время среди аграрников о нем ходили легенды и анекдоты. С сарказмом говорили: опять придется выполнять очередные «чуш» – чрезвычайные указания Шевелухи. Припоминаю, вскоре после пленума Шевелуха был переведен на другую работу.

Было видно, с какой болью и тревогой говорил Машеров о недостатках в аграрном секторе экономики. Называл конструктивные предложения, которые должны быть положены в основу будущей работы на селе. Докладчик обосновал необходимость развития инициативы и социалистической предприимчивости, что было новым словом на фоне вымученных брежневских выступлений о «развитом социализме».

После завершения своего доклада и возвращения с трибуны в президиум Машеров оставался возбужденным, продолжал оживленно о чем-то разговаривать с соседями по столу.

Второй секретарь ЦК А.Н.Аксенов  объявил первого выступающего в прениях по докладу. На трибуну вышел первый секретарь Гомельского райкома партии Ф.Т.Марсиков. Через минуту-другую после того, как он начал выступление,  в зале возникли  оживление, шум, смех, «жидкие» аплодисменты. 

В президиуме стали недоуменно переглядываться: из-за чего шум? Первым догадался заведующий общим отделом ЦК В.Я.Крюков. Все дело было в трибуне – она была изготовлена под высокий рост Машерова. Для других выступавших внизу трибуны имелся специальный подиум, который выдвигался, чтобы привести ее высоту в соответствие с ростом оратора. Организаторы пленума допустили промах – забыли после выступления Машерова выдвинуть подиум. И маленького роста Марсиков словно спрятался за трибуну:  голос его звучит, а самого из зала не видно. Крюков тут же подбежал к трибуне, отстранил Марсикова от микрофона, выдвинул подиум и предложил ему  взойти на возвышение.  Зал сразу увидел оратора.

В это время в президиуме встает Машеров. Чтобы разрядить неожиданно возникшую ситуацию, он показывает пальцем на оратора и восторженно говорит о нем  в микрофон: «Мал золотник, да дорог!» В зале  – оживление, бурные аплодисменты. На пленуме ЦК Филипп Титович Марсиков стал героем дня.

Ярким и убедительным было выступление заведующего отделом селекции картофеля Белорусского НИИ картофелеводства и плодоовощеводства, Героя Социалистического Труда, академика П.И.Альсмика. Он говорил о необходимости широкого внедрения достижений науки в сельскохозяйственное производство. В руках у него была пробирка с мельчайшими зелеными семенами. Потрясая пробиркой, Петр Иванович утверждал, что в ней содержатся картофельные семена, эквивалентные  тысяче  клубней. Приводил доводы, какой экономический эффект можно получить, если перейти на новые технологии выращивания картофеля.       

 В конце пленума объявили выступающим члена ЦК КПБ, Героя Социалистического Труда, народного поэта БССР П.У.Бровку. На любом форуме последнему выступать труднее всего. Я же подумал о другом: ну, что может сказать поэт на партийном пленуме, обсуждающем такие сложные социально-экономические проблемы?

Выступление Бровки было не только эмоциональным и ярким, но  и глубоко партийным. Он единственный из всех ораторов говорил на родном белорусском языке, чем сразу привлек к себе внимание. Говорил не о производстве, а о людях. Подчеркивал: никакие новые задачи не удастся выполнить без перемен в нашем сознании, без изменения отношения человека к своему делу. Восторженно отозвался о неиссякаемой силе духа белорусского народа. Чтобы достичь новых высот в производстве, надо совершить переворот в отношении к самому человеку, к условиям его жизни и труда.

Я тут же про себя подумал:  сейчас вспомнит свое посещение совхоза «Коммунист». И точно – он стал рассказывать о посещении Полесья, о радующих «революционных» переменах в укладе жизни и условиях труда полешуков.

– Именно такими и должны быть эти условия у каждого сельского жителя Беларуси. Это должно стать главной заботой республиканской партийной организации, – закончил Петр Устинович.

Его выступление было встречено бурными аплодисментами. Оно стало эффектным концом завершающегося пленума и убедительным свидетельством высочайшего ораторского таланта народного поэта…

 После одного из совещаний в обкоме партии меня пригласил к себе Ф.А.Цеханович. Он с радостной улыбкой сообщил, что бюро обкома недавно рассмотрело мое заявление о направлении на учебу в Академию общественных наук при ЦК КПСС и приняло положительное решение.

– Документы уже отправлены в Минск. Так что готовься на учебу в Москву. Там и окунешься в науку, – похлопывая по плечу, закончил Цеханович.

За повседневными заботами и проблемами я успел забыть о своем заявлении, которое передал тогда Цехановичу. Его сообщение меня и обрадовало, и встревожило. Наконец, может свершиться то, к чему я так долго стремился. Но как к этому отнесется Тамара? Как ей одной на три года оставаться с двумя детьми,  когда младшему нет еще и двух лет?

Я поблагодарил Цехановича  за поддержку и сказал, что с нетерпением буду ждать решения из Минска. Дома обо всем рассказал жене. Она восприняла весть восторженно:

– Слава богу, решится, наконец, твоя мечта. За меня не беспокойся. Дети подрастают, с ними я как-нибудь справлюсь. Если будет трудно, маму позову на подмогу.

Я был безмерно благодарен жене за понимание и поддержку. Прикидывал, чем и как буду помогать ей и семье во время учебы. Время шло, а сообщений из Минска не поступало. Затянувшаяся пауза беспокоила меня. Позвонил в ЦК КПБ заведующему сектором учета и переподготовки кадров В.Н.Чайко. В нашем разговоре Виктор Николаевич пояснил, что в Москве готовится постановление ЦК КПСС по Академии общественных наук. Из-за этого задерживается  принятие решения в республике.

Наконец, 2 марта 1978 года постановление ЦК КПСС было принято. Оно предусматривало  реорганизацию всей системы партийного образования в стране.  На базе действующих Академии общественных наук, Высшей партийной школы и Заочной высшей партийной школы создавалось одно качественно новое партийное учебное заведение – Академия общественных наук при ЦК КПСС. Повышался должностной статус партийных кадров, рекомендуемых на аспирантское отделение Академии. С моей должности секретаря сельского райкома партии я не мог стать слушателем этого отделения. Изменялся порядок зачисления на учебу в республиканские и областные высшие партийные школы.

Рухнули мои надежды и мечты, наступило разочарование.  Неожиданно позвонил Цеханович.

– Знаю, ты расстроен. У меня к тебе деловое предложение. А почему бы тебе не отправиться на учебу в Минскую партшколу. Зарплата твоя сохраняется. За два года учебы не только получишь высшее политическое образование, но если не поленишься – можешь подготовить и диссертацию. Подумай хорошенько и звони, если определишься.

Мучительно долго я думал над этим предложением. Советовался дома с женой. И решил – буду соглашаться. Надо только загрузить себя  на эти два года  «под полную завязку».

Прошел собеседование в партшколе. Объявили о моем зачислении. Обратился в ректорат Белорусского государственного института народного хозяйства с просьбой зачислить на заочное отделение планово-экономического факультета. Тогда поощрялась учеба руководящих кадров в вузах народнохозяйственного профиля с целью получения второго высшего образования. Пришлось сдавать дополнительно экзамены и зачеты, чтобы быть зачисленным на второй курс. Оставалось определиться с «соискательской» подготовкой диссертации. Подумал – эту задачу буду решать с началом учебы в партшколе…

В августе семьдесят восьмого ушел в отпуск. Оставалось менее месяца до моего отъезда на учебу. Надо было хотя бы немного отдохнуть от напряженной трехлетней работы  в районе. Да и Тамара крайне нуждалась в отдыхе.

В обкоме профсоюза работников культуры выхлопотал семейную путевку в пансионат имени Гагарина на Рижском взморье. Своих сыновей мы оставили под присмотром матери в Козерогах, а сами на три недели уехали в Ригу.

И мне, и жене не доводилось раньше бывать в столице Латвии. В этом старинном городе для нас все было ново: и его неповторимый архитектурный стиль, и его жители, и местные традиции. Прибыли в Юрмалу и начали искать свой пансионат среди множества  комфортабельных корпусов санаториев и домов отдыха, выстроившихся вдоль побережья Рижского залива. Однако он оказался вдали от берега, представлял собой несколько разбросанных деревянных строений самого непрезентабельного вида. У входа в административный корпус нас «встречала» неухоженная цветочная клумба с нелепой бочкой в центре, раскрашенной под космический корабль. Видимо, этот «аппарат» символизировал связь названия пансионата с беспримерным подвигом Юрия Гагарина.

Поначалу все увиденное не прибавило нам настроения. Но когда мы ближе познакомились с курортом, наши огорчения исчезли. Погода все дни стояла прекрасная. Мы ежедневно загорали и купались в море. Совершали длительные пешие прогулки  по узкой песчаной полосе вдоль побережья Рижского залива. Освежающий морской воздух, перемешанный с ароматом сосен, пьянил и переполнял легкие. Глаза отдыхали от морской синевы. Ступни ног погружались  в мягкий, золотистый песок. Здесь мы по-настоящему почувствовали себя «детьми природы».

Вечерами увлеченно танцевали на курортной танцплощадке, ходили в кинозал пансионата. Впервые на экран тогда только что вышли трагикомедия Э.Рязанова «Служебный роман» и мелодрама «Старомодная комедия» (фильм о любовной истории в одном из санаториев Юрмалы). Мы смотрели эти замечательные киноленты несколько раз подряд. Посетили в Риге спектакль государственного академического театра драмы, концерт органной музыки в Домском соборе. Побывали дома  у  гостеприимных рижан,  отдыхавших вместе с нами в пансионате. Познакомились со многими  достопримечательностями  латвийской столицы.

Для нас было полной неожиданностью сообщение экскурсовода о том, что наши кинематографисты снимали кино о Западной Европе на рижских улицах. Оказывается, в фильме «Семнадцать мгновений весны» Татьяна Лиознова выдавала нечётную сторону улочки Яуниела за Цветочную улицу Берна. Другие уголки старого города сыграли роль берлинских улиц. Первая Рижская городская больница была госпиталем, где лежала радистка Кэт. На загородной трассе под Ригой находится «стоянка Штирлица» – место, где по фильму он спал 30 минут в машине.

В один из выходных дней посетили рижский мемориальный музей-памятник Латышским красным стрелкам, открытый в 1970 году. Познакомились с богатой историко-революционной экспозицией музея. К сожалению, в начале девяностых после выхода Латвии из состава Советского Союза этот музей прекратил свое существование, а его экспозицию отправили в архивные склады. Сам музей  переименован в «Музей оккупации Латвии 1940-1991». Нынешние политики усиленно переписывают историю Латвии.

Неизгладимое впечатление на нас произвел Саласпилский мемориальный комплекс «Памяти жертв фашизма». Комплекс расположен в восемнадцати километрах от Риги, был открыт в 1967 году на месте нацистского лагеря смерти. Под его траурными плитами находится земля, собранная из 23 подобных концлагерей, которые действовали на территории Латвии в годы немецкой оккупации. Уже на подходе к мемориалу слышался звук метронома, отбивавший «ритм сердца» и приводивший  в трепетное волнение наши  сердца. По краям поля на двух бетонных кубах надписи на русском и латышском языках: «Здесь людей казнили за то, что они были невиновны… Здесь людей казнили за то, что каждый из них был человеком и любил родину». Сорокагектарное поле мемориального комплекса  замыкает круговая дорога – дорога смерти, один из главных элементов ансамбля. Сегодня власти Латвии делают все, чтобы люди забыли дорогу к этому священному месту. А сам  нацистский лагерь смерти стали называть «воспитательно-трудовым  лагерем». Какое это чудовищное преступление перед памятью жертв фашизма!

Много раз мы навещали в Риге центральный рынок. Уже сам по себе Рижский рынок – это архитектурное чудо. Его здания – это не что иное, как бывшие «гаражи» для дирижаблей. Внутри можно было найти всё, что пожелаешь: огромное количество рыбы, морепродуктов, овощей и солений, специи на развес. Мне больше всего полюбилась копченая европейская бельдюга, которую я часто покупал на этом рынке и в рыбных киосках Юрмалы…

С первого сентября семьдесят восьмого я вновь стал студентом. Точнее, слушателем первого курса двухгодичного отделения Минской высшей партийной школы и студентом-заочником второго курса «нархоза» – Белорусского государственного института народного хозяйства  имени В.В.Куйбышева.

Напряженная работа сменилась напряженной учебой. В первой половине дня, как обычно, находился на занятиях в партшколе. А после обеда спешил в  «нархоз» – на консультацию, для получения нужных книг, на установочную, зимнюю или весеннюю экзаменационную сессию. Вечерами допоздна сидел в читальном зале или в общежитии. Конспектировал первоисточники классиков марксизма-ленинизма, готовил доклады и рефераты к очередным занятиям в партшколе, контрольные работы и курсовые проекты по программе института. Усиленно «штурмовал науку» перед сдачей очередных экзаменов. Словом, нагружал себя действительно «под завязку». Времени на подготовку диссертации уже не оставалось. Решил пока повременить с ней.

В партшколе мне довелось изучить 103 работы В.И.Ленина. Много времени отняло  изучение гениального труда К.Маркса «Капитал». Был приятно удивлен, когда узнал, что президент США Франклин Рузвельт после прочтения «Капитала» сказал: «Мы эту умную книгу одним коммунистам не отдадим». Изучал и конспектировал работы и статьи Ф.Энгельса по теории научного коммунизма. Немало времени потратил на ознакомление с современными немарксистскими экономическими учениями.

В партийной школе нам давалась основательная идейно-теоретическая подготовка. И не только по научному коммунизму, политической экономии, философии, истории КПСС, партийному строительству, но и по отраслевым экономикам, теории управления. Мы изучали проблемы международного коммунистического и рабочего движения,  основы теории литературы и искусства. На втором курсе был введен теоретический и практический курс  «Ораторское мастерство».

В течение первого года учебы в партшколе изучали «Военное дело». Каждому была выдана офицерская форма со знаками отличия, соответствующими воинскому званию, указанному в военном билете.  В этой форме мы посещали занятия по военной подготовке. В конце первого курса сдавали экзамены, а в летние каникулы проходили практику в качестве заместителей командира полка по политической части  в армейских подразделениях Белорусского военного округа.  По итогам учебы и практики  нам присвоили очередные офицерские звания. Так я, капитан запаса, стал майором.

Не раз пытался подсчитать, сколько за свою жизнь пришлось сдавать экзаменов – простых, переводных и итоговых, государственных. Сдавал их  в семилетней и средней школе, в трех высших учебных заведениях, в досаафовской школе водителей,  на офицерских курсах, в качестве «кандидатских минимумов» и  т.д. и т.п. И каждый раз сбивался со счета, чего-то не досчитывался. Но цифры получались огромные.

А ведь в жизни было еще много разного рода отчетов перед вышестоящими органами, перед общественностью в массовых аудиториях. Они тоже очень похожи на экзамены.   И всегда сопряжены с волнениями и тревогами. Конечно, все это не могло не отразиться на здоровье, на моральном самочувствии. Нелегко и непросто быть публичным человеком.

Много времени в партшколе отнимала общественная работа. Приходилось участвовать в подготовке и проведении разнообразных политических и культурно-массовых мероприятий – лекций, конференций, вечеров отдыха, концертов, встреч с видными политиками, писателями, артистами, общественными деятелями, популярными творческими коллективами. Мне почему-то особо запомнился вечер нашего посвящения в слушатели партшколы. Мы готовили его долго и упорно. На самом вечере были искристые шутки, безудержные состязания в знаниях, сноровке, выдумке и находчивости. Нередко сами выезжали для встреч и выступлений в трудовые коллективы. Наши публичные выступления строго отслеживались и парткомом школы, и нашим ректором Николаем Ильичем Пахомовым – партийным работником «до мозга костей»…   

Семьдесят девятый год был для всех  сложным и противоречивым. В памяти остались сильные холода, охватившие тогда всю европейскую часть Советского Союза. Очень низкие температуры наступили еще в конце декабря семьдесят восьмого. В предновогодние дни температура ночью в Москве понизилась до сорока градусов. А в некоторых районах Московской области она была ниже сорока пяти. Морозы стояли такие, что в термометрах замерзла даже ртуть. Очень сильно пострадали плодовые деревья  и ягодные кустарники.

В Минске в новогоднюю ночь температура была ниже двадцати пяти градусов. Случилась крупная авария на ТЭЦ-2,  которая обеспечивала теплом центральную часть столицы. В общежитии и учебном корпусе партшколы отопительная система несколько дней бездействовала. Приходилось на занятиях сидеть в пальто.

Первого января семьдесят девятого по всей республике отмечалось 60-летие Белорусской ССР и Компартии Белоруссии. В столице республики в этот день проводились массовый митинг и демонстрация трудящихся. В Минск заранее прибыли делегации и колонны техники со всех областей республики.

В канун Нового года вечером на улицах города отрабатывался порядок движения военной и гражданской техники на предстоящей демонстрации. Из-за низких температур моторы на ходу глохли, долго не запускались. Ночью водители дежурили возле машин, периодически прогревали двигатели. А мороз все крепчал. Организаторы вынуждены были гражданскую технику с демонстрации снять.

На Октябрьской площади во время митинга и демонстрации военные стояли в почетном карауле и оцеплении с завязанными шапками-ушанками, в неуклюжих валенках. Их часто сменяли, уводили в пункты обогрева. Выступления на митинге проводились по «сокращенной программе». Несмотря на лютый мороз, площадь была переполнена, настроение у людей было праздничным, веселым…

По всей стране в тот год развернулась подготовка к летним олимпийским играм. И́гры XXII Олимпиа́ды проходили в Москве с 19 июля по 3 августа восьмидесятого. Это были первые в истории Олимпийские игры на территории Восточной Европы и первая Олимпиада, проведённая в социалистической стране.

Часть соревнований Олимпиады-80 проводилась в других городах Советского Союза: парусные регаты – в Таллинне, предварительные игры и четвертьфиналы футбольного турнира – в Киеве, Ленинграде и у нас, в Минске. Игры памятны тем, что более 50 стран бойкотировали Олимпиаду-80 в связи с вводом в декабре семьдесят девятого советских войск в Афганистан. Некоторые спортсмены из этих стран все же приехали в Москву и выступали на соревнованиях под олимпийским флагом.

В нашей республике к началу Олимпиады была завершена реконструкция дороги Брест-Москва. Вдоль трассы были возведены многочисленные объекты придорожного сервиса. В Минске почти в два раза увеличилась вместимость реконструированного центрального стадиона «Динамо». Столица преобразилась – блистали чистотой ее улицы и дворы, обновились фасады домов, засверкали витрины магазинов, открылись новые гостиницы, рестораны и кафе. Обслуживание гостей Олимпиады обеспечивали тысячи специально отобранных и обученных работников торговли и общественного питания, многочисленные волонтеры…

В декабре семьдесят девятого я, слушатель партшколы, был неожиданно включен отделом пропаганды и агитации ЦК КПБ в одну из групп, направлявшихся в районы, которые прилегали к олимпийской трассе. Нашей группе поручалось проверить ход осуществления подготовительных мероприятий к Олимпиаде в Дубровенском районе Витебской области. В основном, это касалось внешнего вида населенных пунктов, готовности объектов придорожного сервиса, политического и рекламно-информационного оформления населенных пунктов, площадей, улиц и дорог.

Помню свое недельное пребывание в Дубровно вместе с работниками идеологических отделов ЦК В.В.Болтачем и А.А.Жуком, проживание в неуютной одноэтажной деревянной гостинице с печным отоплением и «удобствами» на улице. Все дни в лютые морозы мы колесили по заснеженным дорогам, ведущим к отрезку «олимпийки», который пролегает по территории района.  Детально разбирались с положения дел на местах. А поздним  вечером  сходились в райком партии и с местным начальством подводили итоги наших поездок.  

Позже выяснилось, что меня преднамеренно включили в эту «цековскую» группу. Это была очередная проверка моего «делового  потенциала». После возвращения из Дубровно меня пригласили в отдел пропаганды и агитации ЦК КПБ. Заместитель заведующего отделом В.А.Каленчиц без всякого вступления объявил причину вызова – мне предлагается должность инструктора отдела. 

Долго не раздумывая, я решительно отказался от этого предложения. Мотивировал тем, что мне надо завершить учебу в партшколе – оставалось всего полгода. Переход на работу в ЦК потребует перевода на заочное отделение, а это удлинит мою учебу на полтора года. Про себя думал и о сложностях, которые могут на меня свалиться с учетом учебы в институте – стану «дважды» заочником. 

Для продолжения беседы Каленчиц привел меня к заведующему отделом С.Е.Павлову. Узнав причину моего несогласия, Савелий Ефимович тут же позвонил ректору партшколы. Долго обсуждал с ним возможные варианты моего перевода на работу в ЦК. Наконец, договорились о приеме в отдел при одновременном сохранении меня в списках стационара на оставшееся время учебы в партшколе. Павлов пообещал мне льготные условия на новой должности для завершения учебы.

Начались мои «хождения по мукам» – собеседования в кабинетах, согласования с высоким руководством, утверждение в должности Секретариатом ЦК. Со второй декады января восьмидесятого приступил к работе в аппарате ЦК, оставаясь слушателем стационара в партшколе и студентом-заочником в институте…

Работа в Центральном Комитете – «штабе» республиканской партийной организации была совершенно не похожей на все мои предыдущие партийные должности. Раньше я непосредственно занимался организацией людей на реальные практические дела. Сразу были видны плоды твоих усилий – успехи или провалы.  

А здесь, в ЦК, все было по-другому. Работник аппарата был связан преимущественно с анализом деятельности других партийных кадров. Приходилось участвовать в узкоцелевых и  комплексных проверках положения дел на местах. На их основе готовились соответствующие справки и проекты постановлений, другие документы, содержавшие выводы и оценки деятельности партийных органов и кадров, конкретные предложения по совершенствованию партийно-политической работы в изучаемом регионе, а нередко – и во всей республике. Много времени отнимала подготовка разного рода докладов, публичных выступлений и речей руководителей ЦК,  аналитических публикаций для партийной прессы. Как правило, подобные материалы готовились отделами ЦК «вскладчину» – их «заготовки», вставки и отдельные фрагменты передавались специально образованной сводной группе, которая составляла общий документ.

Особенно трудно было в первый год моей работы в ЦК. Не раз повторялась такая ситуация: я занимаюсь подготовкой очередного документа – раздается телефонный звонок. Из партшколы звонит староста группы Андрей Рудич:

– Николай, уже зашел на экзамен последний из группы. Быстрее приходи.

Спешу на экзамен. Сдаю его и бегом назад, на рабочее место, продолжаю готовить документ к установленному сроку. С очередными сессиями и экзаменами в «нархозе» было еще сложнее. Тем не менее, все-таки осилил оба вуза, а партшколу закончил с «красным дипломом».

В аппарате ЦК проработал одиннадцать лет. Был инструктором, заведующим сектором, заместителем заведующего отделом, заведующим отделом. За это время сменилось пять первых секретарей ЦК  – фактически первых руководителей республики. Трагически погибшего П.М.Машерова сменил Т.Я.Киселев. Через два года его, умершего от неизлечимой болезни, заменил Н.Н.Слюньков. Через четыре года в связи с переводом Н.Н.Слюнькова в Москву «первым» избрали Е.Е.Соколова. А еще через четыре года  на тридцать первом съезде Компартии Белоруссии   был избран последний ее руководитель А.А.Малофеев. Он возглавил ЦК в самый трудный период истории республиканской парторганизации, который закончился приостановкой ее деятельности. Вместе с этим закончилась и моя партийная карьера. Но об этом позже…        

Восьмидесятый год, с которого я начал свою работу в Центральном Комитете, запомнился открытием в Минске  памятников К.Марксу и В.И.Ленину.

Инициатива увековечения памяти основоположников коммунистической идеологии в столице республики, по утверждению секретаря ЦК А.Т.Кузьмина, принадлежала лично П.М.Машерову. Было решено установить памятники вождям мирового пролетариата перед главным входом  в здание ЦК. Изготовление скульптур поручили выдающемуся белорусскому скульптору,  народному художнику СССР  Заиру Исааковичу Азгуру. В своей мастерской знаменитый мастер портрета изготовил бюсты вождей и представил их на утверждение государственной комиссии. Потом многие февральские дни мы наблюдали, как с раннего утра и до позднего вечера Азгур с неистовым усердием вместе с архитекторами и строителями занимался установкой памятников.

Их открытие состоялось мартовским солнечным днем в присутствии многотысячного собрания минчан и гостей столицы. Запомнилось яркое, пафосно-возвышенное   выступление П.М.Машерова на митинге. После него держали речи З.И.Азгур, П.У.Бровка и другие. В конце митинга состоялось торжественное снятие покрывал со скульптур.

Открывшиеся нашему взору памятники Марксу и Ленину гармонично вписались в архитектуру здания и окружающую городскую среду. Они придавали особую политическую строгость и торжественность площади перед главным партийным зданием. Создавалось впечатление, что стояли они здесь вечно.

Памятники К.Марксу и В.И.Ленину перед зданием ЦК КПБ. 1980 г.

К сожалению, судьба их оказалась недолгой.  В конце  девяносто первого – в «разгул демократии» – по устному распоряжению новоявленного руководителя Верховного Совета республики С.С.Шушкевича они были ночью злодейски демонтированы и вывезены за город. А образовавшиеся земляные квадраты еще долго пустовали. Потом их засеяли газонной травой.  

Вспоминаю об этом с душевным волнением и  негодованием. Порочная традиция сноса памятников истории и культуры сохраняется с давнего времени. Снести, сжечь, взорвать, уничтожить – по отношению к культурному наследию человечества – такие призывы раздавались в разные времена: и в темные периоды цивилизации, и в годы правления тоталитарных режимов, и в дни «демократического» беспредела.

Всем известна история Германии двадцатого века – взорванные памятники, костры из книг, факельные шествия поборников “исключительно национальных ценностей”.

В бурные годы «перестройки» и в СССР возникли многочисленные посягательства на исторические памятники советского времени.  Ночью 23 августа девяносто первого под оголтелые выкрики толпы на Лубянской площади в Москве был демонтирован памятник Дзержинскому. Его перевезли и бросили рядом с новым зданием Третьяковской галереи.

В прибалтийских республиках и бывших странах социалистического содружества разрушали и оскверняли памятники героям Великой Отечественной войны. Такая обстановка сохраняется здесь и поныне.

После распада СССР прокатилась волна разрушений и осквернений памятников на Украине. Как «символы тоталитарного режима» разрушены и снесены многие памятники в западных и центральных областях республики.  В 2014 году был варварски  разрушен памятник Ленину в Киеве. Величественный монумент из красного полированного гранита и карельского кварцита, созданный скульптором Сергеем Меркуровым еще в 1939 году,  успел побывать в советском павильоне на Всемирной выставке в Нью-Йорке, и в 1946 году был  установлен в столице Украины. По обоим бокам постамента были высечены ленинские слова: «При едином действии пролетариев великорусских и украинских свободная Украина возможна, без такого единения о ней не может быть и речи»; «Никогда не победят того народа, в котором рабочие и крестьяне в большинстве своем узнали, почувствовали и увидели, что они отстаивают свою, Советскую власть – власть трудящихся, что отстаивают то дело, победа которого им и их детям обеспечит возможность пользоваться всеми благами культуры, всеми созданиями человеческого труда». Ни ответственность за сохранение исторической памяти, ни здравый смысл не остановили вандалов.

 Во время оккупации Ирака войсками США в апреле 2003 года был снесен памятник Саддаму Хусейну на центральной площади Багдада. Этот варварский акт положил начало уничтожению многих других исторических реликвий в этой стране. В последнее время подверглись уничтожению и расхищению ценнейшие экспонаты музея города Мосула, являвшиеся наследием древнейших цивилизаций Междуречья. Террористы «Исламского государства» кувалдами и отбойными молотками уничтожили в этом музее бесценные шедевры вавилонского и ассирийского искусства.

Давно известно, что угнетение и подавление никогда не приводили к расцвету национального духа. Гонения на инакомыслящих и «еретиков» всегда кончались общим поражением гуманистических ценностей и культур народов.

Памятники, как известно, несут в себе общезначимую информацию из истории человечества. Они посвящены или  личностям, имеющим всемирную известность, или уникальным событиям мировой истории, или выполнены мастерами, имеющими мировую славу художников и скульпторов. Бережное их сохранение является священной обязанностью всех поколений нашей цивилизации.

Припоминаю, в 2000 году на ратушной площади в югославском городе Суботица мне довелось увидеть памятники-антиподы, установленные в девятнадцатом веке в разные исторические периоды: один – в память о борцах, сражавшихся за присоединение Воеводины к Венгрии, а другой – героям, отвоевавших у венгров эту исконно югославскую землю. В моей душе возликовали чувства восторга, уважения и гордости за наших братьев-славян. Никто здесь не посягнул на эти памятники. Они и поныне бережно сохраняются как значимые символы истории страны.

Какой поучительный пример для мирового сообщества!

Свои знания и опыт я пополнял и обновлял на различных курсах, семинарах, конференциях, постоянной работой над собой. Расширению кругозора способствовали и мои поездки по городам и районам области,  республики,  встречи с опытными организаторами идеологической работы, лекторами и пропагандистами, талантливыми руководителями и специалистами.  Случались и мои поездки в другие союзные республики, в некоторые зарубежные страны. 

Никогда не забуду встречи весной семидесят первого  на республиканском семинаре в Минске с председателем колхоза из Чечерского района. Время выветрило из памяти его фамилию, а вот как звать – хорошо помню. Иван Михайлович мне показался удивительным, интересным человеком, всесторонне образованным, мудрым, очень наблюдательным, задушевным собеседником. На том семинаре он присутствовал в качестве ректора народного университета сельскохозяйственных знаний, который действовал в их колхозе. А вообще он был не только председателем передового колхоза в районе, но и депутатом областного Совета, членом бюро райкома партии.

В гостиничном номере Иван Михайлович поведал мне историю, которая и сейчас остается в памяти. «Однажды меня вызвал к себе первый секретарь Чечерского райкома партии Григорий Федорович Альхов, – рассказывал Иван Михайлович. – Он сообщил, что в район с визитом прибывает американский фермер-миллионер, родственники которого живут в нашем колхозе.

– Похоже, на старости лет этот «американишка» затосковал по родной земле, – начал издалека Альхов. – Хочу попросить тебя, Иван Михайлович, взять гостя под свою опеку. Постарайся окружить его заботой и вниманием.  Надеюсь, ты понимаешь, как важно, чтобы у него остались приятные впечатления от встречи с нашим районом и своей бывшей родиной. Потом, он же капиталист, эксплуататор, может среди наших людей и провокационные мысли и слухи распускать. Кто ему даст отпор? Понял свою задачу?

Распрощавшись с Альховым, я сразу же заехал к родственникам «миллионера». Расспросил, когда и почему их родич оказался за границей, какие контакты они с ним поддерживают, что о нем думают. Заодно проверил условия, в которых ему доведется гостевать. В день приезда лично встретил «миллионера» в аэропорту. Даже с переводчиком. Но тот не понадобился – американец неплохо говорил по-русски. Это был седовласый пожилой мужчина высокого роста, стройный, подтянутый, представительного вида.

Провез я забугорного гостя по маршруту, который пролегал мимо колхозных посевов, животноводческих ферм, через все наши деревни. Хотелось показать ему хотя бы издали условия, в которых живут и трудятся наши люди. По дороге мой подопечный бесперестанно крутил головой, охал, разводил руками, открывал рот, порываясь что-то спросить или сказать. Потом замолкал, на его лице не исчезали удивление и восторг.

Встреча фермера с родственниками была теплой и радушной – со слезами, объятиями и роскошным застольем. Хозяева крепко постарались – стол ломился от яств и напитков. Собралось много народу – и своих, и чужих.  Всем хотелось увидеть «живого американца», послушать, как они там «за бугром»  живут, что  о нас думают.

Мы с гостем сидели за столом рядом, изредка вполголоса обмениваясь репликами. «Миллионер» восторгался произошедшими переменами на белорусской земле, так пострадавшей в минувшую войну. Представлял себе, что мы еще живем в землянках, не преодолели военной разрухи. А увидел совсем иное. Шепотом стыдливо сообщил, что привез издому две больших упаковки «секон-хенда» и стесняется их предложить своим родственникам, чтобы не быть осмеянным. Говорил, что он человек не бедный, но расходы на такое застолье себе не позволил бы.

После продолжительного «пиршества» мы расставались после полуночи. Я предложил гостю пополудни встретиться в колхозной конторе. Он попросил перенести встречу: «Хочется с дороги отдохнуть, побывать у родственников и знакомых, понаблюдать за жизнью людей».

Всю неделю я встречал гостя в разное время и в разных обстоятельствах. То он с любопытством наблюдах за работой на ферме, то интересовался заготовкой кормов, то молчаливо сидел в уголке на утреннем наряде. И везде что-то помечал в своей записной книжке. Однажды зашел в бухгалтерию и о чем-то долго расспрашивал наших специалистов. Позже я уточнил, о чем  спрашивал. Говорили: о действующих нормах выработки и расценках по оплате труда, о производственных расходах и получаемой прибыли.

С умилением и восторгом, со слезами на глазах наш гость рукоплескал участникам первомайского концерта художественной самодеятельности в колхозном Доме культуры. Дни его гостевания пролетели быстро, пришло время отъезда. Накануне он зашел ко мне в кабинет и, обратившись со словами «господин фермер», пригласил на прием, который он устраивает в мою честь по случаю убытия.

Посоветовавшись с Альховым и получив его одобрение, я отправился на прием американца – «давать отпор», если понадобится. Столы, как прежде, ломились от угощений. Снова было полно народу. «Миллионер» усадил меня рядом с собой.  С волнением, растроганно открывал наше застолье. Долго говорил о своих впечатлениях от увиденного и услышанного. Благодарил родственников за оказанное внимание и радушный прием. Изумлялся и восторгался тем, как изменилась их жизнь, какая она у них спокойная, размеренная, без забот и тревог за завтрашний день.

– За вас обо всем думает и заботится ваше государство и ваш господин фермер, – заканчивал свою речь американец, поворачиваясь в мою сторону. – И это  у вас называется социализмом. Какой же замечательный у вас строй – социализм! Какой заботливый у вас господин фермер!

Гость предложил тост за социализм и за «господина фермера». Все дружно выпили. Я был шокирован и смущен словами американца. Хотел высказаться в ответ. Но он меня остановил и продолжил свою речь. Говорил, что все дни своего пребывания пристально наблюдал, как трудятся люди. Замечал, что не все работают добросовестно, нередко нарушают дисциплину, чем наносят ущерб производству и «господину фермеру». Неожиданно для всех достал свою записную книжку  и, заглядывая в нее, стал перечислять конкретные факты «безобразий», обращаясь к их виновникам. Называл и  суммы ущерба, рассчитанные им по тарифам и расценкам, которые ему удалось узнать в бухгалтерии.

Я обвел взглядом присутствующих. За столом была гробовая тишина. Все опустили головы и молчали. Названные виновники краснели, бледнели, ерзали на стульях, собираясь оправдаться. Я внутренне радовался такому повороту разговора. Так хотелось всем сказать: «А я вам разве не то же самое говорил?»

А наш гость уже провозглашал тост:

– Снова приглашаю всех вас поднять бокалы за социализм с его величайшими преимуществами, которые позволяют ему выстоять и двигаться вперед, не смотря на такие безобразия, которые я видел у вас!»  

Американец сделал паузу, пока все дружно выпили, и добавил:

– Из-за подобных безобразий я бы давно разорился.

«Миллионер» уселся на свое место. Все наперебой стали оправдываться перед гостем и мною за свое поведение, обещали впредь не допускать ничего подобного.

Вскоре американский фермер уехал. А я еще долго в подходящих случаях напоминал своим колхозникам о его визите, критике наших «безобразий» и его оценках преимуществ социализма. И не поверите, Николай Васильевич, зачастую на людей это сильно действовало. Так, американский миллионер надолго стал в нашем колхозе лучшим агитатором и пропагандистом, моим негласным помощником в укреплении порядка и дисциплины».

Иван Михайлович замолчал. Я поблагодарил его за удивительный рассказ. А сам подумал: как много еще нам надо работать, чтобы наши люди по-достоинству ценили свою страну и ее политическую систему, смотрели на себя и свою жизнь вот так, как этот американский фермер.

Позже я не раз пересказывал эту удивительную историю, приводил ее в качестве весомого аргумента в своих публичных выступлениях. В восемьдесят восьмом сам оказался за рубежом – выежал в Аргентину и Бразилию. У меня появилась возможность воочию убедиться, как живут люди «за бугром».

Уже само время нашей поездки было необычным. Мы вылетели из Москвы весной, прибыли в Аргентину поздней осенью, переехали в Бразилию зимой и вернулись домой в середине лета – менее чем за месяц преодолели все четыре поры года. Наш перелет из Москвы в Буэнос-Айрес на четырёхмоторном широкофюзеляжном пассажирском самолете ИЛ-86  длился двадцать пять часов с посадками для дозаправки в аэропорте Алжира, на острове Сал (Острова Зеленого Мыса) и бразильском Салвадоре. Раньше мне не доводилось совершать такие длительные перелеты.

В составе нашей делегации были представители  государственных органов, общественных организаций, руководители предприятий и хозяйств, работники культуры и искусства трех союзных республик – Российской Федерации, Украины и Белоруссии. Возглавлял делегацию   народный артист СССР, главный режиссёр Малого театра Влади́мир Алексе́евич Андре́ев.

Наша делегация снаряжалась в такую далекую поездку Советским обществом по культурным связям с соотечественниками за рубежом – обществом «Родина». Перед нами ставилась задача – расшить контакты, углубить взаимодействие со славянской диаспорой на латиноамериканском континенте.

В Аргентине и Бразилии самые многочисленные славянские колонии. Они насчитывают, по неофициальным данным, около одного миллиона человек. Ядром в них  являются русские, украинцы и белорусы – представители старших поколений различных «волн» эмиграции и их потомки. Все они отождествляют себя в этнокультурном смысле с Россией, русским народом. Большинство не владеют родным языком, имеют довольно архаичное представление о культуре и традициях страны своего происхождения.

Славянские колонии имеют свои общественно-культурные формирования. В Аргентине, например, – это  объединения белой эмиграции, Федерация клубов бывших советских граждан, культурный и спортивный клуб «Восток», Русский клуб в городе Обера.

Федерация славянских клубов в Буэнос-Айресе в то время даже издавала на русском языке свою газету «Наша страна». До распада СССР поддерживала постоянные связи с обществом «Родина». Сейчас Федерация переживает острый кризис, вызванный отходом части украинских объединений,  переориентировавшихся на сотрудничество с «Просвитой» – «крышевой» организацией националистически настроенной украинской эмиграции.

Во время поездки мы встречались в Буэнос-Айресе с активистами и членами культурных и спортивных клубов  «Александр Пушкин», «Максим Горький», культурного общества «Николай Островский»,  белорусско-русско-украинского сообщества «Виссарион Белинский». В ходе встреч нам приходилось рассказывать о жизни в СССР и союзных республиках, отвечать на многочисленные вопросы,  выслушивать рассказы соотечественников о своей жизни и проблемах.

Каждый раз наши встречи заканчивались концертами творческой группы нашей делегации, которые вел наш руководитель В.А.Андреев. На некоторых встречах славянские клубы демонстрировали нашей делегации свою работу, спортивные и культурные достижения, организовывали выступления  самодеятельных коллективов.

Помню, на встрече в клубе «Александр Пушкин» я услышал знакомую песню на испанском языке в исполнении местного квартета. Мелодия знакомая, а слова непонятные. Еле узнал в ней «Малиновку» белорусского композитора Э.Ханка. Оказывается, и сюда эта замечательная песня пробила себе дорогу!

В один из первых вечеров в Буэнос-Айресе  нас пригласили в ресторан-шоу «Аргентинское танго». Танго – это лицо Аргентины, её неотъемлемая часть, точно так же как балалайка для России. И так же, как русские сегодня – не фанаты балалайки, так аргентинцы – не фанаты танго. Они к нему равнодушны или даже, пожалуй, относятся с лёгким презрением и брезгливостью. Если смотреть правде в глаза: аргентинское танго – это продукт для туристов, и страна им здорово торгует.

Мы побывали в столичном парке Трес-де-Фебреро в районе Палермо. Здесь в декабре 1971 года по инициативе украинской диаспоры был открыт памятник Тарасу Шевченко. Открытие было посвящено 75-летию прибытия в страну первых иммигрантов из Галиции. Памятник представлен в виде трехметровой статуи  и  отдельного аллегорического рельефа, изображающего борцов за свободу Украины. На постаменте высечены слова на испанском языке:

          Встане Україна
                    І розвіє тьму неволі,
                    Світ правди засвітить
                    І помоляться на волі
                    Невольничі діти.

Эти заключительные строки стихотворения «Могила Богданова», написанного поэтом в феврале 1861 года,  взяты националистической эмиграцией для памятника с явным умыслом. Они воспринимались нами со зловещим подтекстом. С учетом последних событий в Украине они и сегодня напоминают мне об этом.

Закончилась наша поездка в Аргентину посещением провинции Мисионес, которая находится в северо-восточной части страны, в Аргентинской Месопотамии, на границе с Парагваем и Бразилией. Большинство жителей Мисионес – потомки иммигрантов: немцы, испанцы, итальянцы, поляки, русские, украинцы, беларусы. Это самая зелёная провинция Аргентины, покрытая хвойными и эвкалиптовыми лесами, перемешанными с более низкими деревьями и кустарниками, названий которых не счесть. Для нас она выглядела как настоящий сад. Из-за благоприятного климата  развитие растений не прекращается здесь в течение всего года. Ещё одна особенность провинции – земля здесь красного, «марсианского» цвета.

В провинции Мисионес мы посетили город Обера. На вид – это большая деревня, даже тротуары не везде есть. Население Обера – около пятидесяти тысяч человек, смешанное. В городе много славянских названий: вывески на магазинах, наименования улиц и площадей говорят о том, что здесь живут русские, белорусы, украинцы, поляки. В городском «Парке эмигрантов» отведена специальная территория для строительства этнокультурных центров, домов с типичным архитектурным стилем той или иной страны. Здесь размещалось тогда четырнадцать христианских общин со своими офисами и жильем.

Большой интерес для нас представлял Русский клуб Обера. Этнический состав клуба пестрый – украинцы, белорусы, поляки, русские. Большая часть их – потомки “трудовой” эмиграции конца XIX – начала XX века. У клуба есть свое помещение, свои источники финансирования. Для проведения культурных мероприятий финансовую поддержку клубу оказывает муниципалитет, в руководстве которого немало славян.

Мы встречались с мэром города. Он подчеркнул, что сохранение этнического консенсуса, недопущение национальных конфликтов является одной из важных задач муниципалитета. Мэрия стремится к развитию контактов со странами, этнические потомки которых проживают в городе. Спустя шесть лет после нашей поездки,  белорусский город Молодечно и аргентинский – Обера стали городами- побратимами.

Вокруг  Обера многочисленные чайные плантации. В самом городе мы посетили фабрику по переработки чайного листа. Мне, честно говоря, мисионский чай особо не понравился. По просьбе членов делегации, представлявших Белоруссию, нас привезли в гости к местному фермеру-чаеводу. Через переводчика мы долго беседовали с ним и членами семьи. Рассказывали о себе, расспрашивали их о жизни и проблемах. Фермер поведал нам, что еще двухлетним ребенком отец привез его вместе с семьей в 1929 году в этот далекий край. Родом они из Барановичского района. Семья рассчитывала поселиться в  США, а оказалась в Аргентине.

Фермер вспоминал, что вначале они жили на деревьях, спасаясь от хищников. Рубили лес, освобождали землю от деревьев, строили жилье. Его отцу удалось расчистить стагектарную площадь. На этой земле и работают поколения их семьи всю жизнь, занимаются чаеводством. Ему самому по наследству от отца досталось 25 гектаров, которые он завещает своему младшему сыну. Другие его дети давно переехали в город, на отцовской земле работать не хотят.

Мы видели скромный домик нашего соотечественника. Его хозяин показал нам свою почвообрабатывающую технику. Долго и безуспешно пытался запустить чаесборочную машину 1932 года выпуска, которая осталась от отца. И фермер, и его жена-украинка, и их шестнадцатилетний сын были явно чем-то озабочены, время от времени о чем-то громко спорили между собой. Переводчик пояснял, что их тревоги связаны с текущим резким снижением рыночных цен на их чайную продукцию. Меня удивило, что, не смотря на прохладный воздух, на ногах у них были летние резиновые тапочки. Волосы, одежда и руки их были пропитаны красной землей.

В госях у аргентинского фермера-чаевода. Обера, 1988 г.

В конце мы долго и тепло прощались. Фермер спросил меня: «Скажите, как вам показалась наша жизнь?»  Я засмущался с ответом: сказать правду не решался – можно обидеть хозяев. Пришлось ответить уклончиво: «Вы очень интересно живете». Заметив на лице моего собеседника подозрение в моей неискренности, я тут же поспешил задать ему встречный вопрос: «А вот вы сами в прошлом году были в Белоруссии и на Украине. Как вам показалась наша жизнь?» Хозяин заулыбался и восторженно сказал: «Я завидую вам. Вы хорошо живете. Жизнь у вас очень спокойная».

Я был удивлен ответом и на обратном пути в самолете долго над ним размышлял. Какая же она спокойная – наша сегодняшняя жизнь: идет шумная «перестройка», на улицах и площадях бесконечные манифестации и митинги, доходящие иной раз до потасовок. Разве можно назвать такую жизнь спокойной?

После долгих раздумий решил: нашего аргентинского соотечественника, так же как и американского миллионера в Чечерском районе, поразили спокойствие и вера наших людей в завтрашний день, в свое государство, которое о них всегда позаботится. Видимо, это больше всего им бросалось в глаза. А мы сами это имеем, его не замечаем и по-достоинству не ценим.  

Спустя четверть века, когда не стало нашей великой страны, когда все мы лишились уверенности в нашем будущем, утратили веру в свое государство и его неусыпную заботу о нас – то есть, лишились всего того, что называется социальным оптимизмом, может, теперь мы, наконец,  сполна осознаем, что мы потеряли?..

Свою семью из Ельска я перевез в Минск в субботу, 31 мая восьмидесятого. Сразу же, как только закончился учебный год  у жены-учительницы и сына-школьника. Квартиру нам еще не выделили. Пришлось вчетвером разместиться за городом в ведомственном пансионате, в маленькой однокомнатной квартирке.

Большинство работников аппарата ЦК в летний период перебирались сюда, в пансионат, семьями и из этого чудного природного уголка ежедневно ездили на работу. Здесь  все были на виду друг у друга. После работы и в выходные дни «копошились» на огородных участках. На местных водоемах занимались рыбалкой, плаванием. На спортивной площадке по выходным разгорались футбольные, баскетбольные и волейбольные баталии. Словом,  люди тесно общались между собой. И мне, и жене это помогало быстрее знакомиться с коллегами и их семьями, повседневно ощущать товарищескую теплоту и взаимную поддержку.

Долгое время занимался переводом жены на работу из райцентра в столицу республики,  определением старшего сына в школу и младшего – в детсад. Все осложнялось отсутствием у нас постоянного жилья, неопределенностью сроков его получения и места расположения в городской черте. Наконец,  к началу сентября нам временно выделили служебную квартиру на улице Карла Маркса. Тамара оформилась учительницей в средней школе №10, в нее  определили и Володю-семиклассника. Теперь они утром вместе дружно шагали через центральный городской детский парк  в свою школу. А я по пути на работу заводил младшего Алешу в ближайший детсад. В феврале восемьдесят первого переехали на постоянное жительство в свою новую квартиру на улице Пулихова. Жизнь нашей семьи стала налаживаться и здесь, в этом  большом, чистом и красивом городе…

Субботним вечером  4 октября восьмидесятого я возвратился из командировки в Минск. Забежал в здание ЦК, оставил на рабочем месте привезенные с собой документы. В отделе ни с кем  не встретился – был выходной и время позднее. Во всем здании было необычно тихо, редкие встречные были молчаливыми, с мрачными лицами. Я не придал этому значения.

Дома Тамара встретила меня неожиданным вопросом:

– Что случилось с Машеровым?

 Я недоуменно пожал плечами:

– А что с ним может случиться? Ничего не случилось.

– А-а, так ты ничего не знаешь. Говорят, его машина попала в аварию.  

У меня мурашки пробежали по спине. Сразу вспомнилась необычная обстановка в здании ЦК. Тут же позвонил в приемную ответственному дежурному. Телефон все время был занят. Мои многочисленные попытки дозвониться до своих коллег домой  тоже оказались безрезультатными. Решил – завтра все узнаю на работе.  Ранним воскресным утром  спешил в ЦК. Там и услышал все подробности трагедии, случившейся  на дороге, которая ведет в Смолевичи. Все мы были ошеломлены, не могли поверить, что с нами нет больше Петра Мироновича Машерова. 

В Центральный Комитет Компартии Белоруссии посыпались сотни посланий, писем и телеграмм с соболезнованиями – из Москвы, из союзных республик, от зарубежных государств и правительств,  от общественных деятелей и простых граждан. В отдельных письмах выражалось недоумение, неверие в смерть лидера республики. Некоторые требовали разъяснений и подробной информации. В нашем отделе была образована специальная группа работников, которая перед похоронами и долгое время после их принимала послания с соболезнованиями, готовила ответы.

Два дня многотысячные колонны минчан и приезжих с разных концов страны «текли» к Дому Правительства, где был установлен гроб с телом П.М.Машерова. Милицейским подразделениям столицы с большим трудом удавалось регулировать потоки, обеспечивать безопасность движения колонн.

Все мы были удивлены тем, что на похоронах кандидата в члены Политбюро ЦК КПСС, первого секретаря ЦК КПБ не было ни высоких московских представителей, ни руководителей компартий союзных республик. Говорили, что из-за существовавших разногласий с Машеровым Брежнев «не рекомендовал» партийным лидерам республик участвовать в его похоронах. Может, это было и не так. Но их отсутствие плодило и подкрепляло подобные слухи.

Во вторник, 7 октября, во второй половине дня длинная траурная процессия направилась от Дома Правительства к Площади Победы, а от нее – к Восточному кладбищу. Вместе с другими работниками аппарата ЦК шел и я в этой колонне. Втроем мы несли огромный и тяжеленный траурный венок из сырого лавра от Центрального Комитета Компартии Азербайджана.   

Шел сильный дождь. На всем протяжении Ленинского проспекта с двух сторон  стояли тысячи людей с печальными мокрыми лицами и непокрытыми головами, провожая в последний путь  выдающегося партийного и государственного деятеля Белоруссии. Никто не собирал, не организовывал эти огромные массы людей. Они пришли сами, по воле своего сердца. Это было ярким свидетельством всенародной любви к Петру Мироновичу Машерову – подлинному политическому лидеру нашей республики …

Внеочередной Пленум Центрального Комитета Компартии Белоруссии состоялся через неделю после похорон П.М.Машерова. На нем первым секретарем ЦК был избран Тихон Яковлевич Киселев. Его вернули в республику из Москвы, где он работал в «косыгинском» правительстве заместителем Председателя Совета Министров СССР. Перед ним на этой высокой союзной должности в Москве тоже был белорусский представитель – Кирилл Трофимович Мазуров, которого «по состоянию здоровья» отправили на пенсию.

С приходом Т.Я.Киселева стал заметно меняться стиль работы аппарата ЦК, многих звеньев управления республики. Киселев деликатно,   но  настойчиво  вел  «войну»  против  заумности, книжности, искусственной красивости, то есть  против всего того, чем каждый из нас в какой-то мере грешил. От партийных, советских и хозяйственных кадров требовались конкретность и результативность в работе, уважительное и заботливое отношение к людям, решительное избавление от бюрократизма, многочисленных  бесплодных совещаний. Пожалуй, эти перемены были вызваны,  прежде всего, отношением к делу самого Киселева, его характером, его личным стилем работы.  

В январе восемьдесят второго в докладе на пленуме ЦК КПБ Т.Я.Киселев уделил значительное место вопросам  совершенствования стиля и методов работы руководящих кадров республики. Накануне пленума Киселев лично тщательно проверял все факты и примеры, содержавшие критику в проекте доклада. Выяснял, от кого они поступили, у «первоисточников»  уточнял, насколько они достоверны и объективны. Для этого приглашал к себе работников аппарата, расспрашивал их, на каком основании сделаны ими выводы и заключения, уточнял многие детали из практики  работы кадров, которых он намеревался критиковать с трибуны пленума. Этим старательно и скрупулезно выверял всю глубину, взвешенность и справедливость каждой критической оценки.

Неожиданно и я был приглашен для такой беседы к Киселеву. «Первый» интересовался поступившими от меня в доклад материалами о серьезных изъянах в стиле и методах работы Житковичского райкома партии и директора спецхоза «Ленино» Горецкого района М.В.Сероусова. Требовал обосновать свои выводы и оценки конкретными аргументами и фактами. Расспрашивал о реакции местных кадров на результаты проведенной мной проверки. Мне пришлось подробно рассказывать обо всем этом, сознавая свою ответственность за возможные последствия партийной критики на таком высоком уровне.

Вскоре после пленума ЦК первый секретарь Житковичского райкома партии В.А.Бондарев и директор спецхоза «Ленино» М.В.Сероусов были освобождены от занимаемых должностей. У нас, работников партийного аппарата, вызывала  восхищение подобная забота первого секретаря ЦК о справедливости, объективности и действенности критики. В этом было еще одно яркое подтверждение нашего представления о Т.Я.Киселеве как  о талантливом руководителе, яркой, харизматичной  личности.

Чуть более двух лет Т.Я.Киселев был руководителем  Белорусской республиканской партийной  организации. В ноябре восемьдесят второго, стоя у гроба Генерального секретаря ЦК КПСС Ю.В. Андропова, он  сам корчился от боли, вызванной смертельной болезнью, занеся за спину правую руку.  В такой позе он и был запечатлен на фотографии в газете «Правда».

Помню, в декабре восемьдесят второго проходило общее собрание коммунистов аппарата ЦК КПБ. Тихон Яковлевич сидел в президиуме собрания и выглядел почти неузнаваемым. Это была наша последняя встреча с ним. 11 января восемьдесят третьего его не стало…    

На должность первого секретаря ЦК КПБ вновь прислали из Москвы белорусского представителя Николая Никитовича Слюнькова, работавшего почти десять лет заместителем председателя Госплана СССР.  В нашей республике он раньше был генеральным директором Минского производственного тракторного объединения, а затем первым секретарем Минского горкома партии. 13  января восемьдесят третьего его избрали первым секретарем ЦК Компартии Белоруссии.

Слюньков оказался энергичным и требовательным руководителем, активно вторгавшимся в экономические проблемы республики. За приверженность к хозяйственным методам руководства его в  нашем аппарате прозвали «директором ЦК». На  самом деле, Николай Никитович мало внимания отводил политической стороне своей работы, больше занимался конкретными экономическими проблемами.

Вспоминается случай, характеризующий  стиль его работы.  На заседании Секретариата ЦК меня утверждали в должности заведующего сектором отдела пропаганды и агитации. Слюньков неожиданно спросил меня: «Чем Вы конкретно занимаетесь в настоящее время?» Я стал объяснять, что наш сектор и я лично в экспериментальном порядке отрабатываем новую систему организации идеологической, массово-политической работы в трудовом коллективе на примере первичных партийных организаций Несвижского района. Последовали еще вопросы: в чем суть этой системы, как она может повлиять на результаты экономики. Я попытался лаконично ответить на эти вопросы. Но «первый» не слушал моих ответов, перебивал меня новыми вопросами, требующими оценки реального экономического эффекта проводимой работы. 

Мне на помощь поспешил секретарь ЦК по идеологии А.Т.Кузьмин. Он хорошо знал о проводимом нами эксперименте и поддерживал наши начинания. Завязался шумный спор между секретарями ЦК по проблемам результативности идеологической работы. Слюньков горячо доказывал, что всякая политическая деятельность в трудовом коллективе, в конце концов, должна давать реальный экономический эффект. Иначе, по его мнению, ее не стоит проводить. 

Спор продолжался долго. Наконец, меня утвердили в должности заведующего сектором. Но Слюньков  предложил мне в согласованное с его помощником время придти и подробно рассказать ему о нашем эксперименте. Я долго и серьезно готовился к встрече, советовался  с коллегами, секретарем ЦК Кузьминым. С нетерпением и тревогой ждал вызова к «первому». Он последовал через месяц. Я прихватил с собой некоторые схемы, таблицы, другие материалы, наглядно раскрывающие суть  эксперимента, показывающие, как он помогает преодолевать существующие острые проблемы в организации массово-политической работы в трудовых коллективах.  

Примостившись у приставного столика, начал подробно рассказывать Слюнькову, чем занимается наш сектор. Но уже с первых моих слов заметил на его лице полное непонимание предмета обсуждения, равнодушие к теме разговора, нетерпеливое желание навязать другой ход беседы. Я растерялся, не знал, продолжать ли свой рассказ по заранее намеченному плану, или  подстраиваться под Николая Никитовича. Он уловил мою растерянность и перехватил инициативу. Вновь стал доказывать, что идеологическую работу надо нацеливать на практический результат в экономике, других целей и направлений в ней быть не может. Наша беседа длилась долго. Скорее, это была вовсе не беседа, а пространный монолог Николая Никитовича. Мне была отведена роль слушателя, «мотающего на ус». 

В своей книге «Жизнь и реформы» М.С.Горбачев так отзывается о Н.Н.Слюнькове: «Я делал большую ставку на этого человека, его политический и хозяйственный опыт, обширные знания, организаторские способности, самоотверженность в работе… Высоко ценил человеческие качества Слюнькова – честность, открытость, огромное трудолюбие. Пожалуй, единственная слабость – говорливость. Собственные идеи его так увлекали, что другим порой трудно было вставить слово».

Последний период  работы Н.Н.Слюнькова в качестве первого секретаря ЦК КПБ  совпал с чрезвычайно острыми экономическими, социально-политическими и морально-психологическими проблемами, возникшим в  связи с  аварией на Чернобыльской АЭС. В результате взрыва 26 апреля восемьдесят шестого на четвертом энергоблоке ЧАЭС произошел выброс в атмосферу огромного количества радиоактивных веществ. Ими были засорены огромные территории в Гомельской и Могилевской областях, а также частично в Брестской, Минской и Гродненской.

Авария на ЧАЭС явилась величайшей трагедией для нашей республики. В зоне аварии оказалась значительная часть населения Белоруссии – около 2 миллионов 100 тысяч человек. Всего воздействию подверглись более 50 районов. Экономика понесла огромные убытки. Из оборота было выведено более 20 процентов  сельхозугодий, около 15 процентов лесов. В мертвые зоны превратились брошенные деревни.

Руководство республики в  начальный период проявляло нерешительность, растерянность, невнимание к заключениям, оценкам и предложениям ученых по преодолению последствий аварии на загрязненных территориях. Фактически Слюньков действовал в рамках установок Москвы – не сеять паники, объяснять людям, что ничего страшного не произошло, не спешить с эвакуацией населения из пострадавших районов.

В восемьдесят седьмом Н.Н.Слюнькова переводят на работу в Москву  – секретарем ЦК КПСС и одновременно –заведующим экономическим отделом ЦК. Сам перевод для всех нас был неожиданным, происходил в трудное для республики время, воспринимался многими как попытка руководителя партийной организации Белоруссии избавиться от  навалившихся на него проблем.

После отъезда из Минска Слюньков подвергся острой критике в белорусской прессе. Его обвиняли в недостаточном отстаивании интересов республики в деле преодоления последствий аварии на Чернобыльской АЭС, в антипатриотизме, в том, что ради собственной карьеры он пренебрег здоровьем нации.

В начале восемьдесят восьмого Н.Н.Слюньков вылетал вместе с Председателем Союзного Правительства Н.И.Рыжковым в Армению, где случилось самое крупное в мире за последние восемьдесят лет землетрясение. Там он координировал спасательные и восстановительные работы различных ведомств. На экране телевизора в те дни мы видели Николая Никитовича за спиной Рыжкова, чаще  молчаливого, растерянного, или невпопад отвечающего на острые вопросы местного населения.

В том же году Слюньков был направлен Горбачевым в Эстонию для изучения обстановки и оказания помощи ЦК Компартии этой республики в связи с обострением националистических тенденций. С поставленной задачей, по мнению членов Политбюро,  не справился. Вернулся в Москву потрясенный: днем и ночью его пикетировали с плакатами: «Русские, убирайтесь вон!», «Долой диктат Москвы!»

Два дня подряд – 23 и 24 марта восемьдесят восьмого  Политбюро ЦК КПСС  по настоянию М. С. Горбачёва  обсуждало  статью преподавательницы Ленинградского технологического института Нины Андреевой «Не могу поступиться принципами», которая была опубликована в газете «Советская Россия» накануне, 13 марта. «В течение полутора часов мы выслушивали монолог генсека. Основной упор Горбачёв сосредотачивал на Сталине. Репрессии, репрессии, а что касается Победы в Великой Отечественной войне, то так затушевывал Великий подвиг советского народа, что вроде бы она — эта Победа пришла сама собой», — вспоминал много позже бывший тогда министром обороны Дмитрий Язов о заседании Политбюро в первый день.

Результатом обсуждения стала подготовленная секретарем ЦК КПСС А. Н. Яковлевым статья «Принципы перестройки, революционность мышления и действий», которую опубликовала «Правда» 5 апреля. В ней письмо Н.Андреевой было названо «манифестом антиперестроечных сил». А самого автора обвинили в ретроградстве и радикальном сталинизме, хотя Андреева не оправдывала репрессии, а лишь взывала к здравому смыслу и выступала против огульного поношения и однобокой оценки событий тех лет.

Характерно, что Н.Н.Слюньков на заседании Политбюро осудил эту публикацию. К тому времени в Политбюро сложились две группировки – радикальных реформаторов во главе с А.Н.Яковлевым и сторонников плавных изменений без подрыва устоев существовавшей системы (т.н. “консерваторов”), которых возглавлял Е.К.Лигачев. Н.Н.Слюньков фактически оказался в одном ряду с радикалами.

После публикации полемической статьи Н.Андреевой и «рецензии» на нее А.Н.Яковлева началась разнузданная кампания травли в средствах массовой информации «консервативных сил» в КПСС, а на деле — политических противников Горбачева. Через жернова этой циничной кампании до августа девяносто первого были пропущены многие сотни и тысячи честных партийных работников разного  ранга. Как ни горько осознавать, это происходило с молчаливого согласия большинства коммунистов, занявших позицию молчаливых созерцателей борьбы внутри партии.

В Белоруссии публикация Н.Андреевой была по-разному встречена в партийной и общественной среде – одни ее поддерживали, другие не воспринимали. В конце девяностого  в Минске по инициативе сторонников Н.Андреевой проходила  конференция Всесоюзного общества «Единство – за ленинизм и коммунистические идеалы». В соответствии со своими служебными обязанностями мне довелось оказывать содействие организаторам конференции и участвовать в ней. Было удивительным наблюдать, как некоторые должностные лица аппарата ЦК КПБ и бывшие мои коллеги, находясь в плену «демократической эйфории», негативно отнеслись к конференции и высказанным на ней политическим оценкам.   

На самом деле, участники конференции выражали  крайнюю обеспокоенность заметным отходом высшего партийного руководства КПСС от марксистско-ленинских позиций. Они во все колокола били тревогу в связи возникновением в ходе «перестройки» негативных явлений, нарастанием разрушительных тенденций в СССР. 2 апреля девяносто первого конференция завершилась в Ленинграде требованиями отставки Горбачева с поста генсека.

В начале апреля и Киевский горком, за ним Ленинградский обком, а затем и ЦК Компартии Белоруссии выступили с одинаковым требованием — о созыве чрезвычайного Пленума ЦК КПСС и отчете его руководства.

  «Ко мне на стол ложились десятки и сотни депеш от парткомов разного уровня, – пишет в своей книге «Жизнь и реформы» Горбачев, – в ультимативной форме ставивших вопрос о необходимости принятия неотложных мер для спасения социалистического строя, вплоть до введения чрезвычайного положения в стране».

22 апреля девяносто первого при обсуждении на съезде народных депутатов СССР доклада Кабинета министров о выходе экономики из кризиса премьр-министр В.С.Павлов, а за ним А.И.Лукьянов и другие парламентарии предлагали ввести чрезвычайное положение в стране в целом или в решающих секторах ее экономики. Но эти меры торпедировались Горбачевым и радикалреформаторами.

Жизнь подтвердила обоснованность тревоги людей за судьбу партии и страны, справедливость выдвигавшихся ими требований. Жаль, что их не удалось вовремя осуществить. В результате  – нет теперь ни КПСС – одной из самых массовых в мире политических партий,  ни СССР – великой и могучей страны.

От заместителя заведующего идеологическим отделом ЦК КПСС Г.А.Зюганова я узнал, что в марте восемьдесят девятого на заседании Политбюро, обсуждавшем итоги выборов народных депутатов СССР, Н.Н.Слюньков не разделял мнение тех, кто высказывал обоснованное беспокойство по поводу неудачной в целом для партии избирательной кампании. Тогда в депутаты не прошел каждый пятый секретарь партийной организации. Явно потакая Горбачеву, Слюньков сказал, что это нормальные процессы.

Что касается взглядов Слюнькова на проводившуюся в стране экономическую реформу, то за три года его работы в ЦК КПСС они претерпели серьезную эволюцию. Как объясняет Горбачев, вначале Слюньков работал в унисон с Рыжковым, занимал умеренно консервативные позиции. Это было связано и с тем, что они вместе в свое время работали в Госплане. Но затем Слюньков стал относиться к предложениям правительства критически, выступая за более радикальный вариант преобразований.

Свою роль в изменении позиции Слюнькова, по мнению Горбачева, сыграло его повседневное общение с реформаторской частью партийного руководства и учеными радикальной ориентации. Уже через год Слюньков стал высказывать на Политбюро несогласие со многими проектами и документами Совмина, выступал с альтернативными предложениями. Его отношения с Рыжковым вконец расстроились. Это и, конечно, резкое ухудшение здоровья привели его к решению об отставке за несколько месяцев до XXVIII съезда КПСС.

В своем интервью газете «Московский комсомолец» Н.Н.Слюньков так рассказывает о своей жизни в постсоветский период: «Живу в Минске, у дочери, потому что в России мне платят пенсию всего триста рублей. А в Минске дешевле жизнь. В Москву я приезжаю на два-три дня, чтобы получить на почте пенсию. О политике меня и не спрашивайте. Я ею не интересуюсь с 1990 года… Я давно никуда не хожу, ничем не интересуюсь. Не хочу я ни радостей, ни горестей. Хочу пожить, сколько мне еще отведено судьбой, и все. И пусть меня все забудут»…

В феврале восемьдесят седьмого на посту первого секретаря ЦК Компартии Белоруссии Н.Н.Слюнькова сменил Ефрем Евсеевич Соколов. Более десяти лет он был первым секретарем Брестского  обкома партии. Все эти годы строил на Брестчине  дома, дороги, гигантские животноводческие комплексы, экспериментально-показательные совхозы, активно занимался племенным животноводством. Научные термины «трансплантация эмбрионов», «селекция», «репродукция» и другие модные словечки были постоянно в лексиконе и выступлениях Соколова. Есть комплекс на 50 тысяч голов – хорошо, будет и на 100 тысяч. Весь СССР должен есть брестскую свинину. И самим брестчанам должно хватить. А если есть гигантские сельскохозяйственные предприятия, к ним должны быть проложены хорошие дороги. И люди должны жить в нормальных, удобных домах. Так часто публично рассуждал партийный руководитель Брестчины  и настойчиво добивался этих целей.

Тот факт, что сурового и малоулыбчивого Е.Е.Соколова – единственного партийного функционера наградили при Горбачёве Золотой Звездой Героя Социалистического Труда, а затем избрали и первым секретарём ЦК КПБ, на Брестчине  и в других областях Белоруссии восприняли как должное.

В республике многие оценивали Е.Е.Соколова как умелого организатора, особенно уверенно  и свободно чувствовавшего себя в сфере  сельскохозяйственного производства.  Но было явно заметно, что он испытывал большие трудности, когда дело касалось идеологии, средств массовой информации    и   культуры,   взаимоотношений   с   интеллигенцией,   новыми общественными движениями.      Он мог довольно  умело вести  диалог с  одним или несколькими  собеседниками, беседу  в узком  кругу. Но выходя  на трибуну, терял  эти качества, выглядел довольно стандартно мыслящим, лишенным ярких ораторских данных.

Е.Е.Соколов стал партийным руководителем республики в непростое время. Это был период преодоления тяжелейших последствий аварии на ЧАЭС. В это же время по всей стране развернулась «горбачевская перестройка». Происходила кардинальная ломка сформированных за десятилетия социализма научных концепций и представлений о партийном и государственном строительстве, стереотипов и традиций, сложившейся практики, форм и методов  работы.

Надо признать, что и в годы «перестройки» вплоть до распада СССР Белоруссия была самой благополучной республикой. Даже когда в конце 80-х годов в стране начался экономический кризис, промышленность и сельское хозяйство у нас развивались достаточно устойчиво. Позднее, чем в других республиках, произошло расстройство потребительского рынка.

Как новый партийный руководитель Белоруссии, Е.Е.Соколов выводил экономическое благополучие республики  из политической устойчивости. Критические настроения среди части интеллигенции расценивал как результат внешнего влияния и не имеющие почвы в самой Белоруссии.

Припоминаю, в дни нарастающего накала политической обстановки Е.Е.Соколов согласился встретиться в ЦК КПБ с группой ведущих писателей республики.  Некоторые из них к тому времени уже стали лидерами возникших «демократических» движений. Видимо, этой встречей Ефрем Евсеевич рассчитывал перековать «творцов», привлечь их на свою сторону. В привычной для себя манере  во вступительном слове на встрече он повел решительную атаку на «зарвавшихся демократов». Его выступление было встречено неодобрительным гулом, неоднократно прерывалось острыми вопросами, осуждающими репликами. Оратор растерялся, невпопад отвечал на острословия «мастеров пера».

Разговора не получилось, стороны не поняли друг друга. Некоторые участники встречи вспоминали П.М.Машерова, его деликатность и мудрость в общении с интеллигенцией. После той встречи в ЦК КПБ некоторые писатели еще более отошли на сторону «демократического» радикализма.  В июне восемьдесят восьмого в Доме кино состоялась учредительная конференция «Мартиролога Беларуси» – филиала Всесоюзного общества «Мартиролог», который возглавлявлял белорусский писатель А.Адамович.

В книге воспоминаний «Долгая дорога домой»  В.Быков рассказывает, как на этой конференции власти стаскивали лидеров оппозиции с трибуны, не давали им возможности высказаться. На самом деле в зале хозяйничала оппозиция. Она улюлюкала при любой попытке представителей власти высказать свое мнение, призвать к здравому смыслу. По указанию лидеров оппозиции люди в черных рубашках с бело-красно-белыми повязками на рукавах    заломили назад руки  работнику аппарата ЦК КПБ Р.Л.Бузуку, грубо стащили его с трибуны и вывели из зала. Зачитанная на конференции декларация «Мартиролога Беларуси» от начала до конца была выдержана в антисоциалистическом, антисталинском духе. В ней содержалось требование организовать публичный суд над И.В. Сталиным и его окружением

На учредительной конференции  «Мартиролога» был образован и оргкомитет по созданию «Белорусского народного фронта». В оргкомитет во главе с З. Позняком вошли народный писатель В.Быков, народный поэт Н.Гилевич, писатель В. Яковенко, лидеры ряда неформальных объединений.

С этих событий начались агрессивные атаки на Белоруссию ряда союзных периодических изданий. А.Адамович опубликовал в журнале «Огонек» (№39, 1988) статью «Оглянись окрест», в которой назвал республику антиперестроечной Вандеей. Позднее В.Быков, как  бы вторя  своему «собрату по перу»,  «проиллюстрировал», что происходит  в этой «Вандее». В своей  статье народный писатель черными красками, нарисовал «жуткую картину» событий, произошедших  в Минске 30 октября.

На самом деле в тот воскресный полдень в сторону кладбища «Восточное» по центральным магистралям города потянулись толпы людей, возглавляемые националистическими элементами, лидерами «Мартиролога Беларуси». Колонны манифестантов парализовали транспортное движение на центральных улицах  города и бойкой московской трассе, вносили сумятицу в ритм городской жизни.

Формальным предлогом шествия организаторы объявляли свое намерение провести на центральном кладбище столицы митинг, посвященный Дню памяти предков («Дзяды»).  Подлинной же целью этой акции было стремление оппозиции широко разрекламировать идею создания в республике «Белорусского народного фронта» по типу «фронтов», возникших  в прибалтийских республиках.

 Городские власти рассмотрели заявку о шествии и митинге и с учетом всех обстоятельств отказали организаторам в их проведении. А когда лидеры оппозиции, вопреки запрету, вывели толпы людей на улицы и   спровоцировали экстремистские выпады, органами правопорядка были предприняты действия по пресечению нарушений. В отличие от утверждений народного писателя  в этом конфликте никто не пострадал.

  После статей Адамовича и Быкова в «Огоньке», как по чьей-то команде или по заказу, в московских изданиях стали систематически появляться публикации, наносившие «прицельные  удары» по властным структурам и публичным политикам Белоруссии. Из номера в номер газеты «Московские новости», «Известия», журналы «Огонек»,  «Новый мир», «Советский экран», выпуски Советского фонда мира «ХХ век и мир» и другие обрушивались на республиканские и местные партийные и советские органы, на белорусские периодические издания, занимавшие непримиримые  позиции в отношении деструктивных действий оппозиции. За полтора года в центральных изданиях были опубликованы свыше ста двадцати статей подобного рода.

В некоторых статьях республику обвиняли в растущем антисемитизме и национализме. Зачастую  в извращенном виде представлялась реальная политическая и социально-экономическая обстановка в Белоруссии и отдельных ее регионах. Республику называли единственным «красным оплотом» социализма, «последним островком» сопротивления перестройке.

Помню, в Минск неожиданно прибыл советник Отдела пропаганды ЦК КПСС Э.И.Лисавцев. Он заявил, что собирается проверить факты, изложенные в письме заведующей кабинетом марксизма-ленинизма Минского института физической культуры и спорта (фамилию ее не помню). Мне, тогдашнему заведующему сектором межнациональных отношений,  довелось опекать Лисавцева.

Автор письма утверждала, что в Белоруссии преследуют евреев, партийные и государственные власти проводят политику антисемитизма. Такая обстановка сложилась не только в их институте, но и во всей столице.

С первых шагов «расследовательской» деятельности я был поражен методами и манерами Лисавцева.  Он привез с собой заранее составленный список из сорока лиц, с которыми намеревался встретиться  и побеседовать в Минске. Предложил по этому списку ежедневно в течение недели приглашать к нему группы  людей, обеспечить условия для беседы с каждым «тет-а-тет» – в отдельном кабинете, без присутствия представителей местных органов.

К моему удивлению, после разговора с Лисавцевым многие из приглашенных заходили ко мне в растерянном виде, недоумевали из-за явно провокационного характера самих вопросов, агрессивного навязывания им тенденциозных оценок и ответов на них. Пришлось мне информировать секретаря ЦК КПБ по идеологии В.А.Печенникова о странных действиях Лисавцева, а тот сообщил об этом Е.Е.Соколову. «Первый» согласился с нашим предложением заслушать в Секретариате ЦК КПБ итоги проверки письма Э.И.Лисавцевым.  Мне было поручено подготовить сообщение по сути поднятых в письме вопросов.

Поздним вечером в зале заседаний Бюро ЦК  КПБ собрался  Секретариат, группа ответственных работников аппарата ЦК и Минского горкома партии. Лисавцев сообщил, что проверяет письмо по специальному поручению секретаря ЦК КПСС А.Н.Яковлева. В Москве крайне обеспокоены растущими настроениями антисемитизма в Белоруссии, неадекватными действиями властных структур в этом направлении. В подтверждение Лисавцев «сыпал» многочисленными «аргументами», собранными им в ходе проверки.

По каждому из приведенных фактов Е.Е.Соколов предложил дать уточнения с нашей стороны. Мне пришлось вносить ясность, приводить доказательства, опровергающие выводы автора письма и «аргументы» Лисавцева. Вся «конструкция» собранных Лисавцевым обвинений распалась.   Он выглядел растерянным, взволнованно теребил листки бумаги, заявил, что для перепроверки фактов ему надо посоветоваться  с А.Н.Яковлевым.

Соколов тут же набрал телефон Яковлева и передал трубку Лисавцеву. Эмиль Иванович с дрожью в голосе при всех сообщил своему шефу, что Секретариат ЦК КПБ выразил свое несогласие с итогами проверки письма и оглашенными выводами. Для завершения проверки ему самому потребуется еще несколько дней поработать в Минске. Яковлев предложил Лисавцеву немедленно возвращаться в Москву. Похоже,  очередная затея Яковлева «прищучить красную Белоруссию» не удалась. 

Как и в других союзных республиках, у нас в те годы росли, как грибы, неформальные объединения националистов и радикалов. Они смыкались с ультранационалистическими организациями Прибалтики, искали у них прибежища, политической и финансовой поддержки. В Литве и Латвии наши оппозиционеры проводили свои «соймы» и конгрессы, печатали и завозили в республику  в огромном количестве листовки и прокламации, пытались спровоцировать протестные выступления наших граждан.

«Демократические силы» в Москве инициировали поездку в республику члена Политбюро, секретаря ЦК КПСС В.А.Медведева, отвечавшего за идеологическую работу партии. Ознакомившись с обстановкой в Белоруссии, он обвинил  руководство ЦК КПБ и лично Е.Е.Соколова в медленных темпах реформирования. В вину ставилось то, что учредительная конференция «Белорусского народного фронта» проходила не в Минске, а в Вильнюсе, что в Витебске не открыт  музей художника М. Шагала.  

Явно имея в виду события в Белоруссии и позицию ее руководства, В.А.Медведев заявил в интервью журналу «Коммунист» (№17, 1988), что неформальные   объединения и народные фронты не следует рассматривать как опасность для советского общественного строя. Жизнь полностью опровергла  это утверждение. Но высказанная Медведевым оценка дезориентировала в те годы партийные и государственные кадры, здоровые силы общественных организаций, сковывала их усилия по  противодействию радикалам и экстремистам. А их самих такая оценка явно воодушевляла.

В конце восьмидесятых в белорусском обществе, как и по всей стране, нарастали напряженность и противостояние. Оппозиция из числа представителей «Белорусского народного фронта» в Верховном Совете республики выступала за безотлагательный переход к рыночным отношениям. Ею была выдвинута идея Балто-Черноморского союза, который включал бы республики Прибалтики, Белоруссию, Украину, Молдавию и ориентировался бы на интеграцию с США и странами Запада. Эта идея не получила поддержки не только в нашей республике, но и у правительств западных стран, которые предполагались в качестве союзников.

 Выступая в сентябре восемьдесят девятого на Пленуме ЦК КПСС, обсуждавшем национальную политику партии, Е.Е.Соколов говорил о необходимости расширения самостоятельности республик, о назревшей потребности дать более четкое определение прав собственности, от района до Союза. На союзном уровне предлагал сохранить лишь руководство топливно-энергетическим комплексом, металлургию, химию, оборонные предприятия, транспорт, а остальное передать в ведение республик.

В конце февраля девяностого Е.Е.Соколов рискнул вступить в публичную полемику с оппозицией. На многолюдном митинге стихийно собравшихся людей в Минске, на площади перед Домом правительства, лидеры экстремистского крыла оппозиции обвиняли КПСС во  всех социально-экономических проблемах и трудностях, возникших в стране, выдвигали требования  государственной самостоятельности республики, «департизации» трудовых коллективов и органов управления, отмены шестой статьи Конституции СССР о руководящей роли КПСС.

Митингующие встретили появление  Соколова на трибуне свистом и выкриками. Это было для него полной неожиданностью. За многие  годы работы на высоких должностях он  привык к тому, что с появлением его на трибуне сразу все замолкали, внимательно слушали выступление, аплодировали. А тут такое! Он сразу растерялся, говорил путано, неубедительно. Недовольства, выкрики и свист усиливались. Оратор вынужден был сойти с трибуны. Припоминаю, больше попыток публично полемизировать с оппозицией Соколов не предпринимал.

Надо признать, что навыков и умений вести диалог с разбушевавшейся толпой, взвинченными, агрессивно настроенными людьми недоставало в тот период многим из нас. Приходилось объясняться, оправдываться, доказывать, подбирать убедительные аргументы, которые толпа, как правило, не воспринимает.

В шумные «перестроечные» годы многие руководящие работники, в том числе и высокого ранга, обнаруживали недостаточную выдержку и стойкость, отсутствие умений быстро завладевать вниманием и умами возбужденной аудитории.  Вспоминается случай, когда на первой сессии Верховного Совета двенадцатого созыва председатель центральной избирательной комиссии М.И.Лагирь, известный в республике государственный и общественный деятель,  практически не смог внятно объявить  итоги выборов в парламент и  решить регламентные вопросы в условиях галдежа и постоянных выкриков небольшой группы оппозиционных депутатов от БНФ. Ситуацию спас его заместитель по избирательной комиссии В.Г.Тихиня, сумевший правовыми аргументами и «железной» логикой удержать порядок на этом заседании.

Примечательным в этом отношении явился и XXXI съезд Коммунистической партии Белоруссии. Он проходил в Минске 28 ноября – 1 декабря девяностого. На съезде было немало делегатов, окрыленных «горбачевской перестройкой»,  и не меньше – недовольных ее последствиями. Складывалась обстановка нервозности, открытого недоверия к действиям московского и республиканского партийных центров, противостояния «либералов» и «консерваторов», характерная для любых форумов того времени.

В зале Дома офицеров, где проходил съезд, мы, его участники, почувствовали напряжение с первой минуты. Когда мандатная комиссия объявила результаты регистрации участников форума, делегаты от Витебской областной парторганизации потребовали объяснений, почему  на съезд не приглашены некоторые члены ЦК КПБ,  и в частности, В.И.Бровиков – бывший второй секретарь ЦК и Председатель Совета Министров БССР, в то время Посол СССР в Польше. Многие знали его твердую позицию в отношении действий московского руководства. На двух пленумах ЦК КПСС он подверг резкой критике «перестроечную» политику М. С. Горбачева.

Председательствовавший на съезде Е.Е.Соколов, растерянно глядя на сидевшего в президиуме секретаря ЦК КПСС А.С.Дзасохова,  стал объяснять, что Бровиков отсутствует по болезни. Из зала стали раздаваться выкрики, что это ложь, он здоров и готов прибыть на съезд, но ему не поступило приглашение. Съезд поручил мандатной комиссии разобраться с этим вопросом и информировать о результатах. 

Вскоре мандатная комиссия объявила, что приглашения на съезд В.И.Бровиков действительно не получил. Зал осуждающе загудел, делегаты потребовали направить ему  пригласительную телеграмму.

Нарастало недоверие к руководству ЦК. Отчетный доклад  ЦК КПБ съезду, с которым выступил Е.Е.Соколов, неоднократно прерывался гневными выкриками, осуждающими репликами и резкими  вопросами, на которые докладчик давал не очень внятные ответы.

Е.Е.Соколов на протяжении всего съезда выглядел подавленным. Видимо, взвесив сложившуюся обстановку и оценив свои шансы, Ефрем Евсеевич при рассмотрении вопросов о выборах руководящих органов ЦК снял свою кандидатуру и объявил об уходе в отставку…  

На ХХХI съезде Компартии Белоруссии развернулись события, которые привели к большим переменам. Во второй день на съезд прибыл и выступил перед его участниками В.И.Бровиков. Он тонко улавливал настроения аудитории, объективно оценивал  политическую и социально-экономическую ситуацию в республике и стране, взвешенно анализировал причины кризиса, предлагал пути  выхода из него. Его выступление сопровождалось многократными аплодисментами. Делегаты предложили включить  Бровикова в  список кандидатов для избрания первым секретарем ЦК КПБ.

Было явно заметно,  как нервничал секретарь ЦК КПСС А.С.Дзасохов. Он несколько раз покидал зал, видимо, для информирования генсека о складывающейся обстановке на съезде. Можно предположить, что Горбачев дал директиву своему представителю не допустить избрания Бровикова руководителем парторганизации Белоруссии. Это мое предположение основано на том, что в ходе съезда предпринимались неоднократные попытки «подмочить»  репутацию Бровикова острыми вопросами личного характера. Но желаемой цели они не достигли – на все вопросы Владимир Игнатьевич отвечал искренне, уверенно  и исчерпывающе, чем еще больше вызвал интерес к себе.

 После заявления Соколова об уходе в отставку посыпались предложения о кандидатурах на роль первого секретаря ЦК. Многим из нас, присутствовавшим на съезде, тогда казалось, что это были целенаправленные действия, чтобы осложнить избрание Бровикова. По настоянию А.С.Дзасохова первый секретарь Витебского обкома партии В.В.Григорьев снял свою кандидатуру. Реальную поддержку на съезде получил  первый секретарь Минского обкома парии А.А.Малофеев. Видимо, он устраивал  Горбачева в большей степени, чем неожиданно возникшая на съезде кандидатура Бровикова. Малофеев был публично поддержан  Дзасоховым, сумел опереться на других первых секретарей обкомов и победил своего соперника с незначительным перевесом.

 Делегатам, голосовавшим против Бровикова, сам он казался  радикалом-консерватором, готовым к ссоре с Москвой. Малофеев же, хотя и недолюбливал Горбачева, но сжился с идеей лояльности к союзному центру, что гарантировало партийным комитетам, по крайней мере, спокойствие. Думаю, это и стало решающим фактором, приведшим к такому итогу на выборах.

А.А.Малофеев  представлял традиционные партийные круги. Но отличался от своего предшественника большей гибкостью, взвешенностью и выдержкой, часто смело и открыто заявлял о своей позиции. Еще  в декабре  восемьдесят девятого, будучи первым секретарем Минского обкома партии, на Пленуме ЦК КПСС он высказался за то, чтобы партия «вывела перестройку на правильную дорогу». Горбачев тут же подал реплику: «Вот еще один тезис: мы не той дорогой идем!.. Надо выходить на правильную дорогу…» В зале возник недовольный шум. Горбачев прервал его: «Давайте, давайте разбираться!» Было явно заметно, что слова Малофеева его крепко задели.

На XXVIII съезде КПСС (июль 1990г.) во время заседания Совета представителей делегаций А.А.Малофеев в числе других был выдвинут кандидатом на пост заместителя Генерального секретаря ЦК КПСС, но взял самоотвод. На пленарном заседании делегат от Белоруссии  И. Шатонина вновь назвала его кандидатуру для избрания на эту должность. И снова А.А.Малофеев взял самоотвод в пользу В.А.Ивашко, заявив, что у М.С.Горбачева есть полное право предложить кандидата, с которым он будет работать рука об руку.

На заседании Политбюро ЦК КПСС в январе девяносто первого, обсуждавшем вопрос о регистрации Устава КПСС в Министерстве юстиции СССР, недавно избранный первым секретарем ЦК КПБ А.А.Малофеев с большой тревогой говорил о падении роли партии в обществе: «Организационные и политические основы настолько размываются, что уже лица члена партии не видно в отдельных депутатских группах, в парламентах. Значительная часть, около сорока процентов, вообще не определила своего отношения ни к той, ни к этой партии. Каждый человек выступает сам по себе».

На апрельском (1991г.) Пленуме ЦК КПСС А.А.Малофеев резко критиковал политику М. С. Горбачева, прямо требовал ввести в стране чрезвычайное положение. На последнем Пленуме ЦК КПСС в июле девяносто первого он с горечью констатировал, что партия отстранена от выработки государственной политики: «В самой КПСС критической отметки достигли разлад, брожение, несогласованность, угроза явного раскола».

    Вспоминается событие, которое отражало характер  взаимоотношений Малофеева с генсеком-президентом. 26-28 февраля девяносто первого Горбачев решил совершить поездку по Белоруссии.  Малофеев находился в командировке за пределами республики и о планах приезда генерального секретаря узнал в последний момент. Видимо, Горбачев не случайно выбрал  время визита – чтобы не встречаться на месте со «строптивым» лидером Белоруссии.  Но Малофеев прервал свою командировку и в срочном порядке возвратился домой, успел ко дню  приезда «московского гостя».

В книге «Жизнь и реформы» Горбачев так пишет о своей поездке в Белоруссию: «Главным в ней было ознакомление с обстановкой в областях, оказавшихся в зоне наибольшего воздействия Чернобыльской аварии… [И это спустя пять лет после катастрофы?! Так и хочется спросить генсека-президента словами известной песни: «Где ж ты раньше был?»]… Но там же, на встречах с работниками партийных и советских органов, науки и культуры, я решил показать необоснованность и никчемность ельцинских нападок на проводимый союзным руководством политический курс, разъяснить нашим людям, что экстремистские силы на левом и правом флангах политического спектра грозят столкнуть страну в пропасть».

Были запланированы поездки Горбачева в наиболее пострадавшие зоны Гомельской и Могилевской областей, встречи с партийно-хозяйственным активом в областных центрах, учеными и творческими работниками в Минске. 

Мне, тогдашнему заведующему отделом ЦК КПБ, было поручено  подготовить встречу высшего руководителя СССР в Брагинском районе. Вместе с первым секретарем райкома партии  Александром Михайловичем Прокоповым мы детально рассмотрели порядок встречи Горбачева и другие моменты, связанные с его пребыванием в районе, обследовали вертолетную площадку и маршруты движения. Затем начались напряженные  часы ожидания. Мы периодически звонили в обком партии, просили уточнить время прибытия лидера страны в район. Никто не мог внятно что-нибудь сказать. Говорили: Горбачев увяз в разговорах в Ветковском районе  и давно выбился из намеченного графика поездки. К вечеру выяснилось, что Горбачев в Брагин не приедет. Мне и руководителям района было предложено прибыть к назначенному времени в Гомель на встречу с ним.

В большом зале обкома партии собрался «весь цвет» области – руководители городов и районов, крупных предприятий и хозяйств, ветераны войны и труда. Участникам встречи пришлось долго ожидать «архитектора перестройки». Наконец, Горбачев появился в зале в сопровождении Малофеева и первого секретаря Гомельского обкома партии Граховского. После краткого вступительного слова Граховского на трибуну вышел Горбачев. Он выглядел  растерянным, долго и суетливо раскладывал бумажки на трибуне. Я сидел в первом ряду, в нескольких шагах от трибуны. Раньше так близко генсека видеть не доводилось.

За трибуной стоял человек среднего роста, с благообразным лицом, полными губами, карими, с каким-то внутренним блеском глазами. На голове от шевелюры, видимо некогда пышной, остался лишь седоватый венчик, обнажилось несколько крупных багровых родимых пятен, брызнутых на лоб и стекающих к бровям. Больше ничего примечательного в его внешности не запомнилось.

Рядом со мной находился бывший секретарь обкома партии С.П.Бобырь. Он прошептал мне на ухо: «Видимо, здорово ему досталось от ветковчан». И в самом деле, Горбачев говорил вяло, во всяком случае, уже совсем не так запальчиво и самоуверенно, как прежде. Его выступление участники встречи смело перебивали острыми вопросами, неодобрительными восклицаниями и репликами. Много резких и прямых вопросов задавал из президиума Александр Адамович Граховский. В зале сквозила искренняя озабоченность и большая тревога людей за судьбу страны, за снижение авторитета  и роли КПСС.

Было ощущение, что сам Горбачев не проникся такой тревогой.  На все вопросы отвечал поверхностно, пространно, часто прибегал к  затяжным демагогическим рассуждениям. Ничего внятного, что нас ожидает, что  предпринимает руководство партии и государства для преодоления кризисной ситуации, от него мы так и не услышали. Из зала выходили растерянными, озабоченными, с тревожной мыслью, что всех нас ожидают большие потрясения…

Надо отметить, что А.А.Малофеев в тот период не только напряженно работал над разрешением острейших проблем своей республики, но и внимательно следил за развитием событий у  соседей.  Его особенно беспокоили общественно-политические процессы, происходившие в Прибалтике. В парторганизациях Литвы, Латвии и Эстонии к тому времени произошел  раскол. Часть коммунистов объединилась вокруг центральных комитетов на платформе  КПСС, а отколовшиеся группы перешли в новые образования националистического толка.  Развернулась  ожесточенная борьба между ними.

С каждым днем нарастали националистические настроения среди населения. Их особый всплеск возник после принятия Верховным Советом Литвы, а затем и парламентами Латвии и Эстонии  решений об отмене действий Конституции СССР и конституций республик на их территориях, заявлений о выходе из состава СССР и деклараций «о восстановлении независимости республик».

Считаю, именно с этого момента было положено начало распада СССР. Литва, Латвия и Эстония  стали полигоном, на котором отрабатывались, не без участия США и западных спецслужб, всевозможные варианты последующих событий. В этих республиках очень быстро воедино слились все враги Советской власти – бывшие «лесные братья», диссиденты, отъявленные националисты и даже партийные лидеры.

Одним их тех, кто оказался в роли раскольника и предателя, был первый секретарь ЦК Компартии Литвы  Альгирдас Бразаускас. Он поддержал националистическую, антисоветскую  организацию «Саюдис», предал КПСС, одобрил решение Верховного Совета о выходе Литвы из состава СССР. В республике вследствие его предательства начался массовый выход из КПСС. Если до 1989 года в Литве насчитывалось 200 тысяч коммунистов, то к началу 1991 года численность партийных рядов сократилась до 40 тысяч.

Московское руководство на все  происходившее в Прибалтике реагировало вяло, не оказывало эффективной поддержки здоровым силам КПСС в этих республиках. Акты республиканских парламентов Горбачев объявил своим указом юридически несостоятельными и недействующими. Ни о каких других мерах по пресечению антиконституционных, сепаратистских   действий не было даже заявлено.

Отдел ЦК Компартии Белоруссии по связям с общественно-политическими организациями и движениями, который я в то время возглавлял, установил контакты с соответствующими партийными структурами Литвы, Латвии и Эстонии. Через них мы получали объективную информацию о политической и социально-экономической ситуации в республиках, постоянно информировали руководство ЦК КПБ. Периодически приглашали в Белоруссию делегации партийного актива   этих республик, организовывали их выступления в наших коллективах, и в первую очередь – в наиболее подверженных «перестроечной» эйфории. На  примерах Прибалтики стремились показать, к чему может привести  крайний радикализм и экстремизм и как его можно преодолевать в наших условиях.

После одного из докладов о ситуации в Прибалтике А.А.Малофеев поручил нашему отделу проработать вопрос о возможности проведения четырехсторонней встречи партийных  делегаций Белоруссии,  Литвы, Латвии и Эстонии. В разговоре со мной он четко обозначил цель встречи: оказание морально-политической поддержки и возможной практической помощи со стороны Компартии Белоруссии  компартиям республик Прибалтики на платформе КПСС.

Нам было предложено подготовить проект плана взаимодействия четырех  республиканских парторганизаций по обеспечению вывода экономики  из кризиса. Руководство ЦК КПБ было намерено сослаться на этот документ при возникновении необходимости информирования ЦК КПСС о содержании встречи. Заранее Москву о готовящемся мероприятии мы не информировали.

Предложение о встрече было поддержано всеми сторонами. Были согласованы паритетный состав партийных делегаций, время и место встречи, предварительный перечень вопросов для совместного обсуждения.

Нас очень встревожила сама процедура подготовки встречи. Каждодневно мы получали все новые и новые уточнения из Вильнюса, Риги и Таллинна о порядке и времени приезда в Минск  руководителей и членов  делегаций. Нам предлагали встречать то спецборты самолетов, то чартерные рейсы, то эскорты служебных автомобилей.  Сначала сообщали, что члены делегаций прибудут все вместе,  потом ориентировали, что они будут добираться в Минск порознь.

Позже выяснилось, что таким способом наши коллеги из Прибалтики стремились обеспечить секретность информации, исключить ее утечку, не допустить провокаций со стороны экстремистов и националистов  в пути следования делегаций.

Вместе с секретарем ЦК КПБ А.В.Русецким мне довелось встречать на въезде в республику партийную делегацию Латвии. Мы были удивлены, когда увидели, как были оснащены правительственный автомобиль А.П.Рубикса и сопровождающие его машины охраны. В них находились автоматы, гранатометы, гранаты, и другое оружие. Подобные меры безопасности были предприняты и делегациями Литвы и Эстонии. Это еще больше усиливало нашу тревогу за ситуацию в прибалтийских  республиках, укрепляло уважение к гостям за их смелость и мужество в сложившейся обстановке.     

Встреча состоялась 14-15 июня девяносто первого в ЦК КПБ. В составе  делегаций кроме первых секретарей ЦК были руководители  партийных комитетов крупных промышленных центров, сельских районов, идеологических учреждений, ведущие журналисты  четырех республик.

На встрече, которую открыл А.А.Малофеев,  руководители центральных комитетов  обменялись информациями об экономической и социально-политической обстановке  в республиках, выразили свое отношение к действиям союзного центра, обсудили предложения о взаимодействии парторганизаций по преодолению острых проблем,  вызванных «перестройкой», о формах взаимной поддержки и помощи.   

Наиболее смелые и острые оценки высказывал первый секретарь ЦК Компартии Латвии А.П.Рубикс. Он сетовал на отсутствие со стороны руководства ЦК КПСС поддержки здоровых сил партии в Латвии. Оценивал как предательство непринятие Москвой решительных действий по пресечению  националистических, сепаратистских действий в республиках Прибалтики, а самого Горбачева назвал Геростратом ХХ века.  

Первый секретарь ЦК Компартии Литвы М.М.Бурокявичус открыто говорил о лицемерном поведении Горбачева, его стремлении выгородить себя, доказать свою  непричастность к событиям у Вильнюсской телебашни 13 января девяносто первого.  Такая позиция центра явно ставит под удар Компартию  Литвы на платформе КПСС и судьбу Литовской ССР в составе Советского Союза, подытожил свое выступление Миколас Мартинович.   

Первый секретарь ЦК Компартии Эстонии Л.Э.Аннус информировал участников встречи о фактах подстрекательства в республике со стороны западных центров, об идеологической,  материальной и финансовой поддержке ими подрывной деятельности радикалов и националистов. Лембит Эльмарович говорил о трудном экономическом положении граждан, во многом умышленно создаваемом правительством Эстонии и союзными органами.

 Выступали и другие члены делегаций. Во всех выступлениях  звучали боль и тревога за будущее КПСС и СССР, за судьбу социалистического строя. Во время встречи А.А.Малофееву сообщили о телефонных звонках из Москвы  А.С.Дзасохова. Анатолий Александрович не мог отлучиться и  поручил мне связаться с ним, выяснить причины звонков, сообщить о встрече партийных делегаций.

Секретарь ЦК КПСС А.С.Дзасохов в то время курировал вопросы международных и межпартийных связей КПСС – все то, чем занимались отделы  в республиканских парторганизациях, подобные нашему. Он всегда выглядел представительным, респектабельным – крупный мужчина лет пятидесяти, вальяжный, спокойный, но не без внутренней страсти. Лидером в ЦК КПСС стал после долгих лет партийной работы на Северном Кавказе и дипломатической службы. Нам он казался активным соратником Горбачева.

В разговоре по ВЧ-связи Дзасохов спросил меня: «Что за заговор  против Горбачева готовят в Минске белорусы с прибалтами?» По тону разговора и манере постановки вопроса мне  подумалось:  Александр Сергеевич явно звонит не по своей воле. Я сообщил ему, что сейчас в ЦК Компартии Белоруссии проходит  плановая встреча с партийными делегациями Литвы, Латвии и Эстонии. На ней обсуждаются вопросы взаимодействия республиканских парторганизаций по обеспечению перестройки в сфере экономики. Предусматривается принятие совместного плана практических действий. Дзасохов потребовал направить этот план в ЦК КПСС.  По согласованию с А.А.Малофеевым я передал проект плана по факсимильной связи.  Похоже, это успокоило руководство ЦК КПСС. Больше звонков от Дзасохова не было.

Вспоминая об этом, раздумываю: что же больше всего тогда тревожило  Горбачева и его окружение? Думаю, отнюдь не желание помочь местным партийным организациям, поддержать их в трудное время. Скорее – стремление отслеживать любые контакты партийных органов, застраховаться от сговора между ними против центра.

Встреча в Минске закончилась на второй день.  Делегации из Прибалтики благодарили ЦК Компартии Белоруссии и лично А.А.Малофеева за поддержку, возвращались домой с заметно ободренным настроением.

Вместе с А.В.Русецким мы провожали латвийскую делегацию. По пути предложили посетить Курган Славы и мемориальный комплекс  «Хатынь». А.П.Рубикс принял это предложение. В памяти сохранилось содержание тогдашнего разговора с партийным лидером Латвии. Поднявшись на  верхнюю площадку Кургана Славы, мы спросили его, члена Политбюро ЦК КПСС, какие события в стране могут произойти в ближайшее время, чего нам всем ожидать. Альфред Петрович глубокомысленно окинул  взором восхитительную панораму, открывающуюся с высоты Кургана Славы, и со вздохом огорченно сказал: «Нас ожидает великое предательство Горбачева, которое произойдет в августе». 

Позже, припоминая эти слова А.П.Рубикса, я упорно строил догадки, какое же событие он имел в виду. Скорее всего, назначенное на 20-е августа подписание сочиненного в Ново-Огареве Союзного договора. В стране действительно намечался настоящий переворот, который вел к ликвидации Советского Союза. Не СССР, а Союз Суверенных Государств, не Конституция СССР, а Союзный договор – именно   этим могло закончиться принятие Ново-Огаревского документа. И это в условиях, когда Верховный Совет СССР  21 марта девяносто первого твердо постановил: решения должны соответствовать результатам мартовского Всесоюзного референдума…

Мы еще долго смотрели вслед удаляющейся колонне машин латвийской делегации. А из головы не выходили слова А.П.Рубикса: неужели нас ждут предательство, измена, неужели у нас впереди такие чудовищные испытания?

Вряд ли и сам  Рубикс мог тогда предположить, что ждет  его самого. В «новой» Латвии он станет фактически первым политзаключённым. 23 августа девяносто первого он будет арестован «за измену Родине – СССР». Только спустя полгода специально под Рубикса будет принята новая редакция статьи – «Измена родине – Латвии». Альфреда Петровича осудят на восемь лет «за действия, направленные на свержение государственной власти», и он отсидит шесть с половиной лет в Рижском централе. Его популярность, достигнутая в результате несгибаемости, в две тысячи девятом вознесет его в кресло европарламентария от Латвии в Брюсселе…

Ранним утром в понедельник, девятнадцатого августа девяносто первого, мы всей семьей ехали в Лоев. Я давно собирался навестить  своих родителей, да все никак не удавалось. Наконец,  выкроил два дня из своего краткосрочного отпуска для этой поездки. В конце августа предстояла моя командировка в составе партийной делегации в Корейскую Народно-Демократическую Республику. Очень хотелось накануне побывать на своей малой родине. 

При подъезде к Бобруйску Тамара попросила завернуть в ее родной дом. Ей захотелось увидеться  с матерью и братьями. В Бобруйске нас встретили встревожено, набросились с вопросами:  «Вы слышали: в Москве танки. Что это – переворот, свержение Горбачева?» Мы недоумевали: какой переворот, какие танки?  Из дома мы выехали рано утром и ничего этого не слышали.           

Включили телевизор. На экране «Лебединое озеро», танец маленьких лебедей. Неожиданно балет прерывается для срочного информационного сообщения.  Диктор Вера Шебеко   медленно и печально зачитывает «Обращение к советскому народу» Государственного Комитета СССР по чрезвычайному положению: «…Воспользовавшись предоставленными свободами, попирая только что появившиеся ростки демократии, возникли экстремистские силы, взявшие курс на ликвидацию Советского Союза, развал государства и захват власти любой ценой. Растоптаны результаты общенационального референдума о единстве Отечества…».

Так я узнал о ГКЧП. В самом деле, что это – государственный переворот, захват власти кучкой высших должностных лиц? Или благородное стремление патриотов спасти великую Родину? Понять это из поступающей информации было невозможно. Решаю: надо срочно  возвращаться в Минск.

Во вторник вышел на работу. Раздается звонок междугородней связи. Звонит из Москвы посол КНДР в СССР. С ним мы уже не раз вели телефонные переговоры, согласовывая порядок предстоящего визита делегации Компартии Белоруссии в Корейскую Народно-Демократическую Республику. На этот раз  северокорейский дипломат своим протяжным, мелодичным голосом дотошно расспрашивал меня об обстановке в Белоруссии. В конце разговора сообщил: «Великий вождь Ким Ир Сен неожиданно заболел и не может встретиться с партийной делегацией Белоруссии. Время визита откладывается и будет согласовано позднее». Для меня это был серьезный сигнал: значит, в Москве дела очень плохи, если они так встревожили даже Северную Корею.

События в те дни разворачивались с бешеной быстротой. В одних коллективах стихийно проводились митинги, собрания коммунистов в поддержку ГКЧП, в других клеймили позором «путчистов». ГКЧП в Москве продержался всего три дня. Уже 22 августа большинство его членов были арестованы.

«Реакционный, антигосударственный переворот», как назвал действия гэкачепистов Ельцин, провалился. Центральная власть оказалась парализованной, союзные законы и президентские указы не выполнялись. Практически власть на местах находилась уже в руках союзных республик.

После поражения ГКЧП небольшой группе парламентариев от фракции «Белорусского народного фронта» удалось «переубедить» коммунистическое большинство в Верховном Совете республики в том, что пора  приступать к строительству институтов суверенного государства.

25 августа на внеочередной сессии Верховного Совета БССР были приняты закон «О придании статуса конституционного закона Декларации Верховного Совета Белорусской ССР о государственном суверенитете Белорусской Советской Социалистической Республики» и постановление «Об обеспечении политической и экономической самостоятельности Белорусской ССР». Этими решениями объявлялась политическая и экономическая независимость БССР. В собственность Белоруссии передавались предприятия, организации и учреждения союзного и союзно-республиканского подчинения, размещенные на ее территории, за исключением тех, руководство которыми в соответствии с законодательством Белоруссии оставалось за соответствующими органами СССР.

Дальше – больше. В тот же день Верховный Совет принимает решения «О временном приостановлении деятельности КПБ-КПСС на территории Республики Беларусь» и «О департизации органов государственной власти и управления Республики Беларусь, государственных предприятий, учреждений, организаций и собственности Коммунистической партии Белоруссии и Ленинского Коммунистического Союза Молодежи Белоруссии».

Совету Министров поручается незамедлительно опечатать помещения архивов, секретного делопроизводства, правительственной телефонной связи КПБ-КПСС и ЛКСМБ. На Прокуратуру республики возлагается задача осуществить проверку деятельности партийных органов всех уровней на предмет их причастности к деятельности ГКЧП. На заседании парламента член Бюро ЦК КПБ, Премьер-министр Беларуси В.Ф.Кебич заявляет о приостановлении членства в КПСС вместе со всем кабинетом министров.

Через день, 27 августа, 53 депутата фракции «Коммунисты Белоруссии – за демократию!», среди которых В.Б.Долголев, В.Н.Коноплев, А.Г.Лукашенко, В.В.Шейман и др., объявляют о своем выходе из КПСС и требуют немедленного принятия Верховным Советом решения о роспуске Компартии Белоруссии и передаче ее имущества Советам.

Пребывая в состоянии эйфории, Верховный Совет 19 сентября принимает решения о переименовании Белорусской Советской Социалистической Республики в Республику Беларусь и об утверждении новой государственной символики – бело-красно-белого флага и герба «Погоня».

Можно считать, что именно с этих решений не стало Советской Белоруссии в составе Советского Союза. Не стало вопреки воле 82,7 процента граждан Белоруссии, которую они твердо высказали на референдуме пять месяцев назад: необходимо сохранить республику в составе СССР.

Так депутаты Верховного Совета, среди которых свыше восьмидесяти процентов были членами КПСС, «временно приостановили», а фактически запретили деятельность Коммунистической партии на территории республики. Никто из них не спрашивал мнения 697 тысяч коммунистов Белоруссии, состоявших в то время в рядах КПСС.

То, как парламентарии распорядились итогами Всесоюзного референдума о сохранении СССР, можно назвать стопроцентным предательством. Эти люди думали только о своих интересах, об извлечении пользы для себя. Их совершенно не интересовало мнение народа и его судьба. Если попытаться выяснить, где сегодня находятся эти лица, какие должности занимают, чего достигли для себя, то сразу станет ясно, о чьей пользе они пеклись.

Все мы были ошеломлены произошедшим, никак не ожидали такого развития событий. Не укладывалось в голове, что партии, готовившейся отметить свое столетие, больше не существует. Никто еще месяц назад не мог бы предсказать, что КПСС, крупнейшая партия мира, на счету которой было семь десятилетий руководства огромной страной, немало успехов, которую уважал народ, скончается так скоропостижно. Зато ликовала оппозиция, празднуя победу над «коммуняками».

На следующий день после «временного приостановления» деятельности Компартии Белоруссии вместе с другими коллегами по партийному аппарату я вошел в здание ЦК. В нем витала обстановка всеобщей растерянности, недоумения и тревоги. В своем рабочем кабинете я собрал личные вещи, сложил их в «кейс», в последний раз оглядел комнату и направился к выходу. Неожиданно раздался звонок «тройки» – правительственного телефона. Пришлось вернуться. Звонил Валерий Андреевич Печенников. Он говорил взволнованно, предупреждал, что внизу собралась толпа «бээнэфовцев», якобы для контроля выполнения решений Верховного Совета. Возможны провокации. Надо ко всему быть готовым.

Я отодвинул штору и выглянул в окно. Действительно со стороны центрального подъезда от входной двери и до театрального сквера стояли обращенные лицом друг к другу две плотных шеренги людей. Было видно, как ими «дирижировал» небезызвестный Зенон Позняк. Стоявшие в шеренгах люди грозно размахивали кулаками, непрерывно кричали «Ганьба!» вслед выходящим, некоторых  агрессивно останавливали, требовали раскрыть портфели или сумки, пытались проверить содержимое в них. Возникали острые конфликты.

Со всей решительностью я направился к выходу. Вместе с другими коллегами проходил сквозь шеренги людей с перекошенными лицами, наэлектризованных ненавистью, пышущих злобой, выкрикивающих оскорбления, демонстративно плюющих в лицо и спину выходящим из здания. У меня было ощущение, что прохожу через строй палачей со шпицрутенами, готовых нанести разительные удары. Этих людей никто не останавливал, не осуждал их  противозаконные действия.  Недалеко от шеренг в сквере стояли разрозненные группки минчан, молчаливо созерцавшие происходящее.

Я шел по тротуару, окаймленному шеренгами отъявленных провокаторов, вглядывался в их лица. Некоторые мне были знакомы по митингам и «идейным столкновениям». В душе нарастала боль. Нет, не за себя, не за причиняемые оскорбления. Болела душа за происходящее в стране, за наше будущее, за тех людей, которые так молчаливо и равнодушно глядят на выходки экстремистов. Подумалось, наверняка, среди этих «молчунов» есть и коммунисты – мои товарищи по партии.

Что их ждет завтра? Что завтра ждет всех нас?..     

*      *      *

О том, кто разрушил

нашу великую страну

Для многих из нас, бывших «партократов», случившееся со страной и партией стало огромной личной трагедией. Как же не быть трагедии, если всю жизнь ты честно отдавал себя, свои силы и знания служению высоким целям и великим идеалам – а теперь все это порушилось, объявлялось ошибочным, вредным, никому ненужным? Получается – и ты жил напрасно? 

В те «постперестроечные» дни мне доводилось много встречаться со своими бывшими коллегами. Видел их хмурые лица, угнетенное состояние, отрешенность, потерю интереса ко всему происходящему. Многие до последних дней своих так и не нашли себя в этой новой жизни, другие ушли из нее преждевременно.  

Мне самому раньше вечно не хватало времени. Теперь представилась  возможность спокойно, без спешки оценить прожитое, осмыслить случившееся. Надо было и  себе найти применение  в радикально изменившихся условиях. И в повседневной жизни, и в текущей прессе я настойчиво искал своих единомышленников – людей, которые так же, как я, оценивают прошлое и настоящее, прогнозируют будущее. С ними всегда чувствуешь себя увереннее, оптимистичнее.

Почему же произошла катастрофа со страной и партией? Кто в этом повинен? Было ли такое  развитие событий неизбежным? Такие вопросы я постоянно задавал и сейчас задаю и себе, и своим собеседникам. Многие годы настойчиво ищу ответы на них и в мемуарной литературе, и в политической публицистике. Ответы у разных источников самые разные.

Некоторые говорят: все началось с ГКЧП. Именно тогда, когда 19 августа девяносто первого в Москве  появились танки, а диктор зачитывал указ о создании ГКЧП, тысячи людей, особенно молодых, сильно заволновались: у нас хотят отнять нашу свободу! Тогда, мол, и возникло протестное движение, которое привело к развалу страны. Если бы не ГКЧП, ничего бы этого не случилось.

Но ведь никто из этих протестовавших не вслушивался в кричащие слова из обращения ГКЧП: «над нашей великой Родиной нависла смертельная опасность…», «власть на всех уровнях потеряла доверие населения…», «политиканство вытеснило из общественной жизни заботу о судьбе Отечества и гражданина…», «насаждается злобное глумление над всеми институтами государства…».

В те августовские дни радикалы и националисты всеми способами агрессивно настраивали людей против ГКЧП –  это, дескать, душители свободы и демократии, самые настоящие путчисты, которые хотят захватить власть, устроить государственный переворот. А те, кто их поддерживает, такие же путчисты. Ату, их! И повсеместно разворачивалось преследование любого, кто с болью и озабоченностью ратовал за спасение Отечества. В выступлениях по центральному телевидению некоторые «демократы» даже горячо призывали соотечественников доносить властям по любым каналам о лицах, поддерживающих ГКЧП. В стране нагнеталась атмосфера озлобленности, страха, всеобщего сыска «гэкачепистов».  

Бывший Председатель Верховного Совета СССР А.И.Лукьянов так объясняет события тех дней: «Давно спорят,  что же такое было ГКЧП: путч, заговор или переворот? Давайте определимся. Если это был заговор, то где вы видели, чтобы заговорщики ехали к тому, против кого они сговариваются? Если это был бы путч, то это означало бы ломку всей системы государственной. А все было сохранено: и Верховный Совет СССР, и правительство, и все остальное. Значит, это не путч. А может, это переворот? Но где вы видели переворот в защиту того строя, который существует? Признать это переворотом даже при большой фантазии невозможно. Это была плохо организованная попытка людей поехать к руководителю страны и договориться с ним о том, что нельзя подписывать договор, который разрушает Союз, и что он должен вмешаться. Там были Болдин, Шенин, Крючков, Варенников и Плеханов. Всем им Горбачев пожал руки – и они разъехались. Это надо знать людям, это была отчаянная, но плохо организованная попытка группы руководителей страны спасти Союз, попытка людей, веривших, что их поддержит президент, что он отложит подписание проекта союзного договора, который означал юридическое оформление разрушения советской страны».

Мне самому довелось не раз встречаться и беседовать с Анатолием Ивановичем Лукьяновым: и когда он был  депутатом Государственной Думы Российской Федерации, и когда работал в составе Парламентского Собрания Союза Беларуси и России. Осталось впечатление, что это искренний и честный человек, настоящий патриот страны. Я полностью доверяю  этим его словам.

Так кто же тогда разрушил СССР, если не ГКЧП? Существует мнение: нас развалили извне. С этим никак не могу согласиться. Сильную страну извне не развалишь. Этого недостаточно. Почему же СССР, имея лучшую в мире разведку, сильный Комитет госбезопасности, не развалил США?

Другие говорят: СССР развалил Горбачев. Ну, как один Горбачев мог развалить такую великую страну? Да, это проходило под его руководством, но зависело не только от его одного. В каждой из советских республик были люди, попавшие под влияние националистических идей. А националистические идеи очень живучи и заразны. И оказалось, что противостоять им некому – от власти союзной до властей в республиках. Когда стали изгонять партию из трудовых коллективов, притеснять членов КПСС, их влияние на националистов еще более ослабло.

Значит, причины и факторы развала СССР гораздо более глубокие и многоликие. Нет, не один Горбачев со своей «перестройкой» разрушил нашу страну. Ее долго разбивали и разваливали  и американские стратеги и их «пятая колонна», причем нашими же руками. Мы сами создали условия для компрометации социалистического строя, чем очень быстро и умело воспользовались в «холодной войне» наши противники. Они развернули против СССР подрывную идеологическую кампанию. Не гнушаясь никакими способами и приемами, возбуждали у людей ненависть к социализму и коммунизму. Этим преступным целям и сейчас служат на Западе печатные издания, кинофильмы, передачи радио и телевидения.

Надо учесть, что гласность в стране всем развязала языки. Центральные средства массовой информации вышли из-под традиционного контроля партии. В печати, по телевидению говорилась правда, полуправда и откровенная ложь. Сообщались невероятные факты из жизни партийных работников. Уже не только на Западе, но и внутри нашей страны многие газеты, журналы, кино, радио и особенно телевидение постепенно переходили на новую идеологию. А в конце существования СССР полностью проводили линию наших противников. Все мы это понимали, все видели, но ничего противопоставить этому не смогли.

Безусловно, субъективные факторы в распаде Союза играли немалую роль. Горбачев и Ельцин наперегонки доказывали Западу, кто из них нужнее. Борясь за лидерство, они наносили непоправимый урон государству и КПСС.

Вспомним провозглашенное Горбачевым в начале «перестройки»: разрешено все, что не запрещено законом. Этот анархический лозунг позволял делать все, что расшатывало государство.

Перед нашими глазами происходили не продуманные реформы, а хаотические попытки проведения реформ, причем в самых различных направлениях. Осталось впечатление, что Горбачев редко мог объяснить мотивы и причины тех или иных своих решений.

«Не по Сеньке шапка», –  сказал о нем в узком кругу А.А.Громыко, сожалея о своем предложении на мартовском (1985г.) Пленуме ЦК КПСС избрать его генеральным секретарем.

С большим интересом я познакомился с суждениями бывшего руководителя аппарата Президента СССР, помощника генерального секретаря ЦК КПСС Валерия Ивановича Болдина. Более десяти лет он работал рядом с Горбачевым и был свидетелем многих драматических событий, происходивших в высших эшелонах власти.

Размышляя о причинах развала Советского Союза и крушения КПСС, Болдин в своем интервью еженедельнику «Гласность» (26.08.1994) и книге воспоминаний «Крушение пьедестала. Штрихи к портрету М.С. Горбачева» утверждает, что позиции нашего государства серьезно ослабила горбачевская «перестройка». Необдуманными решениями была разбалансирована экономика. Продовольствие в условиях его острой нехватки стало валютой. Полки пустели, кризис снабжения был очевиден. Очередь за продуктами была, как в войну. Резко сократилось производство топливно-энергетического комплекса, останавливались металлургические, химические производства. В стране резко обострились национальные отношения.

Кризис серьезнейшим образом затронул и КПСС: за шесть лет сменились три состава Политбюро. Решения принимались однобокие, необязательные. В КПСС шел поток карьеристки настроенных людей.

Советский народ за годы «перестройки» разуверился в политике Горбачева. В ЦК КПСС постоянно шел поток писем с осуждением генсека и его супруги. «Перестройка» захлебывалась. Общество было наэлектризовано до предела, и все это вольно или невольно передавалось каждому коммунисту, каждому советскому человеку.

Болдин свидетельствует, что Горбачев предчувствовал свой скорый конец. Он стал сознательно наносить урон партии. По его циничному призыву («вы давите их снизу, а мы – сверху») разворачивалась зачастую безапелляционная критика, настоящая травля партийной номенклатуры и партийного аппарата.

Этим можно объяснить и поведение Горбачева в августе девяносто первого, утверждает Болдин. Он боялся ставить свою подпись под Новоогаревском договором, который фактически вел к ликвидации СССР. Чтобы избежать этого, он инициировал подготовку чрезвычайного положения и подтолкнул его к введению. Этим намеревался ослабить и позиции мятежного Ельцина. Впоследствии всю вину за развал великой державы он переложил на арестованных членов ГКЧП.

Горбачев всегда проходил по телу поверженных без угрызений совести. К концу своей карьеры он окончательно испортил свои отношения с ближайшим окружением. Поэтому все были заинтересованы в его устранении.

Когда был создан ГКЧП, многие в стране его поддержали. Однако к тому времени было уже и немало людей, которые отвергали прежнюю систему. Нейтрализовать их активность могли только экстраординарные меры. Прибегнуть к ним ГКЧП не хотел. Болдин доказывает, что ГКЧП не был готов к насильственным акциям.

Был ли у Горбачева стратегический план ликвидации партии и развала страны? Болдин утверждает, что такого плана у него не было. Но была некая идея-фикс, та конечная цель, достичь которую без уничтожения существовавшей системы ему казалось невозможным. И Горбачев двигался к ней импульсивно, с опаской.

С этими выводами и оценками В.И.Болдина вполне  можно согласиться, принимая во внимание реальную обстановку в стране, а также совпадающие мнения и высказывания других ведущих политиков нашего времени…

Снова и снова перебираю в памяти события и политических фигурантов, причастных  к разрушению страны и партии. Как все это было? Почему это с нами случилось?

С первых дней объявления горбачевской «перестройки» большинство из нас понимало ее как укрепление страны, ее могущества, повышение благосостояния людей. Все мы надеялись на перемены в обществе, и верили, что лучшей жизни можно добиться без межнациональных конфликтов и крови, без беженцев и нищеты, без развала государства и распада армии, без ожесточения и ненависти.

 Но этого, как показало время, генсеку-президенту осуществить было не дано. Горбачев не был ни великим реформатором, ни великим разрушителем устоев. Он просто не был готов к преодолению тех проблем и болезней, корни которых были скрыты в недрах нашего общества и государства. Вся последующая цепь событий в большей мере тащила за собой Горбачева и его окружение, а не управлялась ими. Однако именно Горбачев, явно не желая этого, разрушил то хрупкое равновесие, которое сохранялось в нашем обществе и могло, по-видимому, сохраняться еще не одно десятилетие. Пытаясь изменить общество, он уничтожал государственность. Рвались подгнившие корни власти. И сама власть, как перекати-поле, кувыркалась по просторам огромной страны в ожидании своей участи, появления твердой руки.

Народ устал от экспериментов, шатаний и от болтовни. Слово “перестройка” у большинства из нас стало вызывать аллергию, ибо хорошее дело было сильно испачкано, стало издевательством над здравым смыслом.

На память часто приходит встреча с Горбачевым в Гомельском обкоме партии.

– Достаточно заниматься говорильней, – звучало тогда в  репликах из зала. – Мы вашими словами сыты по горло. Нужны конкретные и действенные меры по исправлению положения. Просим вас исполнять свои обязанности президента.

С обкомовской трибуны Горбачев слабо защищался, перебрасывая  «мяч на половину поля» местных руководителей.

– Действовать должны вы, – отвечал он. – Почему вы рассчитываете только на центр? Работайте, никто вам не мешает.

Это были его традиционные слова, которые он  произносил и в других аудиториях в ответ на призывы с мест активно противодействовать кризису. И некоторые местные руководители в условиях предоставленной «вольницы» действовали – часто по своему усмотрению. Центробежные силы в союзных республиках, и прежде всего, в России неудержимо вели к разобщению. Шла война законов. Республики принимали решения о приоритете своих законов над союзными. Правовой хаос быстро нарастал. Неспособность центра удержать власть и руководить государством становилась все более очевидной.

Теперь никто не может отрицать, что имело место предательство высокого партийного руководства. Причем, самое коварное и подлое. И все же причина развала страны и поражения партии, считаю, не только в предательстве высоких деятелей. Причина, на мой взгляд, также и в том, что рядовые члены нашей партии не вникали в суть проводимой политики в стране. Наша общая пассивность переросла в неверие в собственные силы. В результате двадцатимиллионная КПСС оказалась неспособной к борьбе.

Партия вообще не следила за разрешением нарастающих, как снежный ком, острых проблем.  В верхних слоях началось разложение, развивались коррупция, комчванство, бюрократизм. А в низах коммунистов –  никакой реакции. Все развивалось, как по Марксу: радикальный переворот всегда совершается из-за предательства верхов и пассивности и равнодушия низов.

Не случайно, в восьмидесятые годы в народе ходили крылатые шутки и тревожные прогнозы: «горбачевская перестройка» – это, словно, погода в густом лесу в ветреный день – вверху  много шума, а внизу – тишина; как бы эта перестройка не закончилась перестрелкой…

Резкое снижение уровня жизни, и в особенности, низкие заработки «агенты влияния» использовали для поднятия волны сначала скрытого, а потом все усиливающегося открытого протеста. Примеров было много.

В Москве 4 февраля девяностого прошли массовые митинги. На улицы столицы тогда вышло по оценкам прессы около 200 тысяч человек. Это была самая мощная и хорошо подготовленная акция протеста, главным лозунгом которой стало требование отменить 6-ю статью Конституции СССР. Она стала «вдохновляющим примером» и для других регионов.  Выше я упоминал о митинге с аналогичными требованиями, состоявшемся у нас, в Минске, в феврале того же года.

После московского митинга 5 февраля был спешно созван расширенный Пленум ЦК КПСС. На нем Горбачев заявил о необходимости введения поста президента СССР с одновременной отменой 6-й статьи Конституции СССР о руководящей роли КПСС и установлении многопартийной системы.

Об этом событии Анатолий Собчак позже с сарказмом напишет: «Практически все, выступавшие на том пленуме, негативно отнеслись к предложению генсека об отмене 6-й статьи. Более того – в самых резких тонах клеймили “так называемых демократов”, говорили о дискредитации партии и социализма и были настроены весьма решительно. А потом так же единодушно проголосовали «за».

На III Внеочередном съезде народных депутатов 14 марта девяностого был принят закон “Об учреждении поста Президента СССР и внесении изменений и дополнений в Конституцию СССР”. Его быстро окрестили «поправкой Андрея Сахарова». КПСС перестала быть «ядром политической системы СССР», единственной правящей партией в стране.

Теперь генсек-президент сосредоточивал в своих руках беспредельную власть. Казалось, получив чрезвычайные полномочия, он мог осуществлять в стране любые реформы, довести до конца «перестройку». Мог добиться того, чего добился, например, за короткое время коммунистический Китай, не разрушая страну, не четвертуя и не разделывая ее так, как разделывают для продажи говяжью тушу. Но Горбачев на это был не способен.

Сегодня мы все чаще обращаем свои взоры к Китаю, к его опыту. Да, в Китае оказались мудрые и дальновидные политики. Но не будем забывать, что, пройдя через культурную революцию, Китай тоже потерял добрый десяток лет. Правда, сохранил собственный строй, реформировал его, ввел те элементы, которые требовало время.

Есть ряд ученых, которые полагают, что в сегодняшнем Китае от социалистического и коммунистического строя мало что осталось. Другие восторгаются самым настоящим социализмом в Китае. Мне кажется, надо все внимательно изучать. В теориях нет подробных описаний, как должен выглядеть социализм и коммунизм. Есть лишь научные прогнозы, понятия о фундаменте, что отличает капитализм от социализма.

Знакомство с концепцией  преобразований социализма Дэн Сяопина, выступлениями  китайских лидеров на съездах КПК показывает, что вся основа в Китае, безусловно, социалистическая. И прежде всего, общественная собственность на средства производства. Все остальное в стране решается с учетом условий современной эпохи. Это и есть творческий подход, к которому всегда призывали классики марксизма-ленинизма, и которого не хватило руководству СССР в конце восьмидесятых – начале девяностых.

Сейчас распад СССР с подачи Президента России В.В.Путина называют крупнейшей геополитической катастрофой XX века, повлекшей глобальные последствия.

Не сбылись наивные мечты тех, кто считал, что каждая республика по отдельности добьется процветания. Рухнул общий рынок, распались технологические, отраслевые и межотраслевые связи. Новые страны, возникшие на постсоветской территории, закрылись друг от друга таможнями, ввели собственные деньги и даже визы. В некоторых регионах вспыхнули войны.

Поначалу у многих из нас были слабые надежды на то, что площадкой для интеграции станет Содружество Независимых Государств, провозглашенное в декабре девяносто первого в результате сговора в Беловежской пуще. К сожалению, этого не произошло. Обратите внимание: сейчас даже само слово «СНГ» постепенно исчезает из политического лексикона. Постсоветские государства предпочитают вести диалог напрямую, по отдельности, не опираясь на механизмы Содружества.

Правда, сейчас наклевываются первые признаки начала кооперации между бывшими советскими республиками. Об этом свидетельствуют появление Таможенного союза и образование Евразийского экономического союза. Но насколько прочны их перспективы, пока сказать трудно.

Переживая весь трагизм случившегося со страной и  партией, я, как и  большинство моих единомышленников, с особым возмущением  и негодованием воспринимаю  частое появление и рисование Горбачева на разных международных встречах, симпозиумах, в политических и развлекательных телепрограммах, в качестве интервьюируемого в печати. Этот человек, несший ответственность за судьбу страны и миллионов честных коммунистов, которые верили ему, избрали его своим партийным лидером, первым отрекся от КПСС, предал и трусливо бросил ее, объявив об этом всенародно. И он еще смеет появляться на публике, напоминать о себе?!

22 октября две тысячи пятого в Вашингтоне пожилой мужчина невысокого роста с необычным родимым пятном на лбу, одетый в официальном стиле, подходит к микрофону, чтобы произнести благодарственную речь. Это бывший первый и последний президент СССР Горбачев, главный инициатор «перестройки», который находится в США на праздновании двадцатилетия со дня начала этих «перемен». Его награждают музыкальной премией «Грэмми» за озвучивание сказки Прокофьева «Петя и волк». Награждают одновременно с Биллом Клинтоном и Софии Лорен.

С любопытством я прочитал книгу воспоминаний Горбачева «Жизнь и реформы». В ней не нашел ни одной строчки, в которой бы «архитектор перестройки» признавал свои ошибки и свою вину за содеянное, просил бы прощения у людей за постигшие их страдания, за трагические последствия, возникшие на планете после развала СССР. Совсем наоборот, автор обвиняет в этом других.

До своего ухода на пенсию Горбачев проработал немногим более шести лет. И покинул пост генсека-президента, лишившись уважения большинства народа, авторитета и власти. Он превратился в пенсионера с возможностью, как у большинства пенсионеров на Западе, попутешествовать, посмотреть мир и рассказывать всем о былом величии Советского Союза и о своей роли в его развале.

В выступлении на одной из встреч за рубежом предавший КПСС ее генсек так заканчивает свою  речь: «Когда Ельцин разрушил СССР, я покинул Кремль, и некоторые журналисты высказывали предположение, что я буду при этом плакать. Но я не плакал, ибо я покончил с коммунизмом в Европе. Но с ним нужно также покончить и в Азии, ибо он является основным препятствием на пути достижения человечеством идеалов всеобщего мира и согласия».

Каковы эти «горбачевские идеалы» всеобщего мира и согласия, мы убедились вскоре на примере многих стран. Это, руководствуясь его «идеалами», натовские ястребы бомбили города и села Югославии, стирали с лица земли детские сады и школы, многочисленные культовые реликвии и культурные  центры. Тысячи людей  остались погребенными под развалинами бомбежек. А сама Югославия рассыпалась на мелкие осколки.

Тысячи человеческих жизней унесли вспыхнувшие гражданские войны в Молдове, Грузии, Таджикистане, Кыргызстане, Узбекистане, а в последний период – и в Украине. А ведь все это  – наша бывшая великая страна.

Не следствием ли этой «доброй воли» в обстановке однополярного мира и диктата одной силы является агрессия США против Ирака, разразившаяся там гражданская война? А события в Ливии, Сирии и других ближневосточных и африканских странах?  А разрастание на планете страшной опасности – международного терроризма?

Всем этим событиям и явлениям, действиям и поступкам их современников – виновникам бед и катастроф, безусловно, даст оценку история. Каким бы ни было наше будущее, а я надеюсь – оно будет социалистическим и демократическим, история всё оценит по справедливости и каждому воздаст по заслугам. 

Но история   в   каждый   данный   момент   и   в   каждом   конкретном  случае небеспристрастна. Она  смотрит  на  события сквозь  призму  своего времени,  его забот. С этой точки  зрения  любые мнения, фактические свидетельства и оценки живых участников событий – нас с вами – облегчат нашим потомкам задачу сделать правильные выводы из нашего прошлого.

Надеюсь, и мои воспоминания и размышления хоть в чем-то послужат этому…

Китайский мудрец, в свое время как то сказал: “Не дай вам бог жить в эпоху перемен”. И он был прав. Пройдя кошмар горбачевской перестройки и ельцинских реформ, мы на своей шкуре испытали все “прелести” революционных преобразований, и сегодня, кажется, научились ценить спокойную размеренную жизнь.

*      *      *

Как дальше жить,                кому служить?

В осенние дни девяносто первого я по привычке просыпался рано утром и в спешке начинал собираться на работу. Но спешить было некуда – я безработный. Безвольно опускались руки, одолевали тревога и растерянность: как дальше жить, чем заниматься?

По решению республиканского парламента бывшим партработникам предоставлялся трехмесячный срок для трудоустройства. На это время разрешалось выплачивать им прежнюю заработную плату за счет средств партийного бюджета.

Пришлось заняться поисками работы.  Мои обращения  в разные инстанции заканчивались безрезультатно – везде бывшего «партократа» встречали настороженно, отмахивались, как от прокаженного.

В то время с трибуны Верховного Совета республики все чаще раздавались требования оппозиции ввести люстрацию в стране по примеру ряда посткоммунистических государств Европы. «Бээнэфовцы» истерично кричали: ни в коем случае не принимать «коммуняков» на государственную службу! Свои требования они обосновывали тем, что, дескать, люстрация придаст легитимность новой власти, позволит решительно разорвать с «порочной» практикой старой власти, которую они квалифицировали как преступную и неправовую.

Заметно чувствовалась боязнь  отдельных руководителей оказаться в поле зрения парламентской оппозиции из-за приема на работу бывших партийных работников. К моему удивлению, так вели себя и некоторые прежние коллеги по партийному аппарату, которые ранее перешли в другие сферы и оказались на руководящих должностях.  

Надо отдать должное Верховному Совету – он не поддался на уловки оппозиции и предложение о люстрации отклонил. В подобных вопросах наши парламентарии часто посматривали на соседей –  Россия тоже не принимала законодательно утвержденных форм люстрации.  

В один из дней мне позвонил директор Минского научно-исследовательского института радиоматериалов В.И.Хитько, с которым меня связывала давняя дружба и близкие товарищеские отношения.

 – Понимаю, Николай,  что у тебя сейчас сложный период жизни, – участливо говорил в телефонную трубку Валентин Иванович. – В любое время можешь рассчитывать на меня, на мою поддержку. Готов принять тебя в свой коллектив. И подходящую должность для тебя держу. Приходи в любое время, если  решишься.

Этот телефонный звонок оказался для меня самым дорогим и памятным. В трудную минуту всегда ценнее золота поддержка. В такое время можно рассчитывать лишь на добрых людей. Бывает, многие к тебе хорошо относятся, пока у тебя в жизни все более или менее благополучно. Когда же тебе плохо, «неожиданно» о тебе забывают.

Слова поддержи в трудные минуты, когда человек находится в сложном психологическом состоянии, не менее важны, чем поступки. Психологи говорят, что слова будто связывают тебя с реальностью, не дают провалиться в бездну сомнений и страданий. Они дают ощущение того, что ты не один на один со своей жизненной проблемой, что есть кто-то понимающий, поддерживающий, разделяющий горечь твоих  переживаний.

На всю жизнь остаюсь благодарным Валентину Ивановичу Хитько за его душевный порыв, участливое отношение и помощь. Это и во мне самом многое перевернуло, изменило мое отношение к людям, подвергаемым жизненным испытаниям.   

В ноябре девяносто первого я стал заместителем директора Минского НИИ радиоматериалов – режимного учреждения, которое занималось прикладными научно-исследовательскими и опытно-конструкторскими работами, в том числе в оборонной и космической сферах. 

Известно, какой удар военно-промышленному комплексу нанес развал Советского Союза. Было сильно повреждено единое тело ВПК. Помимо России, примерно треть военно-промышленных предприятий и предприятий двойного назначения находились в союзных республиках. Многие из них после распада СССР закрылись. Сократилось гигантское количество рабочих мест. Шло безудержное разграбление, сокращение, уничтожение целых научных конструкторских школ, уничтожение мирового уровня институтов, конструкторских бюро.

Эти процессы серьезно отразились и на работе нашего института. Сокращались оборонные заказы, сужалась тематика исследований, уменьшались объемы бюджетного финансирования. Катастрофически падал уровень оплаты труда, коллектив терял  уникальных ученых и специалистов.

Руководство института предпринимало всевозможные меры по сохранению коллектива, его научно-технического потенциала, стремилось установить с заказчиками долгосрочные партнерские отношения на взаимовыгодных условиях. Настойчиво велся маркетинг размещения заказов и договорных тем в России, Китае, на Ближнем Востоке. Изменялась структура института и профиль работы его подразделений, сокращалась штатная численность кадров. Директор требовал от  своих заместителей, руководителей научных отделов и лабораторий конкретных предложений по обеспечению конверсии, ускоренному переходу на разработку гражданской тематики.

За годы «самостоятельного плавания» Минский НИИ радиоматериалов много потерял. Но благодаря активности и настойчивости руководства, преданности своему делу многих его сотрудников  коллектив института сумел сохраниться, выстоять и найти себя в новых условиях. Он и сейчас в числе немногих научно-исследовательских учреждений республики подобного профиля продолжает жить и работать…

Через год мне пришлось оставить научно-исследовательский институт и перейти в министерство финансов республики. Здесь два с половиной года я работал рядом с министром С.П.Янчуком, был его помощником и секретарем коллегии министерства. Степан Петрович оказался не только опытнейшим финансистом, но и на редкость чутким, добросердечным человеком, со стойкой жизненной позицией, которая во многом совпадала с моей. Это позволило нам быстро установить взаимные дружеские отношения, помогало в работе.   

В то время министерство финансов было одним из ключевых в республиканском Правительстве. В его прямом подчинении находились финансовые органы областей, городов и районов, впоследствии переподчиненные местным исполкомам. В структуру минфина входили управление по налогам и сборам (теперешнее министерство по налогам и сборам), Комитет  драгоценных металлов. Позже при министерстве были образованы Казначейство и Департамент налоговых расследований, Комитет государственных знаков (Гознак) и Комитет по надзору за страховой деятельностью (Комстрахнадзор).

Некоторые экономисты до сих пор утверждают, что после распада СССР Беларуси якобы достались разваленная экономика и растущий из года в год дефицит бюджета. С этим никак нельзя согласиться.  У белорусской экономики был мощный запас прочности, создававшийся предшествующими десятилетиями. Даже в период, когда рвались экономические связи с бывшими союзными республиками, все отечественные бюджетообразующие предприятия работали. Бюджетные процессы поддерживал наш экспортный потенциал. По сравнению с соседними республиками у нас был самый низкий процент безработицы.

В Беларуси сложилась и функционировала достаточно эффективная финансовая система, которая оказывала мощную  поддержку не только убыточным предприятиям промышленности, но и сельскому хозяйству. В Правительстве В.Ф.Кебича хорошо понимали, что если в результате рыночных преобразований  село встанет на колени, то вслед за грозящей жуткой инфляцией начнется голод. Этого нельзя было допустить. Минфин предложил создать фонд поддержки сельского хозяйства. Нашлись и средства для него, и это в переходный период разрядило ситуацию в аграрном секторе экономики.

У работников аппарата минфина в то время возникала масса проблем, порождаемых «суверенизацией». Применительно к изменяющимся политическим и социально-экономическим  условиям надо было создавать новую жизнеспособную финансовую систему. Требовалось подготовить собственное налоговое законодательство. «Молодому суверену» никак не подходило налоговое законодательство СССР, особенно налог с оборота. По предложению минфина был введен налог на добавленную стоимость. Это позволило обеспечивать устойчивые поступления в доходную часть республиканского бюджета.

Что касается дефицита бюджета, то его динамика в начале девяностых в Беларуси была невысокой – 2-3 процента (в  соседних республиках бывшего СССР – 10 процентов и более). В девяносто втором в республике было положено начало формированию национальной бюджетной политики. Этот год стал судьбоносным и для национальной валюты. 25 мая в обращение были введены расчетные билеты Нацбанка республики – знаменитые «зайчики». Это был ответный шаг на действия России, ограничивавшие поступления в страны бывшего СССР наличных и безналичных денег. Наши билеты тогда ходили наравне с советскими купюрами. Но правил бал доллар США. Его покупательная способность в начале девяностых была завышена в 4-5 раз. Средняя зарплата в Беларуси составляла всего 25-30 долларов в эквиваленте.

Формирование белорусской валюты проходило непросто. В середине девяносто третьего Правительство России решило ввести свою национальную валюту, убрав советские деньги из обращения на всей территории бывшего СССР. Наша республика вынуждена была искать выход из создавшегося положения.

Правительство Беларуси долго не хотело придавать расчетному билету статус национальной валюты, надеясь на особые условия во вновь создаваемой рублевой зоне. Дело в том, что к концу девяносто третьего был подготовлен проект соглашения Национального банка РБ и Центробанка РФ об объединении денежных систем двух государств. Им предусматривалось заменить в 1994-1995 годах белорусские рубли на российские. Но с рублевой зоной ничего не вышло. С октября девяносто шестого была введена национальная валюта – «зайчиков» заменили банкноты с изображениями известных архитектурных достопримечательностей страны.

 Как работал аппарат минфина в тот переходный период «от социализма к капитализму»?  Работал напряженно, дел было невпроворот. Под окном Дома правительства, в котором тогда размещалось и министерство финансов, почти каждый день устраивались шумные митинги и пикеты. Оппозиция требовала смены Правительства, осуществления широкомасштабных либеральных реформ в экономике.

На все это минфиновцы реагировали спокойно. Приходилось работать по 10-12 часов в сутки. Я не помню, чтобы кто-то из сотрудников аппарата министерства уходил с работы в установленное время. Уходили домой запоздно. Нет, мы не боялись, что нас освищут, оскорбят. Об этом думать было просто некогда.

Мне самому приходилось готовить и редактировать обобщающие документы, сводные предложения министерства Правительству и Верховному Совету по ключевым финансовым вопросам, многочисленные отчеты, доклады и выступления министра. С.П.Янчук быстро заметил мои навыки подготовки деловых документов, опыт редакторской правки и доработки их. С тех пор большинство исходящих документов министерства по установленной им практике проходило «через мои руки». Много сил и энергии отнимали у меня подготовка заседаний коллегии министерства, аппаратных собраний и совещаний, текущий контроль исполнения поручений министра,  координация работы управлений и отделов министерства, а также находившихся в его ведении государственных структур.

Было заметным мощное давление Запада на социально-экономическую политику Правительства, министерств и ведомств республики. В страну зачастили разного рода эксперты, советники, консультанты. Они жадно изучали реальную обстановку, уязвимые места в экономике и социальной сфере, пытались вмешиваться в деятельность государственных органов, подталкивали к принятию решений, явно неприемлемых  и невыгодных для республики.  

В начале девяносто третьего и к министерству финансов был неожиданно «прикомандирован» советник Международного валютного фонда (фамилию его не помню). Его постоянно патронировали сотрудники Посольства США, он пользовался особым расположением американского посла Дэвида Суорца. Советника МВФ постоянно сопровождал переводчик, поскольку сам он утверждал, что не знает русского языка.

Министр поручил мне лично опекать зарубежного гостя. Конфликт с ним начался с первой встречи в министерстве. Советник МВФ потребовал выделения ему отдельного кабинета в Доме Правительства, предоставления канала международной телефонной связи, а также  доступа к документам, отражающим процессы бюджетного финансирования оборонного комплекса.

Такие откровенно наглые требования вызвали у меня подозрения и возмущение. Своими сомнениями я поделился с Янчуком. Решили: надо гостя изолировать от аппарата министерства, не предоставлять ему информации, составляющей государственную тайну.  Подыскали для него комнату в здании бывшего министерства строительства на улице Карла Маркса, собрали и доставили туда официальные документы госбюджета республики, публиковавшиеся в печати.   

Все это  «посланника» МВФ явно не устраивало. Он зачастил к нам в министерство вместе с переводчиком, а иногда и без него. Посещал кабинеты, наблюдал за текущими  делами сотрудников. Однажды кто-то из работников в свободную минуту рассказывал в его присутствии смешной анекдот. Советник был без переводчика, внимательно слушал рассказчика, а затем в кульминационный момент раньше других громко захохотал. Так раскрылся его обман с незнанием русского языка.

Мои подозрения в отношении личности «советника» подтвердили  и спецслужбы.  Им удалось установить, что наш гость ранее исполнял роль советника МВФ в ряде латиноамериканских стран, и там был разоблачен как разведчик ЦРУ. Похоже, те, кто посылал его к нам, в Беларусь, рассчитывали, что о его прежних «похождениях» мы не узнаем. Вскоре «советнику МВФ» пришлось отбыть в США…

С первых дней независимой Беларуси в Верховном Совете шла непрерывная политическая борьба. Она достигала особого накала при рассмотрении вопросов о выборе путей социально-экономического развития, государственного строительства, об отношениях с Россией и других острых проблем. Стали явно заметными трения между председателем Верховного Совета, «праволибералом»  С.С.Шушкевичем  и председателем «левого» Правительства В.Ф.Кебичем  –  кто  из них главнее и важнее в стране.

С началом подготовки и обсуждения проекта новой Конституции встал во весь рост вопрос о форме государственного устройства республики – быть ей президентской или парламентской. 15 марта девяносто четвертого Верховный Совет принял новую Конституцию, которая вводила в стране президентскую форму правления. Развернулась ожесточенная битва за президентское кресло. На выборах 10 июля девяносто четвертого Президентом Республики Беларусь был избран А.Г.Лукашенко. Правительство В.Ф.Кебича всем составом отправлялось в отставку.

В те тревожные дни неопределенности и неизвестности, оставшись  наедине, мы с Янчуком часто обсуждали перспективы развития ситуации в государстве, возможные кадровые перестановки в Правительстве. Сходились во мнении, что Кебичу вряд ли найдется место в новом Кабинете Министров или других руководящих структурах государства. Большинство министерских кресел, безусловно, заместят новые люди из окружения избранного Президента.

Со Степаном Петровичем мы рассуждали и о том, как быть ему самому, если предложат остаться в должности министра финансов. Я твердил: если он согласится, то может оказаться «мальчиком для битья» – за ошибки и промахи Правительства Кебича будут «вешать всех собак» на министра финансов – «последнего из могикан» предыдущего руководства. Янчук с этим согласился и решил не принимать предложение о переходе в новое Правительство. Вскоре стал подыскивать для себя работу. Меня ожидала такая же перспектива. Вместе определились: надо сначала отправиться в отпуск…

Был жаркий июльский полдень. Я находился у себя на даче, включил телевизор. Шла прямая трансляция заседания Верховного Совета республики. На нем присутствовали и члены прежнего Правительства. Президент А.Г.Лукашенко вносил на рассмотрение парламента персональный состав Кабинета Министров.   С большим интересом я прильнул к экрану. Уже проголосовали за премьер-министра М.Н.Чигиря, за его заместителей. Приступили к обсуждению кандидатур министров. Неожиданно из уст А.Г.Лукашенко прозвучала фамилия С.П.Янчука, рекомендуемого на должность министра финансов. Я был удивлен: неужели Янчук поменял свое решение, или его уговорили?  К трибуне Степан Петрович шел медленной походкой, с унылым видом. Поблагодарил Президента за доверие и отказался от предложенной должности по состоянию здоровья. Я все понял: все-таки своего решения Янчук не изменил. Пришлось Лукашенко «на ходу» формулировать новое предложение – назначить исполняющим обязанности министра финансов первого заместителя министра Н.Ф.Румаса.

Позже при встрече Степан Петрович рассказывал мне:

– До начала заседания Верховного Совета со мной никто не удосужился поговорить, узнать мое отношение к этому предложению. Даже не предупредили, что я включен в список членов Кабинета Министров. И я подумал: так и о своем освобождении от должности из прессы узнаю. Нет, не буду соглашаться. Пока шел к трибуне, обдумывал мотивы отказа.

После отпуска  С.П.Янчук ушел с министерского поста в отставку, перевелся на работу в Белвнешэкономбанк. Вскоре и я перешел на другую работу, оказался в новой финансовой структуре – Белинвестбанке…

Моя работа в открытом акционерном обществе «Белорусский инвестиционный банк» совпала с периодом становления не только этого финансового учреждения, но и всей банковской системы республики.

В Беларуси в начале девяностых росли, как грибы, коммерческие банки. К сожалению, некоторые из них создавались криминальными структурами. В те годы учредить «карманный» банк было, увы, делом нехитрым. Достаточно было, как выражались в криминальной среде, иметь «уставняка» 50-100  тысяч рублей. Выявлялись  многочисленные случаи, когда деньги от фальшивых авизо, помимо финансирования «респектабельной» деятельности по созданию криминализированных банков, шли на содержание киллерских команд, на подкуп чиновников, на нечистоплотные сделки по приобретению собственности.

В отличие от возникших в республике «слабосильных» коммерческих банков, Белинвестбанк был фактически государственным банком с мощным уставным фондом. Доля государственной собственности в нем составляла свыше 95 процентов. Главным его учредителем явился Национальный банк Республики Беларусь.  

Вновь сформированный коллектив Белинвестбанка и его первый руководитель Роман Иосифович Внучко приложили немало усилий, чтобы банк стал заметным и привлекательным, занял достойное место на финансовом рынке.

В девяносто седьмом Правительство  и Национальный банк республики своим решением преобразовали его в акционерное общество «Белорусский банк развития», наделив солидным статусом. Он стал  уполномоченным  инвестиционным  банком,  представителем  государства  на  финансовом  рынке,  проводящим его инвестиционную  политику,  аккумулирующим  инвестиционные   ресурсы государства и обслуживающим кредитные линии иностранных инвесторов.

К концу девяностых годов в связи с финансовым кризисом обозначилась тенденция к сокращению и объединению белорусских банков. Ныне действующее открытое акционерное общество “Белорусский банк развития и реконструкции “Белинвестбанк” было образовано в сентябре две тысячи первого в результате слияния двух банков – Белбизнесбанка и Белорусского банка развития. Таким образом, нынешний «Белинвестбанк» фактически  является правопреемником не только этих двух банков, но и  того первоначального Белинвестбанка, в котором я проработал около трех лет. В нем мне доводилось заниматься вопросами планирования и экономического анализа банковской деятельности, маркетинга, развития сети филиалов, расчетно-кассовых центров, создания лизинговой компании. Пришлось заново осваивать новую для себя сферу деятельности, вживаться в специфичную  атмосферу коллектива.

К сожалению, политическая и социально-экономическая обстановка в независимой Беларуси в середине девяностых была крайне нестабильной. Происходила решительная ломка старых укладов, бесконечные реорганизации  органов управления, структурные преобразования во всех сферах экономики. Это порождало в государстве и обществе многочисленные конфликты, кадровую чехарду, неустойчивость развития.

Все эти потрясения неизбежно отражались и на банковской сфере. За три года сменились три руководителя Национального банка республики. Всякий раз с приходом нового председателя правления Нацбанка начиналась кампания замены руководителей низовых банковских структур.

В Белинвестбанке за время моей работы сменилось три руководителя. Каждый новый председатель правления начинал с «перестройки» банка. Разворачивались большие ломки его структуры, многочисленные кадровые перестановки, накалялась атмосфера, возникала нервозность  в коллективе. Это, естественно, приводило к нарушениям ритмичности в работе банка, к снижению финансово-экономических показателей его работы. В таких условиях я все чаще подумывал: надо менять работу, банк – не моя сфера, она не подходит мне ни содержанием и методами работы, ни особой атмосферой в коллективе…     

В годы моей работы в Белинвестбанке наметились тенденции сближения Беларуси и России. 6 января девяносто пятого было подписано Соглашение о Таможенном союзе, 21 февраля – Договор о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве.

Многие интеграционные инициативы исходили от Президента Республики Беларусь А.Г.Лукашенко. 14 мая девяносто пятого состоялся республиканский референдум по вопросам внутренней и внешней политики. Итоги голосования по каждому из четырех вопросов, вынесенных на референдум, свидетельствовали о полной поддержке белорусским народом курса на сближение с Россией, предложенного Президентом.

В соответствии с волеизъявлением народа сразу же после референ­дума была введена новая государственная символика. Постепенно были сняты искусственные ограничения в использовании русского языка. Более ин­тенсивным и многоплановым становилось белорусско-российское сотрудничество.

В марте девяносто шестого был подписан Договор об углублении интеграции Беларуси и России. Под ним свои подписи поставили и руководители Кыргызстана и Казахстана. 2 апреля был подписан Договор о создании Сообщества Беларуси и России. В соответствии с договором были образованы Высший Совет, Совет Министров и Парламентское Собрание Сообщества.

В день памяти о начале Великой Отечественной войны 22 июня девяносто шестого в Бресте состоялось первое заседание Высшего Совета Сообщества Беларуси и России. Через три дня – 25 июня в Смоленске открылась первая сессия Парламентского Собрания. Его председателем был избран Председатель Верховного Совета Республики Беларусь С.Г.Шарецкий, а заместителем – Председатель Государственной Думы России Г.Н.Селезнев.

Началась проработка вопроса о создании Союзного государства Беларуси и России. Была образована двухсторонняя рабочая группа, которая приступила к подготовке проекта Договора о создании Союзного государства. Его варианты многократно обсуждались на сессиях Парламентского Собрания, которые проходили в Минске и Москве.

 Вскоре выяснилось, что каждая из сторон хотела бы получить собственную выгоду от объединения. Москва настаивала на ускорении приватизации белорусских предприятий и демократизации политической жизни в республике. Минск, в свою очередь, требовал наделения высших законодательных и исполнительных органов нового союзного объединения правом выносить решения, которые были бы обязательны для исполнения в обоих государствах.

Не располагая полной поддержкой Государственной Думы, Ельцин отказался подписывать белорусский вариант Союзного договора. Документ, который был подписан 2 апреля девяносто седьмого – Договор о преобразовании Сообщества в Союз Беларуси и России – не содержал конкретных обязательств.

Накануне этого события, в ноябре девяносто шестого в нашей республике произошли важные политические события. На основе итогов республиканского референдума и внесенных в Конституцию изменений был образован двухпалатный парламент  – Национальное собрание Республики Беларусь, сформированы составы палат, избраны их руководители. В стране стали затихать  «войны» между ветвями власти. Деятельность органов управления становилась все более согласованной и  конструктивной.

Изменились и составы белорусской и российской депутаций в Парламентском Собрании Союза Беларуси и России. Его  председателем был избран Г.Н.Селезнев, а руководители палат белорусского парламента П.В.Шипук и А.А.Малофеев стали его заместителями.  

В один из апрельских дней девяносто седьмого меня пригласили для беседы к П.В.Шипуку и А.А.Малофееву. Мне предлагалась должность по квоте Республики Беларусь в формирующемся Секретариате Парламентского Собрания Союза Беларуси и России.

В то время я и сам подумывал, куда бы перейти из Белинвестбанка. Предложение изменить место работы как раз совпадало с моими намерениями. Мне представлялось, что на новой должности я смогу участвовать в важном процессе возрождения нашей былой великой страны.

Так, с апреля девяносто седьмого я стал руководителем Представительства Парламентского Собрания Союза Беларуси и России в Республике Беларусь. Пришлось «с нуля» формировать новую структуру, которая должна была организационно и технически обеспечивать деятельность белорусской депутации в Парламентском Собрании. Надо было укомплектовать аппарат Представительства кадрами, создать необходимую материально-техническую базу, наладить планомерную работу по организационно-правовому обеспечению деятельности депутатского корпуса.

Аппарат Представительства Парламентского Собрания Союза Беларуси и России  в Республике Беларусь. Минск, 2005 г.

Помню, в начале своей новой работы я встретился у Дома Правительства с В.Г.Тихиней – бывшим секретарем ЦК КПБ, курировавшим наш отдел ЦК в последний «перестроечный» период. К моменту этой встречи из-за возникшего острого политического конфликта в стране В.Г.Тихиня стал и бывшим Председателем Конституционного Суда Республики Беларусь.

Для меня Валерий Гурьевич всегда был образцом высокой порядочности и корректности во взаимоотношениях с людьми, принципиальности и стойкости в отстаивании своей позиции, в борьбе за справедливость и законность. Я очень обрадовался встрече и стал рассказывать ему, где сейчас работаю.  Запальчиво говорил о том, что теперь мне будет не стыдно перед своими детьми – я занимаюсь благородным и полезным делом.   

В.Г.Тихиня скептически смотрел на меня и слушал, не проронив ни слова. Спустя  много лет, я часто вспоминал об этой встрече с ним, размышлял о его реакции. Похоже, его удивляла моя наивная вера в возможность быстрого достижения перемен в белорусско-российских отношениях.        

Летом девяносто седьмого отношения между Москвой и Минском внезапно ухудшились. Разразился политический скандал, начавшийся с задержания белорусских корреспондентов российского телеканала ОРТ Дмитрия Завадского и Павла Шеремета. Их обвиняли в незаконном пересечении белорусско-литовской границы. Для того, чтобы добиться их освобождения, Россия прибегала к политическому и экономическому давлению. После этого разговоры об объединении надолго затихли.

Лишь через полтора года, 25 декабря девяносто восьмого, были подписаны Декларация о дальнейшем единении России и Беларуси, предполагавшая введение единой валюты, Договор о равных правах граждан и Соглашение о создании равных условий субъектам хозяйствования.

К концу девяносто девятого были сняты таможенные барьеры, открыты границы. Это обеспечило свободное перемещение людей из одной страны в другую. На основе финансовых отчислений обоих государств начал ежегодно формироваться союзный бюджет, девяносто процентов средств которого направлялось на финансирование совместных программ. Хотя и медленно, но продвигался и процесс унификации таможенного и налогового законодательства, сближения позиций в области энергетики транспорта и связи, пенсионного обеспечения.

Перед уходом Б.Н.Ельцина в отставку 8 декабря девяносто девятого в Георгиевском зале Московского Кремля был, наконец, подписан Договор о создании Союзного государства. Стороны обязались активизировать подготовку Конституционного акта Союзного государства, внести его на всенародное обсуждение.

 После подписания Договора предпринимались попытки по его реализации. В подготовку проекта Конституционного Акта Союзного государства активно включились депутаты Парламентского Собрания. Мы, сотрудники парламентского аппарата, много трудились вместе с ними, чтобы проект «союзной конституции» быстрее увидел свет, мог бы широко обсуждаться и быть принятым гражданами двух государств.

Все годы своей работы в Секретариате Парламентского Собрания мне приходилось участвовать в подготовке и проведении сессий, заседаний Совета Парламентского Собрания, депутатских комиссий и рабочих групп, других парламентских мероприятий. Не раз доводилось присутствовать на заседаниях Высшего Совета, Совета Министров и Постоянного Комитета  Союзного государства. И каждый раз я замечал разные подходы сторон к решению конкретных проблем интеграции. Просматривались явные попытки отдельных государственных деятелей выставить неприемлемые условия, разными способами приостановить сближение наших стран.

Встреча Председателя Парламентского Собрания Союза Беларуси и России, Председателя Государственной         Думы Российской Федерации Г.Н.Селезнева  в Национальном аэропорту «Минск». 2002 г.

Смена высшего политического руководства в России в марте двухтысячного привела к очередному сдерживанию процесса интеграции. Новый российский Президент В.В.Путин долго присматривался к своему белорусскому коллеге.

В две тысячи втором А.Г.Лукашенко выдвинул новую инициативу, согласно которой президенты обеих стран могут руководить Союзным государством по очереди. Путин решительно отверг эту идею, заявив, что возврата к СССР не будет. В августе две тысячи второго он предложил свой план действий: провести в мае будущего года референдум по союзной конституции, а затем одновременно с выборами российского парламента назначить выборы союзного парламента и президента.

Надо отметить, что российский Президент настаивал на формировании руководящих органов Союзного государства с учетом экономического веса и численности населения государств-участников. Фактически предлагался вариант вхождения Беларуси в состав России. В таком случае белорусский Президент превратился бы в полномочного представителя Президента Российской Федерации в Белорусском федеральном округе.

В ответ на это Лукашенко обвинил Путина в попытках «превратить Беларусь в 90-й субъект Федерации, а точнее – в 6-7 новых субъектов Федерации (по количеству белорусских областей), которые потеряли бы единство. Даже Ленин и Сталин не додумались до того, чтобы раздробить Белоруссию и включить в состав СССР».

Интеграционное движение двух государств вновь застопорилось. Лишь в октябре две тысячи пятого Председатель Парламентского Собрания Союза Беларуси и России, Председатель Госдумы РФ Б.В.Грызлов объявил о том, что проект Конституционного акта подготовлен и будет представлен в середине ноября Высшему Совету Союзного государств. А затем оба государства вынесут его на референдум. Но этого не произошло.

В две тысячи пятом А.Г.Лукашенко чаще других руководителей стран СНГ посещал Россию, встречался с  В.В.Путиным. Однако вопрос о подписании Конституционного акта Союзного государства так и не был решён. Переговоры по единой валюте тоже зашли в тупик.

Да, прав оказался В.Г.Тихиня: в одночасье расчлененную великую страну не соединить, порушенное не склеить – и даже отдельные ее  части. Надежды миллионов граждан Беларуси и России на скорое объединение в единое государство натолкнулись на серьезные препятствия, на суровые реалии жизни. Поколебалась и моя вера в возможность быстрого возрождения великой страны.

Для активизации белорусско-российской интеграции Секретариат Парламентского Собрания еще в начале двухтысячного инициировал создание Союзной общественной палаты. Мы рассчитывали, что через этот институт можно будет обеспечивать взаимодействие граждан и общественных объединений с органами государственной власти и управления, привлечь широкие массы к разработке проекта Конституционного Акта и его экспертизе. С помощью палаты предполагалось поставить под широкий контроль масс деятельность национальных органов власти по реализации положений Договора о создании Союзного государства.

Надо признать, что с первых дней образования Союзной общественной палаты к ней потянулись сотни общественных организаций, которые стали ее коллективными членами. Отделения и региональные представительства палаты были открыты во всех областях Беларуси и многих российских городах. Палата в короткое время установила связи с Украиной, Крымом, Приднестровьем, Абхазией. 

Союзная общественная палата ежегодно проводила свои съезды, организовывала симпозиумы, конференции, дискуссии представителей сторон по проблемам союзного государственного строительства. Велся мониторинг предложений граждан Беларуси и России по проекту Конституционного акта, экспертных оценок основных его положений. Все материалы направлялись в рабочие группы по разработке этого документа.

Видимо, активность Союзной общественной палаты не всем нравилась, кому-то мешала. Не зря, вскоре наиболее активные ее лидеры в России были отстранены от занимаемых государственных должностей  и оттеснены от участия в работе самой палаты. Я имею в виду Г.Н.Селезнева, который перестал быть Председателем Государственной Думы Российской Федерации, Председателем Парламентского Собрания Союза Беларуси и России и председателем центрального совета Союзной общественной палаты. Лишился своей должности по квоте РФ и Ответственный секретарь Парламентского Собрания В.А.Аксенов, который в Союзной палате был председателем ее исполнительного комитета. Таким способом Союзную общественную палату фактически обезглавили. А саму идею широкой опоры на общественность в решении проблем союзного государственного строительства перехватили и трансформировали – в апреле две тысячи пятого   в Российской Федерации появилась «своя» Обще́ственная пала́та.

Деятельность Союзной общественной палаты постепенно угасла. Парламентское Собрание Союза Беларуси и России, получившее за свою активную деятельность название «мотор белорусско-российской интеграции», в условиях резкого изменения позиций и отношений между собой национальных органов власти и их лидеров все больше сбавляло «обороты».

Нельзя сказать, что идея Союзного государства Беларуси и России полностью похоронена.   Сегодня в прессе изредка появляются сообщения о заседаниях Высшего Государственного Совета, Совета Министров и Постоянного Комитета Союзного государства. Реже говорят о Парламентском Собрании Союза Беларуси и России. Его так и не назвали органом Союзного государства, поскольку  депутатов в его состав не избирают граждане обоих государств, а делегируют национальные парламенты. Поэтому принимаемые Парламентским Собранием решения не имеют законодательной силы. Иногда собираются Пограничный и Таможенный комитеты Союзного государства, объединенные или совместные коллегии министерств и других органов государственного управления Беларуси и России. Оказывается, у Союзного государства есть и своя Телерадиовещательная организация, передачи которой мало кто видел. Все эти органы, можно сказать, создают видимость действий по сближению.

Уже двадцать лет не продвигается вперед  процесс образования единого государства всего лишь из двух бывших республик развалившегося СССР. Этого так ждут и хотят не только народы Беларуси и России, но и других республик, еще не потерявшие надежды на возрождение великой страны.

Но кто же тогда не хочет, кто мешает, кто так ожесточенно этому противится? Время их всех  назовет поименно.

С разочарованием и утратой веры в возможность активно участвовать в этом процессе и хоть как-либо влиять на него я ушел в две тысячи седьмом на «заслуженный отдых»…

Эпилог.                           

Монолог с потомками

Что нас ждет впереди, я сейчас предсказать  не берусь,

Хоть привета не шлет властелинам на смерть всяк идущий.[7]
Но, похоже, что зря на Голгофу взошел Иисус,
Все как было, так есть и, наверное, будет в грядущем.

Иван Наумов

Время пытается стереть прошлое. Ему стойко противостоит человеческая память. Большинству из нас хочется заглянуть в будущее: что нас ждет впереди, можно ли к этому подготовиться и встретить события во всеоружии? Но больше всего нас волнует, что случится в ближайшее время.

Предсказывать наше будущее, как и поэт Иван Наумов, я не берусь. Да и вряд ли можно его предсказать в теперешнее бурное, переменчивое время.

Завершая свои воспоминания, мучительно раздумываю: что полезного узнаете вы для себя, мои дорогие потомки, как отреагируете на них?  Мы ведь с вами разные. Жили и воспитывались в разное время. Располагаем разной информацией о прошлом. Я почерпнул ее из прожитой жизни, из реальных событий – был и живым свидетелем, и активным участником многих из них. А вы узнали об этом из книг, из газет, из рассказов старших, из Интернета – этой всемирной паутины, с помощью которой подчас тонко и коварно манипулируют сознанием людей, особенно молодых, заводят в заблуждения, уводят от истины.

Что ни говори, а наши с вами представления о прошлом разные, и отношение к нему, разумеется, тоже неодинаковое. Интересно, каким мог бы быть мой диалог с вами о прошлом? Вполне допускаю его примерно таким.

– Да разве ж вы можете себе представить, как мы жили?
– А как вы жили?
– На себе и на коровах пахали!
– Значит, у вас и корова была. У нас вот ее нет.

– Черные блинчики пекли из «гуликов» и по праздникам ели.
– А мы их и по праздникам не едим.
– И в школу за семь километров пешком ходили.
– А нам приходится за пятнадцать ездить.
– Притом, что валенки у нас были – одна пара на троих.
– Шикарно. А у нас на пять человек всего один валенок.
– Вам такое, небось, и не снилось!
– Да где уж нам. У нас сейчас и времени на сон не хватает, чтобы такие сны видеть..

Вам смешно?  А мне самому  грустно. Грустно оттого, что не могу с вами встретиться, с глазу на глаз поговорить, о чем-нибудь важном поспорить, что-то доказать или опровергнуть. Только и остается надеяться, что вы поверите мне на слово всему тому, о чем поведал в этих строчках, серьезно поразмыслите над моими суждениями и оценками.

Часто думаю: как бы я жил, если бы представилась возможность все начать сначала? Чего мне больше всего жаль из моего прошлого?

Ответ у меня один – ничего в своей жизни я не переиначивал бы, ничуть не сожалею о содеянном. Всё прожитое оставило отпечаток на моей жизни, на моей памяти, в моей душе. Надеюсь, из моего повествования вы  поняли, какой это отпечаток.

За прожитую жизнь я больше всего благодарен людям. Одним – за прошлое и настоящее, другим – за подаренную мечту, всем остальным – за память. А еще я благодарен самой жизни за ее науку.  Она научила меня не отрекаться от своего прошлого, не отказываться от него до тех пор, пока не извлечешь уроки на будущее.

Хорошо осознаю, что жизнь у человека одна. Она имеет свое начало и конец. И после окончания никто не в силах дать тебе ни минуты больше. Это не черновик. Это не пробная версия. Жизнь нельзя удлинить или на время остановить. Она пройдет, закончится, хочешь ты этого или нет. Сам ты можешь только ее укоротить или, в лучшем случае, сохранить время, отведенное тебе судьбою.

Жизнь – это тот материал, из которого ее хозяин может сделать все, что пожелает. Весь вопрос  в том, чего хозяин от жизни хочет. Жизнь невосполнима. Каждый прожитый день уменьшает время для счастья и радостей. По себе знаю, любое самое сокровенное желание, любая мечта может стать явью. И не когда-то в отдаленном будущем, а уже сейчас, скоро, недалек тот день, но… Но для этого надо крепко стараться. Лучше добиваться желаемого сообща, вместе, дружно. Тогда мечта приблизится быстрее и может вполне осуществиться.

Так, чего же мне из потерянного прошлого больше всего жаль?

Говорят, сожаления о прошлом – результат неудовлетворенности настоящим. Полностью с этим согласен. Не стоит жалеть о прошлом – его не изменить и  не вернуть. Но помнить, что потеряно и почему, надо всегда. На прошлом можно и нужно учиться. Память о прошлом поможет справедливее оценить настоящее, избегать потерь в будущем.

Самая большая утрата для меня – это крушение великой страны, носившей гордое имя Советский Союз. Ностальгия по советскому прошлому – не только моя боль. В последнее время она стала популярной темой и в средствах массовой информации, и в социальных сетях. Причём,  привлекает к себе поколения, никогда не жившие в СССР. Для некоторой части нынешней молодежи СССР превратился в добрую сказку, которую им хочется вернуть. Мне это внушает некоторый оптимизм.

Но сам я, увы, уже никак не молодежь. Родился при Сталине, жил и учился в «расцвет эпохи» Хрущева, работал в пору «брежневского застоя», участвовал в горбачевской «перестройке», и теперь созерцаю «эпоху крутых перемен». Когда Советского Союза не стало, я был вполне зрелым человеком, а теперь стал пожилым.  Что я могу сказать вам, молодым?

Мы с вами потеряли наше великое достояние. Потеряли то, что создавалось дедами-прадедами, нашими родителями. Президент России В.В.Путин называет эту потерю величайшей геополитической катастрофой века. А  еще он говорит: кому не жаль СССР – у того нет сердца, а кто хочет его вернуть таким, каким был, – у того нет головы. Не нахожу, чем ему возразить.  

Вместе с потерей СССР мы потеряли мирное межнациональное сосуществование. А что получили взамен? Бурный расцвет национализма – украинского, татарского, русского, киргизского, кавказского. В Советском Союзе национализм, если и проявлялся, то в основном в армейской среде, где отношения зачастую выясняли выходцы из Закавказья. На бытовом уровне его можно было заметить в неприязненном отношении к русским жителей Прибалтики и Западной Украины. Но ни о каких погромах и убийствах, ставших уже обыденными, и речи не было.

СССР гарантировал сохранение каждого народа, даже самого малого. В стране не было ни национальной ассимиляции, ни апартеида, ни невыносимой социальной и культурной дискриминации. Сейчас разделенные народы утратили эти гарантии ради мифических благ обособленности и открытости Западу. Участь многих из них, если так пойдет дело и дальше – исчезнуть с лица Земли.

Мы потеряли спокойствие граждан. Региональный национализм привёл к возникновению терроризма. В государствах, возникших на территории бывшего СССР, последние известия в СМИ часто напоминают боевые сводки с фронта. О терроризме как явлении в СССР почти не слышали. А те редкие теракты, которые случались, чаще всего, были связаны с захватом самолётов с целью угона и выезда за границу. Сегодня терроризм приобрел международный масштаб.

Мы потеряли право на труд. Советские люди имели все, что необходимо для нормальной человеческой жизни. Работа была у всех. И не работа «подай-принеси», и не спекуляция. А гарантированная работа по призванию и желанию, та, которая нужна была стране. Все регулярно получали заработную плату. И мысли не возникало, что она может быть задержана. Без работы был лишь тот, кто не хотел работать – лодыри, тунеядцы. С ними государство нещадно боролось.

Мы имели доступное бесплатное жилье. Да, квартиры ждали подолгу. Но это были бесплатные квартиры. На самом деле, СССР был огромным кооперативом, в котором «бесплатного» ничего не было. Все, так или иначе, оплачивалось – через сложнейшую, тончайшую систему экономических связей, взаимозачетов, распределений, недоступную убогому капитализму даже «в первом приближении». Все в государстве оплачивалось  трудом, знаниями, добычей полезных ископаемых, защитой внешней и внутренней.  А для самих граждан квартиры были бесплатными. Человек получал квартиру, и над ним не висели, как теперь,  по 25–50 лет «кредиты», «проценты», «залоги», корежащие психику подавляющего большинства обитателей новых жилищ.

 Мы имели бесплатные детские садики и ясли, бесплатное образование высочайшего уровня, бесплатное медицинское обслуживание, санатории, профилактории, дома отдыха, пионерские лагеря, турбазы. Ни одно государство в мире никогда не имело такой отлаженной и глобальной системы детского отдыха, как в Советском Союзе!

СССР обеспечивал своим гражданам жизнь в условиях реальной правовой защищенности, по международным меркам – высокой надежности и безопасности. Советский человек жил, не видя оружия, ОМОНа с собаками и даже резиновой дубинки. С развалом Советского Союза возникла совершенно новая система угроз и опасностей для граждан с одновременным появлением полицейских государств.

Мы утратили ощущения справедливости.
С переходом к капитализму всё меньше и меньше становится граждан, равных перед законом. Приобрела свою актуальность пословица «С сильным не дерись, с богатым не судись!».

После развала Советского Союза мы получили  рыночную экономику, доказавшую свою неэффективность. В развитых странах сейчас ищут ей альтернативу. Ни одна постсоветская республика, включая страны Прибалтики, Украину, республики Центральной Азии, за четверть века постперестроечного развития не достигла уровня СССР, даже уровня восьмидесятых годов. Сейчас даже реставраторы капитализма признают это. Раньше этот факт ими тщательно маскировался. Стало очевидным, что мы потеряли большую долю уровня промышленности и сельского хозяйства СССР. И когда восстановим, и восстановим ли, – неизвестно. Мы потеряли время в развитии производства. Технологически нам сложно конкурировать с экономиками Запада. Современные бизнесмены, олигархи не заинтересованы в развитии производства, поскольку зациклены на сверхприбыли.

Мы пошли не тем путем, поэтому утратили самое главное – духовные ценности. Люди стремятся делать «евроремонты», накупить много современной техники, окружить себя комфортом. Но забывают о литературе, искусстве, культуре, морали. Молодежь подражает Ксении Собчак, меняет ориентацию. Стремление к вере становится данью моде, а не духовным позывом.

Стало ли у нас больше свободы? Вот как о свободе в свое время сказал Сталин: «Мне трудно представить себе, какая может быть «личная свобода» у безработного, который ходит голодным и не находит применения своего труда. Настоящая свобода имеется только там, где уничтожена эксплуатация, где нет угнетения одних людей другими, где нет безработицы и нищенства, где человек не дрожит за то, что завтра может потерять работу, жилище, хлеб. Только в таком обществе возможна настоящая, а не бумажная, личная и всякая другая свобода».

Да, мы приобрели свободу перемещаться по миру. При СССР это могли себе позволить немногие. Получили свободу смотреть и слушать, что хотим. На счет свободы слова не хочу и говорить – по мне, надо было бы больше цензуры, так как внутренняя «самоцензура» у многих вообще отсутствует.

Величайшей утратой считаю советский характер. Мы лишились тех замечательных черт характера, которые присущи старшему поколению и которые сформированы у него советским временем. Кто-то с презрительным злорадством сразу возразит мне, назовет их «рабским менталитетом». Я же вижу в этом характере, в первую очередь, такие подлинно гуманистические качества, как доброта, отзывчивость, бескорыстие. Из-за своих непоколебимых нравственных позиций многие советские люди поплатились уже с первых лет «реформ» достойным существованием, а то и самой жизнью, так и не сумев справиться с вызовами дикого капитализма. Думаю, не будет большим преувеличением сказать, что советское общество являлось самым высоконравственным в истории человечества.

Мы потеряли теплоту человеческих отношений, веру в человека. Стали забывать своих стариков, как бы отодвинули их на задний план. Теряем свою молодежь: она стала более меркантильной и прагматичной, более эгоистичной и циничной, более зависимой от «золотого тельца». Прагматичность сама по себе – хорошее качество. Но в соединении с черствостью и равнодушием она приобретает жуткий оттенок.

Мы потеряли свое «Я», а приобрели «второе татаро-монгольское иго»: платим дань Западу, зависим от Запада, живем по законам Запада, которые нам не дают ни подняться, ни упасть.

Теперь уже никто не сочинит строчки, подобные хрестоматийным: «Я достаю из широких штанин дубликатом бесценного груза. Читайте, завидуйте, я – гражданин Советского Союза!». Всё, что давало нам основание гордиться своей принадлежность к великой и могучей Советской стране, потеряно.

Но я надеюсь и верю, что вы, мои дорогие потомки, изберете правильный для себя путь, сумеете вернуть лучшее из нашего прошлого, избавитесь от современных бед и напастей, выведете нашу Страну на счастливую дорогу жизни.

Люди делают время. Какие люди — такое и время.
Наша жизнь состоит из трёх «миров» которые имеют тенденцию перетекать из одного состояния в другое. Эти три «мира» – прошлое, настоящее и будущее. Углубляясь в раздумья над этими понятиями, пришел к выводу, что все три «мира» находятся в одном моменте – в настоящем. Настоящим я называю каждое мгновение жизни. Эти мгновения когда-то были будущим, и вот уже стали прошлым. Помните, как в песне: «Есть только миг между прошлым и будущим, именно он называется жизнь!»  Хорошо поразмыслив, вы и сами придете к такому же выводу:  ваше настоящее постепенно становится  вашим прошлым, очистив место для вашего будущего.

Итак, все итоги вашей жизни – в настоящем моменте, все ваши перспективы – тоже в нем.

Так, действуйте же, дерзайте, творите – сегодня, завтра, каждый день!

Удачи вам в этом, мои дорогие!

 2014 – 2016 гг.

 Минск

****************************************

Мне прожитых лет не жаль!
Я возраста не стыжусь!
Уносятся дни мои в даль,
Как птицы – я ими горжусь!

А я пою тебе, Жизнь!
Тебя постигаю, учусь.
Когда-то на сотни брызг
Осколками разлечусь.

Кто-то возьмет в ладонь,
Кто-то приколет на грудь.
Кто-то наклеит в альбом.
Берите! Не жалко ничуть!

Упрямство – порок?  Ну и пусть!
Жизнь! Я тебе – пою!
Я все равно достучусь,
И всего себя раздарю…

Словно  обо мне  и для меня эти строки поэтессы  Елены Филоновой (1998 г.)

Об  авторе

Николай Васильевич Концевой родился 13.01.1944 (04.12.1942) в деревне Козероги Лоевского района,  Гомельской области.

  В 1964 году окончил Гомельский  пединститут, в 1980 – Минскую высшую партийную школу,  в 1982 – Белорусский институт народного хозяйства. Педагог, политолог, экономист. Член-корреспондент Международной Академии информационных технологий.

 В 1964-1965 гг. работал учителем средней школы в Светлогорском районе, служил в Советской Армии.

 В 1965-1969 гг. – преподаватель  Лоевского педагогического училища.

 В 1969-1978 гг. на партийной работе в Гомельской области, а в 1980-1991 – в Центральном Комитете Компартии Беларуси.

 В 1991-1997гг. –  заместитель директора Минского научно-исследовательского института радиоматериалов, помощник министра финансов Республики Беларусь, заместитель начальника управления Белинвестбанка.

 В 1997 – 2007 гг. –  заместитель Ответственного секретаря – руководитель Аппарата Представительства Парламентского Собрания Союза Беларуси и России в Республике Беларусь.

 Награжден медалями «Двадцать лет Победы в Великой Отечественной войне 1941—1945гг.» (1965), «За доблестный труд. В ознаменование 100-летия со дня рождения В.И.Ленина» (1970), «Ветеран труда» (2004), почетными грамотами Национального собрания Республики Беларусь и Парламентского Собрания Союза Беларуси и России.

 Женат, имеет двух сыновей. Находится на  пенсии. Живет в Минске.

С О Д Е Р Ж А Н И Е

Вместо предисловия……………………………………   3-5

Первый директор

Очерки о педагоге-новаторе, коллеге и кумире

Закаленный в горниле…………………………………….  10-16

Труба – дело! ………………………………………… …    17-22

Время Павла Шерепо……………………………………… 23-37

Факел, который надо зажечь……………………………… 38-43

Годы первого поколения…………………………………   44-49

Анекдот вместо тоста…………………………………….   50-53

Мои корни и крона

Страницы истории родного края и семейного рода

Сообща писать историю человечества………………… .. 56-58

Мое поколение……………………………………………. .59-60

Моя деревня………………………………………………   61-65

Моим предкам вернули честное имя……………………   66-71

Колхозная «демократия»…………………………………. 72-80

Милая  мама моя…………………………………………   .81-92

Мой отец сменил моего деда……………………………. 93-114

История рода продолжается…………………………….115-116

Перекрестки судьбы

Рассказы о себе и своем времени

Наша  жизнь – развилки дорог………………………..   119-124

Детство в моей памяти………………………………..    125-134

Школьные годы. Первые испытания судьбы…………  135-184

По пути становления…………………………………..   185-249

Мои первые уроки……………………………………..   250-274

На службе Отечеству…………………………………..  275-299

К семейному счастью………………………………….   300-328

Наши светлые годы ……………………………………  329-348

Крутые повороты судьбы……………………………… 349-511

О том, кто разрушил нашу великую страну………….. 511-525

Как дальше жить, кому служить………………………………..526-549

Эпилог. Монолог с потомками…………………………550-559

Об авторе

Краткая биографическая справка……………….560

Николай Васильевич Концевой

ПЕРЕКРЕСТКИ СУДЬБЫ.

Рассказы о себе и своем времени

Авторская редакция

Технический редактор А.В.Концевая

Корректор Т.А.Татаринова