Активация
Съемная квартира, на четвертом этаже панельной девятиэтажки в Чертаново, дышала ночным одиночеством и усталостью. Она состояла из деталей, каждая из которых рассказывала историю временного проживания, нежелания или невозможности обжиться. Пахло здесь пылью, впитавшейся в старый паркет за три десятилетия, сладковатым запахом разлагающегося в мусорном ведре мусора, и озоном — едким, чистым, техногенным ароматом, исходившим от трех мониторов, горевших в темноте спальни, превращенной в студию. Воздух в квартире был спертым и сухим от беспрерывной работы обогревателя, несмотря на приоткрытую на узкую щель створку пластикового окна — за стеклом, покрытым морозным узором по краям, стояла глухая декабрьская ночь, но Максим боялся перегрева техники больше, чем сквозняка с улицы. От окна тянуло ледяным дыханием, и этот холодок странно смешивался с горячим, техногенным воздухом комнаты.
Сам он сидел, сгорбившись, в офисном кресле с облезлой серой обивкой, подлокотники которой, протертые до дыр, были заклеены черным матовым скотчем. Взгляд его, воспаленный от долгого вглядывания в пиксели, был прикован к центральному экрану. На нем, залитом багровым закатным светом — такой оттенок Елена в переписке ехидно назвала «предсмертной эстетикой для дешевых артхаусных фильмов» — замерла трехмерная модель монаха. Теофил де Монфор. Он стоял на вершине аккуратно сложенного хвороста, руки связаны за спиной веревкой с физически точным узлом (Максим неделю изучал пособия по историческому связыванию). Лицо персонажа, созданное с фотограмметрии римского бюста какого-то неизвестного стоика, выражало не героическую решимость, а спокойную, почти бытовую усталость, как у человека, закончившего долгую и неприятную работу. Вокруг бушевал, застыв в момент паузы, цифровой ад: толпа из двухсот уникальных моделей, факелы с динамичным пламенем, инквизиторы в черных сутанах. Все ждало реплики. Финального слова.
Игра «Костры истины» была готова на девяносто девять процентов. Точнее, она была готова и выпущена две недели назад — и тут же, к изумлению Максима, стала вирусным успехом. Этот самый успех и заставил его вернуться к финалу. В потоке отзывов мелькнуло несколько реплик: «Все гениально, но концовка… как будто сбавляет обороты», «Герой должен был крикнуть что-то в конце!». И теперь, в плену перфекционизма и навязчивой мысли, что он предал собственного персонажа, Максим сидел над патчем — обновленной версией 1.1, в которой должна была появиться та самая, недостающая, идеально честная финальная сцена.
Вирусный успех, случившийся две недели назад — тот самый, что поднял счетчик скачиваний до небес и заставил журналистов из инди-изданий писать восторженные обзоры про «возрождение геймдева с душой» — уже схлынул, оставив после себя липкий, сладковато-горький осадок. Осадок состоял из: трех конкретных предложений о покупке прав (суммы были соблазнительны, но не баснословны), одного размытого предложения о «стратегическом партнерстве и синергии» от студии «Новый Дионисий», и девяноста семи непрочитанных писем в почте, начинавшихся со слов «Здравствуйте, уважаемый разработчик!». Максим все отклонил. Он не доверял этим людям в дорогих свитшотах с капюшонами и кроссовках лимитированных серий, которые на созвонах говорили о «нарративах», «эмоциональном вовлечении юзера» и «монетизации метавселенных». Они хотели быстрого контента, продукта, фишки. А он тысяча девяносто пять дней делал медленную, кропотливую, одинокую исповедь в тишине и строчках кода.
Но финал, эта последняя сотая доля, не давалась. Максим переписывал монолог Теофила перед казнью уже пятую ночь подряд, сохраняя черновые файлы с именами «финал_v1.2», «финал_правка_Лены», «финал_окончательный_черновик». В первоначальной, самой смелой версии монах вообще молчал, лишь обводил взглядом толпу — и это в тестах казалось сильным, почти гениальным жестом. Теперь же, в три часа ночи, в полной тишине, кроме гула системника, Максиму мерещилось, что за этой тишиной скрывается не смирение и величие, а жалкая, человеческая недосказанность. Как будто его герой, этот цифровой призрак, уносил с собой на виртуальный костер что-то важное, какую-то последнюю мысль, которую его создатель не сумел или — что страшнее — не захотел ему дать. Страх перед банальностью? Боязнь, что любое слово окажется слабее молчания? Или просто усталость разработчика, его собственное выгорание, просочившееся в код?
— Нет, — пробормотал он себе под нос, голос прозвучал хрипло и неожиданно громко в тишине. Он откинулся на спинку кресла, и та жалобно заскрипела. — Не то. Как будто я его предал. Опять. Сначала вытащил из небытия, заставил пройти через все это… а в конце не дал сказать самого главного.
Он потянулся к кружке — белой, керамической, с полустершейся надписью «Бывало и не такое», — но чай в ней был холодным и покрылся маслянистой пленкой. Поставил обратно, не отпив. За окном, за грязноватым стеклом, на котором отпечатались следы зимних брызг, плыло ночное Чертаново — бесконечное, унылое море желтых и оранжевых огней в окнах панельных коробок, разрезанное черными провалами заснеженных пустырей и глубоких оврагов, замыкавшихся на горизонте яркой, слепящей подсветкой новых кварталов. Тишина в квартире была густой, почти осязаемой, как вата. Только ровное, навязчивое гудение системного блока — старого, но верного слуги, собранного еще на студенческие деньги, — да редкие, металлические звуки лифта за бетонной стеной. Звук был таким знакомым, что его уже не замечали.
На часах в правом нижнем углу экрана плавно всплыло уведомление: «Лена — видеозвонок». Рядом с ником светилась ее аватарка — не фотография, а стилизованный лис, нарисованный ее же рукой. Максим вздохнул, провел ладонями по лицу, почувствовав щетину и сухость кожи. Поправил потрескавшуюся от времени накладку наушника и принял вызов.
На левом мониторе, который был поновее и передавал цвета лучше, возникло лицо Елены. Она сидела в своей мастерской — позади виднелись не просто стеллажи, а целый микрокосм творческого хаоса: графические планшеты разных поколений, стопки папок с надписями «Текстуры_камни_V3», «Эскизы_толпа», скетчбуки с торчащими разноцветными вкладками, баночки с кистями, и маленькая, затертая до дыр фигурка то ли лиса, то ли собаки, которую она называла «хранителем композиции и врагом чистого листа». Свет падал сбоку от большого светодиодного светильника, мягко высвечивая усталые, но живые, с горящими искорками глаза, и волосы, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались рыжеватые, словно тронутые медью, пряди. На ней был потертый серый худи с капюшоном.
— Не спим? — ее голос звучал приглушенно, с легкой, приятной хрипотцой, знакомой до боли. — Макс, на часах уже третий час ночи. Ты превращаешься в биоробота.
— Финальную сцену доделываю. Не идет. Как будто застрял в цикле, — ответил он, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало раздражения на саму заботу.
— Пришли скрин. Дай посмотреть, что там у тебя опять стряслось.
Максим молча переключил окно, сделал скриншот и отправил ей через мессенджер. На экране Елена прищурилась, откинулась на спинку своего кресла — дорогого, эргономичного, купленного после первых серьезных заработков, — и начала изучать изображение, медленно прокручивая колесико мыши.
— Слушай, — сказала она через паузу, заполненную лишь тихим шумом с ее стороны. — Опять это твое честно-честное. Ты же прекрасно знаешь, что сейчас в тренде, что цепляет? Не монологи. Даже не диалоги. Короткие, емкие, как пинок, фразы. Идеально — вообще без слов, один только взгляд, поворот головы, жест. Чтобы игрок сам додумал, дочувствовал. А у тебя… — она махнула рукой, и на мгновение в кадре мелькнула ее рука с коротко подстриженными ногтями без лака. — У тебя целый философский трактат на полторы минуты экранного времени. Современный человек, Макс, у него клиповое мышление. Он это просто пропустит, заскроллит, как тикток.
— Это не тикток, Лен, — отозвался Максим, и на этот раз в голосе все же проступила та самая заноза раздражения. — Это финальная сцена. Кульминация всей этой двухлетней истории. Он же умирает. Умирает за идею, которую мы семьсот лет обсуждаем в диалогах, диспутах и умных книгах. Он не может просто вздохнуть и сгореть. Он должен сказать что-то важное. Последнее.
— Он умирает в игре, Макс. В виртуальности. На экране. Игрок в этот конкретный момент уже не думает об идее. Он думает, какую ачивку получить за прохождение, или как скин разблокировать, или просто тыкает пробел, чтобы поскорее увидеть титры и пойти на кухню чаю налить. Ты слишком серьезно, слишком по-взрослому ко всему этому подходишь. Игры так не продаются. Их так не потребляют.
— Мне не нужно, чтобы продавались! — он повысил голос, и эхо непривычно громкого звука заставило его вздрогнуть. Он сдержался, понизил тон. — Мне нужно, чтобы это было честно. Чтобы человек, который прошел до конца, прошел все эти головоломки с цитатами из «Наставления» Альберта Великого, все диалоги о природе истины… чтобы он в эту секунду почувствовал… не знаю. Не пустоту, не разочарование. Причастность. Ужас и красоту выбора. Вес этого выбора.
Елена смотрела на него через тысячу пикселей с мягкой, чуть печальной, знающей усмешкой в уголках губ. Они знали друг друга шесть лет — с институтских времен, когда Максим, тощий и взъерошенный, писал на коленке движок для дипломного проекта по имитации распространения света в атмосфере, а Лена, тогда еще Елена Соколова, делала к нему концепт-арты фэнтезийных миров, которые никогда не будут построены. Потом была совместная, ошалелая от амбиций работа в стартапе, который с треском прогорел через два года, унеся с собой не только время и деньги, но и остатки юношеских иллюзий о «творчестве в IT». Они не были парой — была одна неловкая, полугодовалая попытка, давно и неудачно закончившаяся взаимным, почти безмолвным решением, что дружба, эта проверенная временем связь, куда дороже и безопаснее мимолетной страсти. Но напряжение, легкое, почти невесомое, как статический заряд на синтетическом свитере, витало между ними всегда. Оно проявлялось в паузах чуть дольше необходимого, в осторожности некоторых формулировок, в том, как быстро она отзывалась на его ночные звонки. Как статическое электричество, которое бьет перед грозой.
— Хорошо, — сказала она наконец, отведя взгляд к своему второму монитору. — Давай честно. Надейся на своего одного-единственного вменяемого игрока, который все поймет. Но тогда давай честно и с визуалом. Потому что твоя «предсмертная эстетика» — это, извини, банально. Багровый закат, силуэты на фоне, стилизованный дым. Клише из дешевого исторического хоррора. Я высылаю тебе обновленные текстуры. Посмотри, может, это вдохновит тебя на хоть на что-то.
Файл весом в несколько гигабайт пришел мгновенно — у нее был безлимитный оптоволоконный интернет в центре, а у него — дремучий кабель в Чертаново. Максим открыл архив. На экране, в профессиональном просмотрщике, возникли новые текстуры. Не просто картинки, а целые материалы с настройками отражения, преломления, свечения. Костер — не просто огонь, а слоистый, с синими, холодными прожилками у самого основания, с искрами, которые не летели вверх, к небу, а зависали в воздухе, как светлячки, и медленно гасли. Небо было не багровым, а свинцово-серым, низким, с одной узкой, ядовито-желтой полосой света на горизонте, словно щелью в склепе. И самое главное — лица толпы. Не безликая масса из двадцати повторяющихся моделей, а индивидуальные, проработанные маски. Вот мужчина с отвисшей челюстью и тупым любопытством в глазах; вот женщина, прикрывшая рот рукой, но в ее взгляде — не ужас, а смутное возбуждение; вот старик, смотрящий не на костер, а в землю, с выражением глубокой, бытовой усталости; а вот мальчик, лет десяти, с восторженной, жестокой улыбкой, впивающийся взглядом в приготовления.
— Это… сильно, — признал Максим, и в его голосе прозвучало неподдельное уважение. — Гениально, Лен. Но зачем такая детализация? Игрок же не будет в финале, в самый кульминационный момент, разглядывать лица в толпе. Он смотрит на героя.
— А я не для игрока. Я для себя. Для Теофила. — Елена сказала это просто, без пафоса. — Чтобы ему, когда он глядел на них в самый последний раз, было на что посмотреть. Чтобы он видел не толпу, не монолит. Чтобы он видел людей. Конкретных, разных, живых. Именно тех самых людей, которые его сейчас будут сжигать. И которым завтра нужно будет идти пахать поле, кормить детей, исповедоваться. Которые не злодеи. Они просто… такие.
Максим замолчал. Он смотрел на экран, на эти проработанные, почти живые, благодаря новым шейдерам, лица, и вдруг с острой, почти физической ясностью понял, что Лена чувствует его персонажа, этого придуманного ими вдвоем монаха, глубже и человечнее, чем он сам. Он создавал философский каркас, скелет идей. Она же лепила плоть, кровь и — что страшнее — душу. Она вкладывала в графику, в эти текстуры кожи и складок одежды то, чего ему отчаянно не хватало в сценарии: простое, безоценочное сострадание к каждому, даже к самому последнему палачу.
— Спасибо, — тихо сказал он, глядя не на камеру, а на модель Теофила на центральном мониторе. — Вставлю. Это… это меняет все.
— Вставляй. А теперь, ради всего святого, иди спать. Доделаешь завтра, со свежей головой.
— Не могу. Чувствую, что он… что он ждет. Прямо сейчас. Как будто завис не только в игре, а где-то здесь, в воздухе.
— Кто ждет? Теофил? Макс, — ее голос стал мягким, почти материнским. — Это пиксели. Набор полигонов и текстур. Алгоритм, реагирующий на скрипты. У него нет души, чтобы ждать. Нет сознания. Есть только то, что ты в него вложил.
— Знаю, — вздохнул Максим, потирая переносицу. — Рационально-то я знаю. И все-таки.
Они помолчали. В наушниках стоял лишь смешанный шум — ровное, спокойное дыхание Лены и далекий, приглушенный гул ночного города за ее окном, звук другого, благополучного мира.
— Ладно, упрямец, — сдалась она, и в голосе снова прозвучала улыбка. — Делай. Но если к пяти утра я не увижу в системе, что ты лег спать, — приеду к тебе с топором, отключу рубильник в щитке и сама выключу твой допотопный сервер физическим ударом. Договорились?
Она улыбнулась, помахала рукой в камеру, и связь прервалась. Экран с ее лицом погас, сменившись рабочим столом с иконкой архива текстур, оставив после себя ощущение тепла, заботы и сиротливой пустоты одновременно.
Максим потянулся, кости хрустнули с нездоровым, сухим звуком. Он вставил новые текстуры в движок, перезапустил сцену, дождался долгой компиляции шейдеров. Игра загрузилась — черный экран, лаконичные белые титры разработчика «М.Беляев, Е.Соколова», главное меню с тихо, на грани слышимости, звучащим григорианским хоралом, записанным любительским ансамблем где-то в Праге. Он запустил финальный уровень, пропуская геймплей, сразу к последней точке сохранения перед казнью.
На мониторе снова возникла площадь аббатства Сен-Монреаль, воссозданная по гравюрам и археологическим отчетам. Новая графика Лены работала мгновенно, создавая потрясающее ощущение присутствия. Воздух казался влажным и холодным, предрассветным, дым от десятков факелов стлался низко, смешиваясь с речным туманом, застилая грязные камни мостовой. Теофил стоял на хворосте. Инквизитор Гийом, лицо которого Лена сделала не карикатурно злобным, а просто усталым, замкнутым, как у бухгалтера, сводящего баланс в конце тяжелого квартала, зачитывал приговор. Голос актера, нанятого за бесценок на фриланс-бирже, звучал монотонно, без театрального пафоса, лишь с легкой, профессиональной скорбью.
И вот настал момент. Камера, управляемая скриптом, плавно приблизилась к лицу Теофила. Максим нажал пробел — запустил финальный, переписанный в сотый раз монолог.
Персонаж должен был сказать, глядя поверх голов толпы, в ту самую ядовитую щель в небе: «Вы сжигаете не меня. Вы сжигаете собственный страх перед вопросом, на который не знаете ответа. И помните: от этого огня вам не согреться. Он лишь оставит пепел во рту». Затем — долгий, медленный взгляд прямо в камеру, и первый факел, брошенный тучным горожанином, летящий в хворост.
Но модель Теофила не заговорила.
Она просто стояла, смотря прямо в объектив камеры — вернее, сквозь него, как будто в самую суть комнаты, в темноту за мониторами, туда, где сидел сгорбленный создатель. Ее губы, анимированные с помощью сложной системы костей и бленд-шейпов, не шевелились. Вся сцена зависла. Даже частицы дыма замерли. На секунду Максим подумал, что движок лег.
— Глюк, — пробормотал он, пошевелил мышью, попытался вызвать консоль. — Опять этот чертов движок тупит на новых текстурах. Надо бы проверить нагрузку на VRAM…
Он собирался нажать Alt+F4, чтобы убить процесс, но в этот самый момент модель на экране резко, почти неестественно, с рывком, повернула голову. Не по скрипту — скрипт предполагал плавный, скорбный поворот. Движение было слишком резким, слишком «живым», слишком физиологичным для плавной, заранее просчитанной анимации. И губы, эти цифровые полигоны, наконец разомкнулись.
Из колонок, не из наушников, а из старых, приличных колонок, купленных когда-то для прослушивания музыки, тихим, но абсолютно четким, металлическим голосом, не похожим на запись нанятого актера, прозвучало:
— Это ложь.
Максим замер, рука застыла в сантиметрах от клавиатуры. В висках застучала кровь.
Модель продолжала смотреть прямо на него. Глаза, обычно статичные текстуры с наложенным бликом, казалось, теперь имели глубину, в них плавала какая-то иная жизнь. На экране не было ничего, кроме этого лица, все остальное растворилось в темноте.
— Мое время не кончилось, — произнес тот же голос. Он звучал устало, иссушенно, как пергамент, но с непоколебимой, каменной твердостью. — Я не договорил. Ты не дал мне договорить.
Затем игра вылетела. Экран погас, выбросив на рабочий стол с иконками. В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только нарастающим, звенящим гулом в ушах Максима и тиканьем настенных часов в соседней комнате — механических, доставшихся от бабушки, которые он никак не мог завести себя выбросить.
Он сидел, не двигаясь, уставившись в черный монитор, в котором теперь, как в кривом зеркале, отражалось его собственное бледное, небритое, с синяками под глазами лицо. Сердце колотилось где-то в горле, учащенно и гулко. «Это ложь. Мое время не кончилось. Ты не дал мне договорить». Слова висели в воздухе, смешиваясь с запахом озона и пыли.
— Глюк, — повторил он вслух, стараясь вложить в слово всю силу своего рационального мировоззрения. Но слово повисло пустышкой. — Перегрев видеокарты. Недосып. Кислородное голодание. Слуховые галлюцинации. Бывало и не такое…
Он поднялся, еле волоча одеревеневшие ноги. Прошелся по комнате. Пара шагов до окна — взгляд на бесконечные огни Чертаново, которые сейчас казались чужими и враждебными. Поворот. Пара шагов до двери в коридор. Крошечная спальня-студия, заваленная коробками от техники, стопками книг по истории и программированию, пустыми банками из-под энергетиков. Воздух был спертым, тяжелым, пахло пылью, старым паркетом и теперь еще — страхом. Чистым, первобытным страхом перед нарушением законов реальности.
«Я не договорил».
Максим подошел к системному блоку, стоявшему на полу на деревянной подставке. Потрогал корпус. Он был теплым, но не горячим. Все вентиляторы тихо и ровно гудели. Он потянулся, перезагрузил компьютер жестко, кнопкой. Ждал, стоя посреди комнаты, глядя, как экран загорается логотипом материнской платы, как бегут строки загрузки. Система загрузилась. Он запустил игру снова, не думая, на автомате. Загрузил сохранение прямо перед финальной сценой.
Все работало как надо. Безупречно. Теофил произнес заготовленный монолог про страх и пепел, взглянул на горизонт, первый факел влетел в хворост, экран медленно, красиво затемнился, пошли финальные титры с тем же григорианским хоралом. Никаких сбоев. Никаких посторонних реплик. Никакого прямого взгляда в душу.
Максим выдохнул, и это был долгий, дрожащий выдох. Конечно, глюк. Сбой движка при рендеринге сложной сцены с новыми текстурами. Напряжение. Он не спал нормально уже неделю, жил на растворимом кофе, дошираках и чувстве вины за задержку релиза. Мозг, перегруженный кодом и образами, начал выдавать собственные, причудливые фокусы, проецируя их на экран. Классический случай. Бывало.
Он закрыл игру, отправил Лене сообщение в мессенджер: «Текстуры вставил. Все ОК. Идет как по маслу. Иду спать, не волнуйся». Не дожидаясь ответа — она, наверное, уже легла, — выключил мониторы кнопками, один за другим. Щелчки были громкими в тишине. Оставил гореть только маленькую настольную лампу с зеленым абажуром, доставшуюся от прежних жильцов, и вышел в коридор, плотно прикрыв за собой дверь в спальню.
Квартира была двухкомнатной «распашонкой» советской постройки, с длинным, узким, как шлюз, темным коридором, разделяющим спальню и гостиную, из которой вела дверь на крошечную, пахнущую старым жиром кухню. Максим шел по скрипучему линолеуму к кухне, чтобы налить себе стакан воды из фильтра-кувшина, и в полумраке, в самом конце коридора, у входной двери, его взгляд, привыкший к темноте, уловил движение.
Он замер на месте, как вкопанный. В темноте, в полутени от тусклого света, который просачивался из-под двери и через замочную скважину с другой стороны, отбрасывая на стену длинную, искаженную тень, стояла фигура. Высокая, худая до истощения, в темном, длинном, ниспадающем грубыми складками одеянии. Рыжеватые, спутанные, будто побывавшие в огне волосы. Бледное, вытянутое лицо, обращенное к нему. Фигура не двигалась, просто стояла, смотря прямо на него из тьмы.
Максим не дышал. В горле пересохло. Это был морок, игра света и тени от той же куртки на вешалке, усталость, помутнение сознания. Он мигнул, сильно, несколько раз. Потом потянулся к выключателю на стене, нащупал шершавый пластик.
Щелчок. Свет зажегся, резкий, желтый, безжалостный, обнажая пустой, убогий коридор. Старые обои с блеклым сиреневым цветочным узором, местами отклеившиеся у потолка. Вешалка-стойка с висящей на ней одной осенней курткой. Кривая полка для обуви, на которой лежали разбросанные ключи, разломанная зарядка и комок пыли. И больше ничего. Никакой фигуры.
— Черт, — прошептал он, опершись ладонью о холодный косяк двери в кухню. Руки предательски дрожали. — Надо выспаться. Точно, категорически надо выспаться. Завтра… завтра к психотерапевту записаться. Или неврологу. Или обоим.
Он дошел до кухни, включил свет — люминесцентная лампа моргнула и зажглась с противным жужжанием. Налил воды из фильтра в граненый стакан — тот самый, советский, тяжелый. Вода была прохладной. Он выпил залпом, чувствуя, как она не утоляет жажду, а лишь подчеркивает сухость во рту. Стакан дрожал в его руке, вода пролилась на футболку с надписью «Hello World», оставив темное пятно. Он поставил стакан в раковину с налетом, обернулся, чтобы идти обратно.
И снова увидел. Теперь уже в дверном проеме, ведущем обратно в коридор, мелькнула тень. Не статичная. Длинные, плывущие складки ткани, мелькнувший в полуобороте профиль с острым носом и запавшими глазницами. Тень скользнула вправо, вглубь коридора, к входной двери.
С криком, которого сам не ожидал, — коротким, хриплым, полным животного ужаса — Максим бросился вперед. Он влетел в коридор, включил свет снова, хотя тот и так горел. Коридор был пуст. Абсолютно. Так же, как минуту назад. Куртка висела неподвижно.
Но воздух… воздух теперь был другим. Он больше не пах пылью, старым паркетом и озоном. Слабо, едва уловимо, но явственно, как самый тонкий шлейф духов, в воздухе витал новый запах. Древесный дым. Не табачный, не городской смог от машин. Чистый, горьковатый запах горящего сухого дерева, дуба или бука. И еще что-то пробивалось под ним: запах пота, немытого тела, пропитанной потом грубой шерсти, и сладковатый, травяной аромат — может, полыни, может, еще какой-то средневековой травы. Запах другого времени. Запах XIII века.
Максим стоял посреди коридора, прислонившись спиной к стене, прислушиваясь к бешеному, гулкому стуку собственного сердца, который, казалось, отдавался во всей квартире. Тишина была абсолютной, звенящей. Даже лифт за стеной замер, будто затаился. Он медленно повернул голову, осматривая пространство, вглядываясь в каждый угол, в каждую тень. Ничего. Только его собственная тень на стене, растянутая, искаженная и неуверенная, повторяющая его движения. «Галлюцинации, — твердил он про себя, как мантру. — Психосоматика. Выгорание. Синдром программиста. Завтра к врачу. Нет, послезавтра. После релиза. Сначала выкатить патч, потом лечиться».
Он решил все-таки лечь. Выключил свет в коридоре, прошел обратно в спальню, не глядя по сторонам, как будто боясь, что периферийным зрением снова что-то заметит. Лег на кровать, не раздеваясь, только скинув кроссовки. Накрылся скомканным одеялом. Выключил лампу. Темнота сомкнулась над ним, густая, тяжелая, как вода. Он лежал на спине, уставившись в потолок, где свет от уличного фонаря, пробивавшийся сквозь немытое окно, рисовал дрожащий, бледный прямоугольник. Он пытался думать о коде, о багах, о том, что завтра нужно допилить эффект дыма от костра, но мысли разбегались, вспоминая звук голоса из колонок, запах дыма в коридоре.
И в этот момент, когда его веки уже начали тяжелеть, а сознание — сползать в тревожную, обрывистую дремоту, в дверь позвонили. Звонок был неожиданным, резким, пронзившим тишину как нож, всаженный между ребер. Максим вздрогнул всем телом, сердце ушло в пятки, а потом ударило с такой силой, что стало больно. Кто? В третьем часу ночи? Никто. Он никого не ждал. Не заказывал еду. Курьеры не работают. Друзей, которые могли бы нагрянуть без предупреждения, с бутылкой или с проблемой, у него не осталось — они все потихоньку растворились в своих карьерах, семьях, переехали в другие города. Соседи? Нет, соседи стучали бы в дверь, а не звонили с лестничной клетки. Звонок повторился. Настойчиво, без паузы, как будто палец не отпускал кнопку. Длинный, требовательный, неумолимый гудок, режущий ночь.
Максим медленно, как автомат, поднялся с кровати. Ноги были ватными, в коленях дрожали связки. Он вышел в коридор, не включая свет. Глазок входной двери был темным — кто-то стоял вплотную, загораживая своим телом тусклый свет с лестничной клетки. Внутри квартиры стало еще темнее.
— Кто там? — голос сорвался на хрип, на полтона выше обычного.
Ответа не последовало. Только тишина, еще более зловещая после звонка. Потом — слабый стук. Не кулаком, не костяшками. Что-то мягкое, глухое. Как будто человек прислонился лбом к двери и постучал им один раз, от бессилия. Максим подошел к двери, стараясь ступать бесшумно. Посмотрел в глазок — старый, железный, с мутным стеклышком, дававший искаженную, как рыбий глаз, картинку.
На освещенной желтой сорокаваттной лампочкой лестничной площадке, с обшарпанными стенами, исписанными маркерами, и ковриком у двери соседей, стояла фигура. Стояла к его двери боком, почти падая, опираясь одной рукой о косяк. Темная, длинная, до пола одежда, похожая на грубую, монашескую рясу из толстой шерсти. Рыжеватые, спутанные, местами будто опаленные волосы, спадающие на плечи. Фигура медленно, с трудом обернулась к двери, и Максим, прильнув к глазку, увидел лицо.
Он отшатнулся от двери, как от удара током. Спиной ударился о противоположную стену, зацепив плечом вешалку, та закачалась с жутким скрипом. Сердце замерло, словно сжалось в ледяной комок, а потом заколотилось с такой бешеной, нечеловеческой силой, что в глазах потемнело. Это было невозможно. Это был бред. Сон наяву. Психоз.
Но нет. Лицо в искаженном глазке было лицом Теофила де Монфора. Точь-в-точь таким, каким его создала Лена, каким его видели тысячи игроков в трейлерах и скриншотах. Но не цифровым и не плоским, а живой плотью. Очень бледным, землистым, испачканным сажей и грязью, с потрескавшимися, бескровными губами и огромными, запавшими глазами цвета старого, выцветшего неба. В этих глазах плавала нечеловеческая, запредельная усталость, физическое изнеможение и полное, абсолютное недоумение, граничащее с безумием.
Максим стоял, прижавшись спиной к стене, не в силах пошевелиться, не в силах оторвать взгляд от темного прямоугольника двери. В голове гудело. Звонок повторился. Тихо, почти робко, один короткий гудок. И снова стук лбом в дверь.
И тогда что-то в нем сломалось. Не страх, не рассудок, а сама плотина, сдерживающая поток абсурда, хлынувшего в его жизнь за последний час. Страх, удивление, неверие, отчаяние — все смешалось в единый, слепой порыв. Рука сама потянулась к замку. Пальцы нащупали холодный ключ, повернули его — механически, как делал он это тысячи раз, возвращаясь с работы или из магазина, замок щелкнул. Другая рука ухватилась за ручку, потянула дверь на себя. Дверь, тяжелая, деревянная, обитая снизу жестью от кошек, со скрипом отворилась, пропуская внутрь волну холодного, пахнущего подъездной сыростью воздуха.
На пороге, шатаясь, держась одной костлявой, бледной рукой за косяк, стоял человек. Высокий, исхудавший до тени, в грубой, серо-бурой шерстяной рясе доминиканского покроя, местами обгорелой, с дырами по краям, пропахшей дымом, гарью и чем-то горьким, лекарственным. Его рыжеватые волосы были опалены у висков, несколько прядей спеклись в жесткие, черные колтуны. Руки, цепляющиеся за дерево, были покрыты ссадинами, царапинами и свежими, розовыми ожогами, будто он только что выхватил что-то из пламени. Он поднял на Максима взгляд — огромные, запавшие, неземные глаза, в которых плескалась вся боль мира.
Губы незнакомца дрогнули. Он пытался что-то сказать, но издал только хрип, звук трения камня о камень. Он сглотнул с видимым усилием, кадык дернулся на худой шее. И его ноги, эти тростинки в грубых, стоптанных башмаках из невыделанной кожи, подкосились. Колени подогнулись, тело потеряло последние силы и рухнуло вперед, в проем двери. Максим, движимый чисто рефлекторным, уже не мыслимым порывом, успел подхватить его под мышки, не дал грохнуться на бетонный порог.
Тело было неожиданно легким, костлявым и жарким, как у большой, раненой птицы. И запах — тот самый запах костра, пота, древней пыли и человеческого страдания — ударил в нос полной волной, смывая последние остатки сомнений. Потом он, спотыкаясь, оттащил бесчувственную, невесомую ношу с порога внутрь коридора, толкнул ногой дверь, и та захлопнулась с глухим, окончательным стуком, отрезав их от внешнего мира. Он опустил тело на пол, на холодный линолеум, сам рухнул рядом на колени, глядя на это невозможное, немыслимое существо, лежащее теперь в его доме, среди быта XXI века.
Рука монаха лежала ладонью вверх, пальцы слегка подрагивали. И там, на внутренней стороне запястья, прямо под большим пальцем, был четко виден шрам. Маленький, неровный, в форме полумесяца, белесый на грязной коже. Такой же шрам был у модели Теофила в игре. Максим добавил его как мелкую, никем не замеченную деталь биографии — след от детского ожога, полученного у кузнечного горна в замке его отца — мальчишкой он любил наблюдать за работой оружейника. Он написал об этом в дневнике персонажа, две строчки. И вот этот шрам здесь. На живой плоти.
Максим, затаив дыхание, протянул руку. Дрожащими пальцами дотронулся до ткани рясы у плеча. Грубая, колючая шерсть, настоящая, пропитанная потом, дождем и пеплом. Он дотронулся до запястья, до кожи рядом со шрамом. Кожа была теплой, живой, чуть липкой. И под ней, тонкой и прозрачной, слабо, но четко бился пульс.
Монах застонал. Его веки затрепетали, открылись. Глаза, огромные и выцветшие от ужаса, замерли на лице Максима, впиваясь в него с немым вопрошанием, в котором смешались боль, истощение и полная, абсолютная потерянность. Его губы, потрескавшиеся и покрытые коростой засохшей крови, шевельнулись. Из горла вырвался не звук, а хриплый выдох, шелест, больше похожий на шорох ветра в пустой печной трубе, чем на человеческий голос.
Он попытался снова. Губы сложились в форму какого-то слова, но звук не родился. Лишь слабый, гортанный щелчок. Его взгляд, дикий и непонимающий, метнулся по коридору — к лампочке под потолком, к выключателю, к полиэтиленовому пакету в углу. Он видел, но не узнавал ничего. Это был взгляд слепорожденного, впервые увидевшего мир, и мир этот был кошмаром.
— Э-э… Ты… — начал Максим, и тут же замолчал. Что он может сказать? «Добро пожаловать в будущее»?
Монах, кажется, услышал звук его голоса. Он медленно, с титаническим усилием, поднял свою обожженную руку и указательным пальцем, черным под ногтем, ткнул в грудь Максиму. Потом повертел палец у своего виска, и с его губ сорвался тот же хриплый, беззвучный шелест. Жест и звук были настолько вневременными, настолько универсальными, что перевести их не составляло труда: «Кто ты? Сумасшедший? Колдун?»
Потом его палец дрогнул, опустился. Он обвел всю квартиру — этот тесный, заставленный хламом, пахнущий озоном и пылью коридор — медленным, всеобъемлющим жестом. И на его лице, в этих глазах цвета выцветшего неба, расцвело выражение такого бесконечного, такого бездонного недоумения, что Максиму стало физически больно. Монах не спрашивал «где я?». Он спрашивал «что это за место?». Он спрашивал о самой природе реальности, в которую его выбросило.
Его губы снова пошевелились. На этот раз родился звук. Одно-единственное, гортанное, чуждое русскому слуху слово, выдохнутое на пределе сил:
— …Ubi…?
И это был не просто вопрос «где». Это был крик всей его сгоревшей жизни, всей растерянности перед лицом немыслимого. Ubi sum? Где я? В какой вселенной, в каком времени, в каком творении?
Больше сил не осталось. Свет сознания погас в его глазах, которые закатились, прикрывшись синеватыми, полупрозрачными веками. Тело обмякло, стало совершенно безжизненным, только слабый подъем груди выдавал еще теплившуюся в нем искру.
Максим медленно поднял голову, уставившись в темноту дальнего конца коридора, как будто искал там ответа, объяснения, хоть какую-то ниточку. Ответа не было. Был только этот человек, этот призрак с обгорелыми руками и латинским словом на устах, лежащий на линолеуме его квартиры. И далекий, нарастающий, а потом затихающий гул полицейской сирены где-то на улице, звучавший как эхо надвигающейся, неотвратимой бури, которая вот-вот должна была ворваться в этот тесный, убогий мирок и смести все на своем пути.