Искры в пепле
На следующий день после похода в супермаркет Максим решил, что пора вводить Теофила в курс своих дел. А вернее — ввести в курс того, что вообще представляет собой работа в XXI веке. «Грант» от загадочного фонда лежал на карте — сумма, которой хватило бы на год спокойной жизни, — но Максим трогать его не решался. Деньги пахли петлей. Поэтому он решил пока посидеть на фрилансе: подрабатывал удаленным программированием, вяло поддерживал сервера нескольких мелких сайтов, иногда правил чужие скрипты. К тому же, сидеть без дела в двухкомнатной квартире с человеком из XIII века было сюрреалистично и психологически тяжело. Нужен был хоть какой-то режим, подобие нормальности. Работа — даже бессмысленная — была самым простым способом не сойти с ума.
Теофил за последние сутки сильно изменился. Не физически — психологически. Он все еще ходил по квартире осторожно, как по минному полю, но теперь его движения были не паническими, а исследовательскими. Он не боялся выключателя, понимал принцип холодильника, научился пользоваться туалетом (этот процесс потребовал отдельного, довольно комичного инструктажа от Лены). Но главное — он говорил. Говорил по-русски с легким, почти неуловимым акцентом, который звучал то ли как церковнославянский, то ли как странный среднеевропейский выговор. Слова он подбирал тщательно, будто переводил с внутреннего языка на внешний. Иногда замолкал на полминуты, подбирая точное выражение. Его речь была лишена современного сленга, сокращений, модных словечек. Она звучала четко, почти архаично, как текст из хорошего перевода философского трактата.
— Ты сегодня будешь работать? — спросил Теофил утром, когда они пили чай на кухне.
Максим кивнул, отхлебнул из кружки. За окном было пасмурно и туманно, серый свет лился в комнату, делая все плоским и безрадостным.
— Да. Нужно проверить код одного проекта. И написать отчет.
— Код, — повторил Теофил задумчиво. — Это… правила? Законы, по которым живут твои духи в коробках?
Максим улыбнулся. За неделю он привык к таким формулировкам.
— Примерно. Инструкции для машины. Если все правильно написано — машина работает. Если есть ошибка — ломается.
Теофил кивнул, поставил кружку. Его лицо выражало серьезную, почти научную заинтересованность.
— Можно посмотреть?
— На код? — Максим засомневался. — Он… он не очень интересный. Просто буквы и символы.
— Но это же язык, — возразил Теофил. — Язык, которым ты говоришь с духами машин. Я хотел бы его увидеть.
Максим пожал плечами. Почему бы и нет? Он допил чай, прошел в комнату, которая служила ему кабинетом — точнее, углом в гостиной, заставленным полками с книгами, тремя мониторами, системным блоком под столом и кучей проводов. Теофил последовал за ним, остановился в дверном проеме, осматриваясь. Его взгляд скользнул по полкам — там стояли книги по программированию, философии, истории, несколько художественных романов. Потом перешел на стол.
Компьютер был выключен. Черный экран монитора отражал окно и два силуэта. Максим нажал кнопку на системном блоке. Машина загудела, на мониторе загорелся логотип производителя, пошли строки загрузки.
Теофил наблюдал молча. Его лицо было сосредоточенным, как у алхимика, наблюдающего за началом сложного опыта. Он видел, как машина пробуждается. Как в нее входит жизнь — не душа, а именно жизнь механизма. Оживали вентиляторы, загорались лампочки, на экране появлялись изображения. Но что поразило его больше всего — так это отсутствие лица.
В его мире каждый значимый предмет имел лицо или его подобие. Икона — лик святого. Статуя — лицо ангела или демона. Даже кувшин часто украшали человеческими чертами. Лицо было знаком присутствия — божественного, демонического, человеческого. Оно означало, что у предмета есть взгляд, суд, воля. А здесь… здесь была просто какая-то вертикальная коробка под столом, от которой тянулись провода, и на столе — плоский, широкий экран в тонкой рамке. Ни глаз, ни рта, ни намека на личность. Безликий артефакт.
— У него нет лица, — тихо констатировал Теофил.
Максим, уже садясь в кресло, обернулся.
— У кого?
— У машины, — сказал Теофил, указывая на системный блок. — Она просто… есть. Как камень. Но камень молчит. А она — думает?
— Не думает, — поправил Максим. — Выполняет команды. Как очень быстрая, очень точная механическая рука.
Теофил подошел ближе, наклонился, заглянул за монитор. Искал что-то. Его движения были осторожными, почти благоговейными.
— Что ты ищешь? — спросил Максим.
— Взгляд, — ответил Теофил просто. — У всего, что имеет силу, должен быть взгляд. У Бога — всевидящее око. У демона — горящие зрачки. У короля — взгляд власти. А у этой силы… нет глаз. Она слепая?
Максим задумался. Вопрос, поставленный таким образом, казался глубинным и немного жутким.
— Она не слепая, — сказал он наконец. — Она просто… нейтральная. Как нож. Ножом можно хлеб резать, а можно — убить. Но виноват не нож, а тот, кто его держит.
Теофил кивнул, но было видно, что аналогия его не совсем удовлетворяет. Он выпрямился, смотрел на экран, где уже загрузился рабочий стол — фотография какого-то фантастического пейзажа, скачанная когда-то из интернета.
— А кто его держит? — спросил он. — Ты?
— Я, — кивнул Максим. — И еще миллионы людей. У каждого свой компьютер.
— И все они говорят с духами через эти… коробки без лица?
— Примерно так.
Теофил помолчал, потом сказал:
— Странно. В наше время, чтобы говорить с духами, нужен был ритуал, жертва, чистота помыслов. Здесь… просто нажал кнопку.
Максим не нашелся, что ответить. Он повернулся к монитору, открыл среду программирования. На экране появился темный фон с разноцветными строками кода — функции, переменные, циклы, комментарии на английском. Для него это был привычный пейзаж, родная стихия. Для Теофила — магические руны.
— Вот код, — сказал Максим, отодвигаясь, чтобы гость лучше видел.
Теофил наклонился, вглядывался. Его глаза бегали по строкам, пытаясь уловить смысл. Он видел латинские буквы, цифры, символы: фигурные скобки, точки с запятой, квадратные скобки. Все это было лишено для него значения, но он чувствовал структуру. Чувствовал, что это язык — жесткий, формальный, без метафор, без двусмысленностей.
— Это похоже на схоластику, — произнес он наконец.
— На что? — переспросил Максим.
— На схоластику, — повторил Теофил. — Споры богословов в университетах. Там тоже есть строгие правила: силлогизмы, определения, доказательства. Одно слово не туда — и все рассуждение рушится. Здесь так же?
Максим удивленно посмотрел на него. Эта аналогия никогда не приходила ему в голову.
— Да, пожалуй, так же, — согласился он. — Только здесь правила еще строже. Машина не прощает ошибок. Не понимает намеков.
Теофил кивнул, провел пальцем по экрану, не касаясь его. Его палец водил по строкам, как будто он читал текст, хотя не мог разобрать ни слова.
— А где здесь… дух? — спросил он. — Где живая часть? Правила — это скелет. Но где душа?
Максим вздохнул. Он щелкнул мышкой, запустил программу. На экране появилось простое окно — калькулятор.
— Вот, — сказал он. — Это программа. Душа, если хочешь. Набор правил, который позволяет складывать цифры.
Он ввел «2+2», нажал «равно». На экране появилось «4».
Теофил наблюдал. Его лицо оставалось непроницаемым. Потом он сказал:
— Это не душа. Это отражение. Как эхо. Ты сказал «два плюс два» — оно ответило «четыре». Но оно не понимает, что такое два. Что такое четыре. Оно просто… отражает.
Максим почувствовал легкое раздражение. Ему не нравилось, что кто-то так свысока судит о его ремесле.
— А разве нужно понимать? — спросил он. — Главное — чтобы работало.
Теофил посмотрел на него, и в его глазах мелькнула та самая искра, которая, наверное, когда-то привела его на костер.
— Нет, — сказал он твердо. — Не главное. Если не понимать — то зачем? Мельница тоже работает. Ветер дует, жернова крутятся. Но мельник понимает, зачем он мелет зерно. Понимает, что будет с мукой. А эта штука… — он кивнул на монитор, — она не понимает ничего. Она просто жернова без мельника.
Максим хотел возразить, но понял, что спорить бесполезно. Они говорили на разных языках в прямом и переносном смысле. Он откатился на кресле, давая Теофилу пространство.
— Хочешь попробовать? — предложил он. — Не программировать, конечно. Просто… написать что-нибудь.
Теофил насторожился.
— Написать? Чем?
— Клавиатурой, — Максим показал на устройство ввода. — Буквами. Словами.
Теофил посмотрел на клавиатуру. Пластиковая прямоугольная плита с выпуклыми кнопками, на каждой — буква, цифра или символ. Для него это был еще один безликий артефакт. Но буквы… буквы были ему знакомы. А слова были его оружием, его спасением, его проклятием.
— Можно, — сказал он осторожно.
Максим открыл простой текстовый редактор — минималистичное окно с белым полем. Курсор мигал в верхнем левом углу, приглашая начать.
— Садись, — предложил Максим, вставая.
Теофил медленно опустился в кресло. Оно было офисным, с колесиками, слегка прокручивалось под его весом. Он замер, испуганный неожиданным движением, потом освоился. Положил руки на стол по обе стороны от клавиатуры. Не на саму клавиатуру — рядом. Как будто боялся обжечься.
— Просто нажми на букву, — объяснил Максим. — И она появится на экране.
Теофил посмотрел на клавиши, потом на экран. Потом медленно, с огромной осторожностью, поднял указательный палец правой руки. Повел им над клавишами, не касаясь. Выбрал букву «А» — первую в кириллическом алфавите, которую он запомнил еще со вчерашнего изучения этикеток в магазине. Опустил палец.
Клавиша нажалась с тихим щелчком. На экране, рядом с мигающим курсором, появилась буква «а».
Теофил отдернул руку, как от огня. Уставился на экран. Буква была черной, четкой, идеально ровной. Не как его собственный почерк — неровный, с кляксами, с дрожью уставшей руки. Эта буква была эталонной. Бездушной.
— Она… осталась, — прошептал он.
— Конечно, — сказал Максим. — Пока ты не удалишь.
Теофил повернул к нему лицо. Его глаза были полны вопроса.
— Удалишь? Как?
— Вот этой клавишей, — Максим показал на кнопку Backspace. — Нажмешь — и буква исчезнет.
Теофил замер. Его лицо выразило такое недоумение, что Максим чуть не рассмеялся.
— Исчезнет? Насовсем?
— Насовсем. Как будто ее и не было.
Теофил снова посмотрел на экран. На одинокую букву «а». Потом на клавишу удаления. Потом снова на букву. Он сидел неподвижно, но по напряженной спине было видно — внутри него идет борьба. Борьба между любопытством и ужасом.
Наконец он протянул палец. Медленно, как будто преодолевая сопротивление невидимой силы. Нажал Backspace.
Буква исчезла. Курсор снова мигал на пустом месте.
Теофил откинулся в кресле. Его дыхание стало чаще. Он смотрел на то место, где только что была буква. Смотрел, как на место преступления.
— Она… — он запнулся. — Она где-то осталась? В памяти машины? В ее… душе?
Максим покачал головой.
— Нет. Удалил — и все. Никакого следа.
— Но так не бывает, — возразил Теофил. Его голос звучал почти панически. — Слово, однажды написанное, остается. На пергаменте — след чернил. На камне — высеченная борозда. В памяти — отпечаток. Слово нельзя взять назад. Оно становится частью мира. Его можно сжечь, соскоблить, но след остается. А здесь… здесь его просто не стало.
Он говорил с такой серьезностью, что Максим почувствовал легкий холодок по спине. Для него удаление символа было рутинной операцией, чем-то вроде стряхивания пыли со стола. Для Теофила это было метафизическим преступлением. Уничтожением факта бытия.
— Здесь другие правила, — попытался объяснить Максим. — Цифровой мир… он не такой устойчивый, как физический. Здесь все можно отменить. Исправить. Начать заново.
Теофил молчал. Потом медленно повернулся к клавиатуре. Снова поднял палец. Снова нажал «А». Буква появилась. Он посмотрел на нее. Потом нажал Backspace. Буква исчезла. Он повторил это пять раз. Рождал букву и убивал ее. С каждым разом его движения становились увереннее, но лицо — мрачнее.
— Это ужасно, — произнес он наконец.
— Что ужасно? — не понял Максим.
— Эта… легкость, — сказал Теофил. — В моем мире слово стоило жизни. Пергамент — денег. Чернила — труда. Каждая буква была выбором. Решением. Ты думал, прежде чем писать. Потому что исправить было почти невозможно. А здесь… — он махнул рукой на экран, — здесь слово ничего не стоит. Его можно сказать и взять назад. Как будто оно не настоящее.
Максим сел на край стола, задумавшись. Он никогда не рассматривал письмо в таком ракурсе. Для него текст был материалом, глиной, которую можно лепить, перелепливать, выбрасывать. А для Теофила текст был высеченным в камне приговором. Вечным. Неизменным.
— Может, в этом и есть свобода? — предположил он. — Что можно пробовать, ошибаться, исправлять. Не бояться, что каждое слово припечатает тебя к позорному столбу.
Теофил посмотрел на него. В его глазах была грусть.
— Свобода от ответственности — это не свобода, — сказал он тихо. — Это вседозволенность. Если слово ничего не стоит, то и мысли ничего не стоят. А если мысли ничего не стоят… то и жизнь ничего не стоит.
Он снова повернулся к клавиатуре. На этот раз он начал печатать медленно, с паузами. Один палец нажимал клавиши, другая рука лежала на столе, как бы поддерживая баланс. Буквы появлялись на экране, складываясь в слова, слова — в предложение.
«Истина не умирает в огне. Она умирает в молчании».
Он откинулся, прочитал написанное. Потом поднял руку, поднес палец к клавише удаления. Замер. Смотрел на свое предложение, как на только что родившееся существо. Оно было простым, даже примитивным. Но для него это был первый текст, созданный в этом мире. Первое высказывание.
— Если я удалю это, — спросил он, не глядя на Максима, — оно действительно исчезнет? Никто никогда не узнает, что я это написал?
— Никто, — подтвердил Максим.
— Даже Бог?
Максим растерялся.
— Э… я не знаю. Не думаю, что Бог следит за текстовыми редакторами.
Теофил кивнул. Его палец все еще висел над клавишей. Потом он медленно опустил руку на стол. Отодвинулся от клавиатуры.
— Пусть остается, — сказал он. — Пусть хоть здесь слово будет иметь вес.
Максим посмотрел на экран. На предложение, которое казалось одновременно банальным и глубоким. Он почувствовал странное уважение к этому тексту. Как будто он и вправду приобрел какую-то сакральность просто потому, что Теофил решил его не удалять.
— Хочешь написать еще? — спросил он.
Теофил покачал головой.
— Позже. Сейчас… мне нужно подумать.
Он встал из-за стола, отошел к окну. Стоял спиной к комнате, глядя на дождь за стеклом. Его силуэт был напряженным, собранным. Казалось, он решал какую-то внутреннюю задачу, гораздо более сложную, чем написание текста.
Максим остался сидеть за столом. Он смотрел то на Теофила, то на экран. На мигающий курсор после точки. На предложение, которое теперь казалось не просто набором символов, а актом сопротивления. Сопротивления миру, где слово стало дешевым, обратимым, одноразовым.
День тянулся медленно, под аккомпанемент дождя за окном. После утреннего сеанса с компьютером Теофил замкнулся. Он не был враждебным — просто погруженным в себя. Он ходил по квартире, изучая вещи не как артефакты магии, а как свидетельства образа жизни. Его интерес сместился с вопроса «как это работает» на вопрос «зачем это нужно».
В полдень Лена приехала с продуктами. Она влетела в квартиру, сбрасывая мокрый плащ, и сразу включилась в рутину.
— Все, привезла нормальной еды, — объявила она, расставляя пакеты на кухонном столе. — Овощи, мясо, крупы. Хватит на неделю. Макс, ты хоть убрался тут?
Максим, который в это время пытался починить зависший скрипт, буркнул что-то невнятное. Лена вздохнула, пошла за тряпкой. Теофил наблюдал за ней со своего поста у окна. Его лицо выражало любопытство, смешанное с недоумением.
— Почему она это делает? — спросил он тихо, когда Лена вышла в ванную за ведром.
— Что делает? — переспросил Максим, отрываясь от монитора.
— Убирает. Готовит. Заботится. — Теофил сделал паузу. — В монастыре этим занимались послушники. Низшие. Женщины делали такую работу только в своих домах, для своих семей. А здесь… она делает это для тебя. Но она не твоя жена.
Максим почувствовал легкое смущение.
— У нас так принято, — сказал он неуверенно. — Мы… помогаем друг другу.
— Без обязательств? — уточнил Теофил.
— Ну… да.
Теофил кивнул, но было видно, что эта модель отношений ему непонятна. В его мире каждое действие было вписано в жесткую иерархию: мужчина — женщина, господин — слуга, священник — мирянин. Здесь же все было перемешано. Лена могла командовать, Максим — подчиняться. Они могли жить вместе, не будучи мужем и женой. Они могли расстаться без скандала и проклятий. Для него это был хаос. Красивый, удобный, но хаос.
Лена вернулась с ведром и начала мыть пол. Теофил наблюдал за ее движениями — уверенными, экономичными. Она не делала лишних движений. Каждое действие было частью общего ритма: сполоснуть тряпку, отжать, провести по полу, снова сполоснуть. Это был ритуал, но ритуал без сакрального смысла. Просто уборка.
— Можно помочь? — спросил он неожиданно.
Лена остановилась, выпрямилась. Посмотрела на него с удивлением.
— Ты хочешь помыть пол?
— Хочу понять, — поправил ее Теофил. — Как это делается здесь.
Лена пожала плечами, протянула ему вторую тряпку.
— Давай. Только отжимай хорошо, а то будут разводы.
Теофил взял тряпку осторожно, как изучаемый артефакт. Посмотрел на нее — обычная микрофибра, розовая, купленная в ближайшем «Магните». Потом опустил ее в ведро с водой, вынул, попытался отжать. У него плохо получалось — тряпка оставалась мокрой.
— Вот так, — показала Лена, сжимая тряпку двумя руками. — Крепче.
Теофил повторил. Вода полилась на пол. Он замер, ожидая, что его отругают. Но Лена только рассмеялась.
— Ничего, научишься. Давай я тебе отолью воды поменьше.
Она взяла у него тряпку, отжала как следует, вернула. Потом показала, как нужно водить по полу — не кругами, а прямыми движениями, от стены к центру комнаты.
Теофил начал. Сначала неуверенно, потом все увереннее. Он мыл пол с той же концентрацией, с какой когда-то переписывал манускрипты. Каждое движение было осмысленным, почти медитативным. Он не просто убирал грязь — он изучал сам процесс. Ощущал сопротивление тряпки, скольжение ее по линолеуму, запах моющего средства — лимонный, искусственный, но приятный.
Лена наблюдала за ним, прислонившись к дверному косяку. На ее лице играла улыбка.
— Ну как? — спросила она.
— Странно, — ответил Теофил, не прерывая движения. — В монастыре мы мыли полы на коленях. Тряпкой из грубой ткани. Вода была холодной, часто грязной. Это было наказанием или послушанием. А здесь… это просто действие. Без смысла. Без наказания или награды.
— А разве действия обязательно должны иметь смысл? — спросила Лена.
Теофил остановился, выпрямился. В его руке была мокрая тряпка, с которой капала вода.
— Да, — сказал он твердо. — Иначе это пустота. Если мыть пол просто чтобы он был чистым — это бессмысленно. Чистота ради чистоты. Как писать слово, чтобы его сразу стереть.
Лена задумалась. Потом подошла, взяла у него тряпку.
— А если мыть пол, чтобы человеку, который здесь живет, было приятно? Чтобы он не заболел от грязи? Чтобы было красиво?
Теофил помолчал.
— Это другой смысл, — признал он. — Но он… мелкий. Сиюминутный. В монастыре мы мыли полы, чтобы служить Богу. Чтобы создать чистоту для молитвы. Это было частью большего.
— А здесь нет большего? — тихо спросила Лена.
Теофил посмотрел на нее. Потом обвел взглядом комнату — старую мебель, компьютеры, книги, окно с дождем.
— Не знаю, — честно ответил он. — Пока не вижу.
Он вернулся к окну. Лена продолжила мыть пол, но теперь ее движения стали медленнее, задумчивее. Максим, наблюдавший за этой сценой из-за монитора, почувствовал странную грусть. Теофил своим простым вопросом обнажил то, о чем они с Леной давно не говорили: а зачем все это? Зачем работа, уборка, отношения, жизнь? Если нет большого смысла, то все мелкие смыслы рассыпаются, как песок.
Он закрыл глаза, потер переносицу. Голова гудела от кода и от философии. Он хотел вернуться к простому, понятному миру переменных и функций. Там хотя бы все было логично.
Вечером дождь усилился. Он стучал по стеклу, как мелкие камешки, за окном плыли тучи, окрашенные в оранжевый цвет городской подсветки. В квартире было тепло, пахло супом, который сварила Лена. Они ели молча, каждый погруженный в свои мысли.
После ужина Лена уехала — у нее была встреча с подругой. Максим остался с Теофилом один на один. Тишина в квартире стала густой, почти физической. Прерывалась только стуком дождя и тиканьем старых настенных часов в прихожей.
Максим снова сел за компьютер. Нужно было доделать отчет. Он открыл документ, начал печатать. Рутинный текст: «По результатам тестирования обнаружены следующие уязвимости…» Буквы ложились на экран ровными рядами. Он не думал о весе слов. Он просто выполнял работу.
Теофил подошел, снова сел в соседнее кресло. Наблюдал. На этот раз его взгляд был не исследовательским, а почти профессиональным. Как будто он изучал ремесло писца.
— Ты пишешь быстро, — заметил он.
— Привычка, — отозвался Максим, не отрываясь.
— И много ошибок не делаешь.
— Иногда делаю. Исправляю.
Теофил кивнул. Помолчал. Потом сказал:
— Можно я еще попробую?
Максим откатился, давая ему доступ к клавиатуре. На этот раз Теофил сел увереннее. Его руки лежали на столе, но пальцы уже не дрожали. Он смотрел на клавиши, потом на чистый документ, который открыл для него Максим.
— О чем писать? — спросил он.
— О чем хочешь, — ответил Максим. — Свои мысли. Воспоминания. Что угодно.
Теофил задумался. Потом начал печатать. Медленно, одним пальцем, с паузами между словами. Но уже без той панической осторожности, что была утром. Он принял правила игры. Принял, что слово здесь можно стереть. Но решил вести себя так, как будто это невозможно.
«Я помню запах горящего пергамента. Сладковатый, с горчинкой. Так пахнет правда, когда ее жгут».
Он остановился, прочитал. Кивнул. Продолжил.
«Инквизитор сказал: “Сожги свои записи, и мы сохраним тебе жизнь”. Я ответил: “Если я сожгу слова, то убью себя раньше, чем вы”. Он не понял. Для него слова были оболочкой. Для меня — душой».
Максим читал через его плечо. Текст был простым, почти детским по построению. Но за ним стояла такая плотность опыта, что становилось не по себе. Это были не просто слова. Это были осколки прожитой жизни, перенесенные в цифровой формат.
Теофил печатал дальше. О монастырской библиотеке, где он провел молодость. О спорах с учителями. О первых сомнениях. О том, как он обнаружил, что Библия полна противоречий, а церковные догматы — человеческие изобретения. Он писал не связный текст, а фрагменты. Вспышки памяти. Каждый абзац был законченным микромиром.
И каждый раз, заканчивая мысль, он делал паузу. Смотрел на текст. И не удалял. Принимал его. Как приговор.
Через час он откинулся в кресле. На экране было около трехсот слов. Мало по современным меркам. Целый мир — по меркам XIII века.
— Устал? — спросил Максим.
— Нет, — ответил Теофил. — Просто… странное чувство. В мое время, чтобы написать столько, потребовался бы день. Здесь — час. Но вес… вес другой.
— Какой?
— Легче, — сказал Теофил. — Бумага тяжелеет от чернил. Пергамент — от труда. А здесь… здесь слова висят в воздухе. Как призраки. Их можно разогнать одним щелчком.
Он посмотрел на Максима.
— Ты никогда не думал, что твоя работа — это создание призраков?
Максим замер. Вопрос задел его за живое.
— Почему призраков?
— Потому что все, что ты делаешь, — не имеет тела, — объяснил Теофил. — Код, текст, картинки — все это живет в этих коробках. Исчезает, когда коробки выключаются. Как души без рая. Блуждающие, не находящие покоя.
— Но они полезны, — возразил Максим. — Они делают жизнь удобнее.
— Удобнее, — повторил Теофил. — Да. Но не осмысленнее. Не глубже. Ты создаешь удобных призраков. А зачем?
Максим не нашелся, что ответить. Он повернулся к своему монитору, к незаконченному отчету. К строке «уязвимости». И подумал: а ведь он и вправду создает призраков. Призраков, которые управляют банковскими счетами, социальными сетями, системами слежки. Призраков, которые делают мир удобным и пустым одновременно.
— Не знаю, — честно сказал он. — Раньше думал, что меняю мир. Сейчас… просто работаю.
Теофил кивнул, как будто ожидал такого ответа.
— В монастыре тоже так бывает, — сказал он. — Молодой монах приходит, горит верой. Старый — просто выполняет обряды. Огонь гаснет. Остается пепел.
Он встал, подошел к окну. Дождь уже стих, осталась только мокрая ночь, в которой плыли отражения фонарей.
— Но иногда, — продолжил он, не оборачиваясь, — в пепле можно найти одну живую искру. И ее достаточно, чтобы снова разжечь огонь.
Максим смотрел на его спину. На этого человека, который пережил костер и оказался в мире, где огонь стал виртуальным, а пытки — психологическими. И подумал: а ведь Теофил и есть та самая искра. Искра, которую кто-то специально перенес в этот мир пепла. Чтобы посмотреть — разгорится ли снова. Или угаснет навсегда.
— Спасибо, — неожиданно сказал он.
Теофил обернулся.
— За что?
— За то, что показал мне мой мир со стороны.
Теофил улыбнулся — слабо, устало.
— Не благодари. Я просто наблюдаю. Как ты за своей машиной.
Он вернулся к столу, посмотрел на свой текст на экране. Потом медленно, очень осознанно, нажал комбинацию клавиш «Сохранить как…». Максим показал ему эту функцию час назад.
— Куда сохраняешь? — спросил Максим.
— В память машины, — ответил Теофил. — Пусть хоть здесь мои слова будут иметь вес. Пусть хоть здесь они станут фактом.
Он дал файлу имя: «Искры».
Потом закрыл редактор. Экран погас, отразив его лицо — бледное, серьезное, с глазами, в которых все еще горел тот самый огонь, за который его когда-то приговорили к смерти.
День закончился тишиной. Дождь за окном окончательно прекратился. В квартире стояла та особенная, густая тишина, которая бывает после важного разговора. Максим сидел за компьютером, глядя на темный экран. Теофил стоял у окна, глядя в ночь.
Оба понимали: сегодня произошло что-то важное. Не громкое, не драматичное. Тихий акт сопротивления. Один человек научился писать в мире, где письмо ничего не стоит. И решил писать так, как будто каждое слово — последнее.
А за окном Москва жила своей обычной жизнью. Миллионы людей писали сообщения, посты, комментарии. Стирали их. Редактировали. Писали снова. Колесо цифрового производства слов крутилось без остановки, производя тонны смыслового мусора, среди которого иногда, очень редко, вспыхивала одна живая искра.
Но искры, как известно, опасны. Они могут разжечь огонь. А огонь в мире, который боится любого пламени, — самая страшная ересь.