Паутина
Следующее утро началось с серого рассвета, размывающего границу между небом и городом — Москва утонула в декабрьской сырости, когда снег еще не выпал, но холод уже въелся в асфальт и стены. Максим, разогревая вчерашнюю кашу на старенькой газовой плите, наблюдал, как Теофил стоит у окна, рассеянно водя пальцем по запотевшему стеклу. Конденсат расползался под его прикосновением неровными каплями, стекая вниз мутными дорожками. Это был простой жест, но в нем читалось все то же сосредоточенное изучение — теперь уже не магии, а физики мира.
— Конденсат, — пояснил Максим, помешивая кашу. — Теплый воздух внутри встречается с холодным стеклом. Влага оседает. Замерзает.
— Превращение, — тихо отозвался Теофил, не отрываясь от узора. — Одно состояние в другое. Видимое. Осязаемое. В вашем мире даже стихии послушны. Даже лед рождается не в реке, а на окне квартиры.
В его голосе не было восторга — лишь усталое признание факта. За неделю он прошел путь от священного ужаса перед «демоническими коробками» до молчаливого принятия их как элементов пейзажа, вроде деревьев или камней. Но это принятие было обманчивым. Оно скрывало глубинное, фундаментальное непонимание — не того, как все работает, а того, зачем.
Завтрак прошел в тишине, нарушаемой лишь стуком ложек о фарфор и далеким гулом утренней пробки на МКАД, доносившимся сквозь стену как постоянный низкочастотный гул. Теофил ел медленно, тщательно пережевывая каждую ложку овсянки, будто разгадывая ее вкус, состав, историю — от поля до этой синей эмалированной кастрюльки с отколотой эмалью на ручке. Его взгляд скользил по кухне: по трещине на кафеле над раковиной, по засиженной мушками лампочке под потолком, по магнитику на холодильнике с надписью «Суздаль», который Лена привезла из давней поездки. Каждая деталь фиксировалась, каталогизировалась, но не складывалась в общую картину. Картина оставалась разбитой, как мозаика без замысла.
— Сегодня я покажу тебе самое главное, — сказал Максим, споласкивая тарелки под краном. Вода, как всегда, ударила с напором, обдав его руки брызгами. — То, что связывает весь этот мир. Его нервную систему. Или, если хочешь, — его всемирную библиотеку, где нет библиотекарей.
Теофил промокнул губы бумажной салфеткой — еще одно чудо, одноразовое и бесценное в его глазах.
— Библиотека без библиотекарей, — повторил он. — Значит, без каталога. Без порядка. Значит, это не библиотека. Это склад. Или свалка.
Максим не нашелся, что ответить. Он вытер руки о джинсы и кивком пригласил в комнату.
Рабочее место было в привычном, творческом беспорядке. На столе рядом с монитором лежала пачка распечатанной документации к API, заваленная тремя кружками разной степени чистоты. Засохший листик мяты прилип к краю одной из них. Под столом, в паутине проводов, стоял тот самый вертикальный темный монолит системного блока, с едва заметной вибрацией и тускло мигающим красным светодиодом на лицевой панели. Над столом, на полке, заставленной книгами по Python и C++, стояла странная фигурка — подарок Лены, 3D-печатный череп с наушниками. Теофил разглядывал его каждый день, но так и не решил спросить, что это такое. Возможно, считал современным напоминанием о смерти.
Максим запустил компьютер. Знакомый гул вентиляторов, мерцание экрана. Теофил занял свое место на старом офисном кресле с порванным кожзаменителем на спинке, которое подкатил поближе. Он сидел прямо, руки на коленях, как ученик перед строгим учителем.
На экране загрузился рабочий стол — фотография ночного Токио, неоновая река, чужой и бездушный пейзаж. Максим щелкнул по иконке браузера.
— Вот врата, — сказал он, и почувствовал, как звучит это пафосно. Но другого слова не подбиралось.
Пустая страница поисковика, лаконичная, с единственной строкой ввода посередине, выглядела как современная икона: минимум деталей, максимум потенциала. Теофил наклонился вперед, вглядываясь. Его глаза выхватили логотип — пеструю, меняющуюся картинку, посвященную какому-то празднику.
— Это что? Герб? Знак ордена? — спросил он.
— Просто логотип. Эмблема. Ничего не значит.
— В мое время каждый знак что-то значил. Каждый цвет. Каждый символ. Здесь же… просто картинка. Для красоты.
— Не совсем для красоты. Для узнавания.
— Чтобы отличить одни врата от других? — уточнил Теофил. — Но если за всеми вратами одно и то же пространство… зачем их различать?
Максим снова почувствовал легкое головокружение от этой способности резать к самой сути. Он щелкнул мышью в строку поиска. Курсор замигал.
— Здесь можно найти ответ на любой вопрос, — повторил он. — Любой текст, любое знание. Мгновенно.
— Как? — один короткий слог, выдохнутый с таким напряжением, будто от ответа зависела жизнь. — Знание — это труд. Это переписывание, изучение, обсуждение, проверка. Оно не может быть мгновенным. Мгновенна только иллюзия.
Максим набрал первый пришедший в голову, детский вопрос: «Почему небо синее?»
Enter.
Мир ответил. Не голосом с небес, а безликим списком: десятки синих ссылок, черные описания, картинки-превью. Максим прокрутил страницу вниз. Вот сухая научная статья с формулами. Вот популярное объяснение для детей с анимацией. Вот форум, где какой-то школьник спрашивает то же самое, и ему терпеливо объясняет учитель физики. А вот — блог конспиролога, утверждающего, что небо синее из-за химиотрасс, а NASA все врет.
Теофил молчал. Его глаза метались по экрану, выхватывая обрывки: «длина волны», «рассеяние», «глаз человека», «заговор». Он видел не просто информацию. Он видел иерархию в ее отсутствии. Все эти тексты лежали рядом, в одной плоскости. Серьезная наука и бред сумасшедшего были разделены лишь несколькими пикселями.
— Кто всем этим управляет? — голос его был тих и хрипл, как будто он давно не пил воды. — Кто решает, что истинно, а что ложно? Кто эти… хранители врат? Цензоры? Инквизиторы?
Максим откатился на кресле, сложив руки. Вот он, главный вопрос.
— Никто, — сказал он. — Или все. Каждый может написать что угодно. И это будет существовать. Нет единого судьи. Есть алгоритмы — правила, которые показывают то, что ищут чаще. Что другие люди считают важным. Популярным.
Теофил закрыл глаза. Его лицо, освещенное голубоватым светом монитора, казалось высеченным из бледного мрамора. Под тонкой кожей на висках пульсировала жилка.
— Пространство без иерархии, — прошептал он, не открывая глаз. — Это как Церковь без Папы. Королевство без короля. Ад без Сатаны. Структура должна иметь вершину. Иначе это не структура. Это груда камней.
Он открыл глаза, и в них плавала неподдельная, почти животная растерянность.
— Как тогда отличить мудреца от безумца? Учителя от шарлатана? Если все голоса равны, то вес имеет только громкость. Только количество. А истина… истина не зависит от количества.
— Ее и не отличают, — честно сказал Максим, чувствуя, как стыд подкрадывается к горлу. — Каждый отличает сам. Для себя.
Теофил встал. Его движение было резким, он задел коленом угол стола, но не обратил внимания. Он прошелся по комнате, его шаги глухо отдавались в тишине. Он остановился у полки с книгами, потрогал корешок потрепанного тома «Структура и интерпретация компьютерных программ».
— В моем мире иерархия была жесткой, — сказал он, глядя в окно на серое небо. — Часто — жестокой. Но она давала координаты. Ты знал, где стоишь. Кто над тобой. Кто под тобой. Где искать истину — в Писании, в трудах отцов, в решениях соборов. Была дорога. Сейчас… — он обернулся, указал на монитор, — сейчас дорог нет. Есть поле. Бесконечное поле, где каждый кричит со своего холмика. И все крики сливаются в один шум. В этом шуме тонет все. В том числе и истина.
Максим молчал. Он смотрел на этого человека, который за несколько минут сформулировал то, на что у него, жителя цифровой эпохи, ушли годы смутных догадок и подавленной тревоги.
— Хочешь увидеть больше? — спросил он наконец. — Увидеть, как выглядит это поле?
Теофил кивнул. Он вернулся на свое место, но теперь сидел иначе — не как ученик, а как исследователь, готовый к худшему. Его поза говорила: «Покажи мне ад. Я уже видел один. Посмотрю, чем этот лучше».
Максим начал методично, как экскурсовод в музее кошмаров. Он открыл сайт крупного новостного агентства. На главной — калейдоскоп заголовков: политика, экономика, происшествия, культура. Все в ярких, кричащих блоках, с видео, баннерами, бегущими строками.
— Здесь пишут о том, что происходит в мире, — объяснил Максим.
Теофил читал заголовки. «Парламент рассмотрит новый законопроект». «Индекс Мосбиржи обновил максимум». «Ученые нашли возможный признак жизни на спутнике Юпитера». Его взгляд остановился на последнем. Он ткнул пальцем в экран.
— Этот текст. Кто его автор?
Максим открыл статью. Под заголовком стояло: «По материалам NASA, перевод Ивана Семенова».
— Журналист. Переводчик.
— А он понимает, о чем пишет? Он сам ученый?
— Нет. Но он пересказывает слова ученых.
— А кто проверил, что он пересказал верно? Что он не исказил смысл? Не добавил от себя?
Максим открыл раздел комментариев под статьей. Их было несколько сотен.
— Вот. Если он ошибется — ему укажут. Здесь.
Теофил начал читать комментарии. Первые были нейтральными: «Интересно», «Спасибо за статью». Потом пошла волна скепсиса: «NASA опять деньги осваивает», «Все вранье, нас дурят». Потом — конспирология: «Это они отвлекают от реальных проблем». Потом — переход на личности: «Автор — безграмотный дебил». Потом — флуд: обсуждение футбола, рецепта пирога, политики. Все это текло бесконечным, бесформенным потоком, где каждая реплика была криком в пустоту.
Теофил читал, и его лицо медленно застывало в маске отстраненного ужаса.
— Они… не слышат друг друга, — произнес он наконец. — Каждый говорит свое. Это не дискуссия. Это… ярмарка. Где все торгуют своим мнением, но никто ничего не покупает. Никто не ищет истины. Каждый просто подтверждает свою правоту.
Максим закрыл новости. Он открыл серьезный научный журнал с доступом к рецензируемым статьям. Показал исследование по квантовой физике. Сложные формулы, графики, списки литературы.
— Вот здесь — порядок. Здесь есть правила. Рецензенты. Данные.
Теофил кивнул, пробежав глазами по аннотации.
— Да. Это похоже на ученый диспут. На труды схоластов. Здесь есть структура. Иерархия компетенции. Но… — он посмотрел на Максима, — это остров. Одинокий остров в океане. А вот — другой остров.
Он сам потянулся к мышке — неуверенно, но целеустремленно. Закрыл научный журнал. Ввел в поиске «квантовая физика ложь». Нажал Enter.
Выпали десятки сайтов. «Квантовая физика — лженаука и инструмент порабощения». «Ученые скрывают правду об энергии эфира». «Как квантовая механика разрушает вашу душу». Теофил открыл первый попавшийся. Там был длинный, эмоциональный текст, наполненный псевдонаучными терминами, отсылками к «древним знаниям» и обвинениями в адрес «официальной науки».
Он прочитал несколько абзацев. Потом откинулся.
— Эти люди… они верят в это? Искренне?
— Да, — сказал Максим. — И находят единомышленников. Создают свои сообщества. Свою… альтернативную иерархию.
— Значит, иерархии все же есть, — заключил Теофил. — Но их много. И они конкурируют. Не в поисках истины, а в борьбе за… внимание. За последователей. Как еретические секты в мое время. Только тогда инквизиция их жгла. А сейчас… они просто сосуществуют. Рядом.
В его голосе прозвучала горечь. Горькое понимание того, что костер, через который он прошел, в этом мире утратил даже эту жуткую функцию — функцию отбора, очищения, пусть и чудовищного. Здесь ничего не очищали. Все просто плавало в общем котле.
— Попробуй сам, — предложил Максим, чувствуя, что нужно дать ему активную роль. — Спроси о чем-то, что ты знаешь. Из своего времени.
Теофил задумался. Потом медленно, одним указательным пальцем, стал выстукивать по клавиатуре: «И н к в и з и ц и я д о м и н и к а н ц ы».
Enter.
Мир ответил лавиной. Максим прокрутил. Энциклопедическая статья с датами, именами, определениями. Научная монография о социальной роли ордена. Художественный роман об инквизиторе-убийце. Форум исторической реконструкции с дискуссией о качестве сукна для ряс. Блог неоязычника, объявляющего доминиканцев «исчадиями тьмы». Мем: грустный пес сидит у костра с подписью «Когда тебя обвиняют в ереси за цитату из Августина».
Теофил смотрел на это. Его лицо было каменным, но в уголках глаз собрались мелкие морщинки — от напряжения, от попытки вместить невместимое.
— Где правда? — спросил он шепотом, обращаясь скорее к самому себе. — Где ложь? Как отличить? Критерий был — авторитет Церкви. Его нет. Значит, критерий — что? Убедительность? Красноречие? Количество сторонников?
— Нужно проверять источники, — повторил Максим свой заученный урок, чувствуя его беспомощность. — Смотреть, кто и зачем пишет. Сравнивать. Думать самому.
Теофил повернулся к нему. В его глазах, серых и прозрачных, как зимнее небо, вспыхнул тот самый огонь — холодный, ясный, безжалостный.
— Значит, каждый человек сам себе судья истины? Без учителей, без преемственности, без традиции? Каждый — папа в своей личной церкви? Это же… это же анархия духа. Всеобщее священство, о котором мечтали некоторые еретики, но в кошмарном, вывернутом виде. Не возвышение всех до святости, а снижение истины до уровня частного мнения.
Он закрыл глаза, провел рукой по лицу. Когда он снова заговорил, голос его был усталым, почти разбитым.
— В мое время за такую мысль сожгли бы. Не потому, что она опасна для власти. А потому, что она опасна для души. Она отрицает саму возможность истины. Делает ее удобной. Подгоняемой под желание.
Он встал, подошел к окну. Прислонился лбом к холодному стеклу. За окном, в серых сумерках раннего зимнего вечера, уже зажигались окна в противоположной панельной девятиэтажке. В одном окне мигал телевизор. В другом кто-то двигался по кухне. Обычная жизнь. Люди, которые, возможно, прямо сейчас спорили в комментариях, писали посты, искали правду или просто убивали время.
— Я устал, — сказал Теофил, не оборачиваясь. — Устал от этого зрелища. От этой… всеобщей исповеди без отпущения грехов. Все говорят. Никто не кается. И никто не прощает.
Он выключил монитор кнопкой. Резкий щелчок разрезал тишину. Экран погас, превратившись в черное зеркало, отразившее его профиль и унылый пейзаж за окном.
— Это хуже, чем я думал, — произнес он в отражение.
— Что именно? — спросил Максим, хотя уже знал ответ.
— В мое время инквизиция определяла истину силой, — сказал Теофил, глядя на свое отражение в темном экране. — Это было жестоко. Это было преступление против духа. Но в этом была чудовищная честность. Они верили, что защищают истину. Они брали на себя ответственность — пусть и кровавую, пусть и проклятую. Они были палачами, но они были. А здесь… — он обвел рукой комнату, квартиру, весь невидимый мир за стенами, — здесь нет палачей. Но нет и суда. Нет даже попытки суда. Есть бесконечный допрос, где обвиняемый, судья и свидетель — одно лицо. И этот допрос длится вечно, не приближаясь к приговору. Это не свобода. Это пытка бессмысленностью. Хаос, который выдают за рай.
Он повернулся и, не сказав больше ни слова, ушел в свою комнату. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.
Максим остался сидеть в наступающих сумерках. Комната погружалась в синеватый мрак, подсвеченный лишь индикаторами техники: зеленый огонек на роутере, красный — на системном блоке, оранжевая полоска зарядки на ноутбуке Лены. Он чувствовал себя опустошенным, как будто только что провел экскурсию по собственной душе и увидел в ней не храм, а тот самый склад, ту самую свалку. Он был частью этой системы. Он писал код для сайтов, которые плодили этот шум. Он сам был тем, кто часами листал ленту, читал комментарии, участвовал в бессмысленных спорах. Он был не наблюдателем, а соучастником.
Он потянулся, включил настольную лампу. Желтый свет выхватил из мрака кружки на столе, пачку сигарет, паутину в углу под потолком. Быт. Детали. Из которых состояла его жизнь. И которая теперь, под взглядом со стороны, казалась бесконечно мелкой, суетливой, лишенной стержня.
Он взял сигарету, вышел на балкон — крохотную, заставленную хламом клетушку. Закурил. Холодный воздух обжег легкие. Внизу, в дворе-колодце, горели фонари, освещая облупленные качели и песочницу с почерневшим от сырости песком. Где-то за стеной слышалась ссора — приглушенные голоса, хлопнувшая дверь. Обычная жизнь. Хаос, который выдают за порядок. Или порядок, который так похож на хаос.
Максим затянулся, выпустил струйку дыма в морозную мглу. Он думал о Теофиле. О том, что этот человек, переживший костер, теперь оказался в аду иного рода — в аду вседозволенности, где даже мучение стало добровольным, а истина — товаром на полке супермаркета мнений.
И он подумал, что, возможно, Теофил прав. Возможно, это и есть самый изощренный ад: когда тебе дают все, кроме смысла. Когда ты свободен, но не знаешь, зачем. Когда ты можешь говорить, но тебя никто не слышит. Когда ты ищешь истину, а находишь только ее бесконечные, равноценные подобия.
Он потушил окурок о железный перила, вошел обратно в тепло. За его спиной Москва зажигала свои миллионы огней — каждый в своем окне, каждый для себя. Огни, которые не складывались в узор. Просто свет в ночи. Просто шум в тишине. Просто слово в пустоте.
Пока в Чертаново наступала вечерняя тишина, на сотом этаже башни «Федерация» время текло иначе. Здесь его не измеряли часами, а дробили на наносекунды транзакций, миллисекунды отклика серверов, фреймы видеоаналитики. Воздух был стерилен, запах — отсутствовал, температура — постоянные 22 градуса по Цельсию. Зимние сумерки за огромными панорамными окнами казались не природным явлением, а сменой декораций — плавным затемнением гигантского экрана, на котором был спроецирован город.
Воланд Эдуардович стоял у окна, положив ладонь на холодное стекло. Но он не смотрел вниз, на угасающий город — он смотрел на отражение матовых черных экранов, встроенных в стену позади него. На центральном из них, беззвучно текла стенограмма диалога, только что произошедшего в квартире на Сумском проезде. Алгоритмы выделили ключевые фразы желтым:
«Пространство без иерархии… это груда камней».
«Каждый человек сам себе судья истины?»
«Хаос, который выдают за рай».
— Когнитивный порог преодолен, — прозвучал за его спиной ровный, лишенный модуляций голос Бориса Семеновича. Бухгалтер смыслов стоял в нескольких шагах, держа перед собой на распростертых ладонях открытую кожаную папку. В ней лежал не бумажный лист, а тонкий планшет, но жест был старомодным, почти ритуальным. — Объект «Т» сформулировал базовый парадокс цифрового общества: противоречие между бесконечностью высказывания и отсутствием инстанции, присваивающей высказыванию ценность. Индекс глубины осмысления — 8.7 из 10. Для сравнения: средний показатель фокус-группы по теме «Доверие к информации в сети» — 3.2.
— Поразительно, — из полумрака у стены донесся голос Воронова. Креативный директор сидел в кресле-мешке, брошенном тут, казалось, в насмешку над строгой эстетикой кабинета, и щелкал по планшету. — У наших фокусников уходили недели, чтобы выдать что-то вроде «как-то неуютно и все слишком быстро». А этот парень, только что вылезший из костра, за полчаса серфинга поставил диагноз всей цивилизации. «Исповедь без отпущения грехов». Блестяще. Жаль, нельзя это процитировать в презентации для совета директоров.
— Нельзя, — без интонации подтвердила Марина, секретарь. Она стояла у скрытой двери в стену, неподвижная, как дорогой манекен. Ее часы с мертвым брендом показывали время, не соответствующее никакому часовому поясу на планете.
Воланд медленно оторвал ладонь от стекла. На идеальной поверхности не осталось и намека на отпечаток.
— Он прошел стадию шока, — сказал он, и его голос, тихий и ровный, заполнил пространство, как низкочастотный гул. — Стадию отвержения. Теперь — стадия осмысления. И он осмысливает правильно. Он видит систему. Видит ее изъян. И этот изъян — ее главный принцип.
— Что дальше по протоколу? — спросил Борис Семенович, прищурившись, чтобы прочитать следующую строку на планшете. — Активация модуля «Голос»? Предоставление платформы? Он готов высказаться. И у него есть что сказать.
— Нет, — Воланд сделал едва заметный жест рукой. На одном из экранов мгновенно всплыла карта Москвы с одной горящей точкой в Чертаново. — Сначала — изоляция. Он должен почувствовать одиночество своего открытия. Убедиться, что его диагноз, его слово — всего лишь еще один камень в груде. Еще один голос в шуме. Нужно дать ему возможность говорить — и убедиться, что его не слышат.
На экране рядом с Вороновым пробежали зеленые строки кода. Он кивнул, не поднимая глаз.
— Готовим сценарий. Максим Беляев получит заманчивое приглашение на собеседование в «ТехноЛогику» на завтра. На целый день. С тестами, техинтервью, обедом с HR. Объект «Т» останется один. Доступ в сеть — полный, без фильтров. Мониторинг активности — усиленный. Регистрируем все запросы, все движения курсора, время задержки на страницах.
— А Лена Соколова? — уточнил Борис Семенович, делая стилусом пометку на планшете. — Она фактор нестабильности. Эмпатия. Может вмешаться.
— Лена будет занята, — сказала Марина, и это прозвучало как приговор. — Ее постоянный клиент из рекламного агентства «Взлет» сегодня вечером запросит срочные правки в кампании к Новому году. Объем работы — на двенадцать часов минимум. Она заночует у себя в мастерской.
Все кивнули. Сценарий был безупречен, как шахматная ловушка, расставленная за двадцать ходов до мата.
Воланд снова повернулся к окну. Город внизу теперь был усыпан бриллиантовой россыпью огней. Каждый огонек — жизнь. Квартира. Семья. Одиночество. Миллионы параллельных монологов, сливающихся в великий, бессмысленный гул. Он смотрел на этот гул, и в его глазах, темных и пустых, как межзвездное пространство, отражались не огни, а данные: потоки трафика, всплески активности в соцсетях, финансовые транзакции, запросы в поисковиках. Он видел не город, а его цифрового двойника — нервную, пульсирующую сеть, где каждый узел был одновременно и передатчиком, и глухой стеной.
— Дар языка готов, — повторил он про себя, но так, чтобы все услышали. — Но носитель еще не понял его цены. Цены быть услышанным в мире, где все кричат. А потом — цены быть неправильно услышанным. Цены быть понятым превратно. Раскроенному на цитаты, вырванному из контекста, превращенному в мем или в приговор. Вот тогда начнется настоящее.
В углу комнаты Марина, казалось, не дышала. Ее взгляд, устремленный в пустоту, был настолько пуст, что в нем можно было разглядеть обратную сторону мира — ту, где не было ни шума, ни смыслов, ни даже тишины, а только бесконечный, равнодушный порядок битов и байтов. На долю секунды ее веки дрогнули, как будто система, управляющая ею, обработала парадоксальный запрос: что значит быть голосом, который никогда не поднимается выше шепота? Словом, сохраненным на сервере, к которому нет запросов? Истиной, у которой нет не только судьи, но и слушателя?
Потом дрожь прошла. Она снова стала идеальным интерфейсом. Инструментом. Частью механизма.
Воронов отложил планшет, потянулся.
— Ну что ж, — сказал он с усталой ухмылкой. — Запускаем протокол «Эхо в пустоте». Посмотрим, выдержит ли наш средневековый идеалист первое, самое страшное испытание — испытание собственной незначительностью.
На центральном экране точка в Чертаново продолжала тихо пульсировать. Одинокая искра в цифровом пепле мегаполиса. Искра, которую уже заметили. И которую готовились или раздуть в пламя, или аккуратно, окончательно задуть.
Приглашение пришло, как и было предсказано, вечером — красивое письмо на корпоративном бланке в почтовом ящике Максима. «ТехноЛогика», позиция senior backend-разработчика, зарплата «по результатам собеседования, но не ниже указанной», которая заставила его сердце екнуть. Проект — масштабирование высоконагруженного сервиса. Мечта. Или ловушка. Максим, сидя на кухне с чашкой остывающего чая, колебался. Деньги от «гранта» лежали мертвым грузом, вызывая суеверный страх. А тут — реальная работа. Шанс вырваться из вечной финансовой подвешенности.
Лена, заскочившая за забытым графическим планшетом, взглянула на экран его ноутбука и свистнула.
— «ТехноЛогика»? Серьезно? Макс, да это же… — она поискала слово, — это же билет в нормальную жизнь. Ипотека. Отпуск не в Турции, а где-нибудь в Италии. Ты обязан сходить.
— А Теофил? — спросил Максим, глядя на закрытую дверь его комнаты. — Один на целый день?
— С ним все в порядке. Он взрослый. Говорит по-нашему. Не сбежит. Не взорвет квартиру. Оставишь ему еды, все будет хорошо. Тем более, — она понизила голос, — эти твои деньги с неба… они же с запашком. Лучше иметь свой, честный доход.
Она была права. И все же сомнение грызло. Максим кивнул.
— Ладно. Пойду.
Он заглянул к Теофилу. Тот сидел на краю раскладушки, спиной к стене, и смотрел в окно на темный двор, где одинокий фонарь освещал голые кусты сирени.
— Я завтра уезжаю на целый день, — сказал Максим. — Собеседование. Еда в холодильнике, разогревать в микроволновке — показывал. Чайник — тут. Не открывай никому дверь. Вообще никому.
Теофил медленно обернулся. Его лицо в полумраке было бледным пятном. Глаза казались слишком темными.
— Все будет в порядке, — ответил он. Но голос его звучал отстраненно, как будто он говорил из другого помещения, сквозь толстую стену.
Максим хотел что-то добавить — ободрить, предостеречь, — но слова застряли комом в горле. Он просто кивнул и вышел, прикрыв дверь.
Ночь прошла в тревожном, поверхностном сне. Максиму снились строки кода, превращающиеся в паутину, и он запутывался в ней. Теофил не спал. Он лежал в темноте, глядя в потолок, где свет фар проезжающих машин рисовал медленно плывущие прямоугольники. Он думал о паутине. О том, что показал ему Максим. О бесконечном поле, где все кричат и никто не слушает. И он думал о том, что самое страшное в этом поле — не ложь. Не хаос. А равнодушие. Абсолютное, тотальное равнодушие системы к содержанию того, что в нее вбрасывают. Система не судит. Она только передает. И в этом — ее чудовищность. Она снимает с человека последнюю ответственность: ответственность быть услышанным. Ты можешь говорить что угодно. Ты уже не еретик. Ты — просто источник шума.
Утром Максим, надевая единственный приличный пиджак, снова получил кивок и короткое «удачи» от Теофила. Лена, уже собиравшаяся на свою срочную работу, забежала на пять минут, оставила на кухонном столе книгу — сборник средневековой лирики в переводе. «Почитай, — бросила она на ходу. — Там про любовь, смерть и Бога. Все, что ты любишь». И умчалась, хлопнув входной дверью.
Тишина обрушилась на квартиру густой, тяжелой волной. Теофил несколько минут стоял посреди гостиной, слушая ее. Гул холодильника. Скрежет лифта за стеной. Далекий вой сирены. Он был один. По-настоящему один — впервые с того момента, как очнулся на этом полу. Ни Максима, с его растерянной добротой. Ни Лены, с ее практичной мудростью. Только он и мир, который он не понимал.
Он прошел в комнату с компьютером. Сегодня она казалась другой — не местом открытий, а клеткой. Клеткой, в которую он добровольно зашел. Он сел. Включил. Монитор загорелся, осветив знакомый пейзаж рабочего стола. Иконка браузера смотрела на него, как всевидящее око бездушного божества.
Он открыл браузер. Пустая строка поиска. Молчаливое вопрошание.
Он не стал ничего искать. Вместо этого он открыл текстовый редактор. Файл «Искры» лежал там, где он его оставил. Он открыл его, перечитал свои вчерашние воспоминания: о запахе горящего пергамента, о лице инквизитора, о холоде темницы. Это были слова, имеющие вес. Его вес. Вес прожитой боли.
Он создал новый документ. Назвал его «Диагноз».
И начал писать. Не воспоминания. А осмысление. Он писал о поле без иерархии. О хаосе, выданном за свободу. О равнодушии как новой, самой совершенной форме инквизиции — потому что она не сжигает еретиков, а делает ересь бессмысленной. Он писал о слове, потерявшем цену. О истине, ставшей товаром на полке супермаркета мнений. Он писал медленно, выверяя каждую формулировку, подбирая точные аналогии из своего мира. Он писал, как писал когда-то свои трактаты — с ощущением, что это может быть последним, что он скажет. Что каждое слово будет взвешено на суде. Только суда больше не было. Был только белый лист цифрового пергамента и мигающий курсор.
Он писал два часа. Не отрываясь. Не делая пауз. Его пальцы, привыкшие к перу, неуклюже, но настойчиво выстукивали буквы на клавиатуре. Тело затекало, глаза слезились от напряжения, но он не останавливался. Это был акт сопротивления. Попытка вернуть слову вес. Попытка бросить камень в бездонный колодец всеобщего равнодушия в надежде хоть на какой-то, пусть далекий, отзвук.
Когда он закончил, было уже глубоко за полдень. Он сохранил файл. Посмотрел на него — несколько страниц текста. Голая, неприкрытая мысль.
Потом он снова открыл браузер. Вспомнил тот самый форум, где вчера читал религиозный спор. Сложными, но целеустремленными движениями нашел его снова. Раздел «Философия». Кнопка «Новая тема».
Он ввел заголовок: «Вопрос к современности: зачем говорить, если никто не слушает?»
И скопировал туда весь свой текст. Весь «Диагноз». Без сокращений. Без адаптации для «широкой аудитории». Сложный, насыщенный, чуждый современному сетевому языку текст человека, для которого мысль была делом жизни и смерти.
Он нажал «Опубликовать».
На экране появилось уведомление: «Тема создана». Она возникла в самом низу списка, под очередным обсуждением «Что такое сознание?» и над темой «Помогите с рефератом по философии». У нее был номер. Нулевое количество просмотров. Нулевое количество ответов.
Теофил откинулся на спинку кресла. Смотрел. Минута. Две. Он обновил страницу. Один просмотр. Его собственный. Ответов — ноль.
Он сидел неподвижно. Внутри него что-то застывало. Не разочарование — он его ожидал. Не злость. А странное, ледяное спокойствие. Гипотеза подтвердилась. Он бросил слово в мир. Мир его не услышал. Не потому, что слово было плохим. А потому, что мир был глух. Глух по своему устройству.
Он просидел так еще час, периодически обновляя страницу. Просмотров стало три — возможно, боты поисковых систем. Ответов — ноль. Его тема медленно тонула, сдвигаемая вниз новыми сообщениями: «Кант vs Гегель — кто круче?», «Ищу девушку для разговоров о высоком», «Срочно! Контрольная по логике!».
Вечером, когда за окном окончательно стемнело, а квартира погрузилась в синеву сумерек, подсвеченную лишь светом уличного фонаря, Теофил закрыл браузер. Выключил компьютер. Сидел в темноте, глядя на черный экран, в котором смутно отражалось его лицо — бледное, с темными провалами глаз. В этих провалах все еще тлела искра. Искра, которую он попытался высечь в цифровом пепле. Искра, которую никто не увидел.
Он услышал звук ключа в замке. Шаги. Свет в прихожей.
Максим вернулся. Он выглядел уставшим, но возбужденным — собеседование прошло хорошо, технические задачи решил, с тимлидом нашел общий язык.
— Ты чего в темноте сидишь? — спросил он, включая свет в комнате.
Теофил медленно повернул голову. Свет ударил ему в глаза, он зажмурился.
— О чем думаешь? — спросил Максим, скидывая пиджак на стул.
Теофил открыл глаза. Посмотрел на Максима. Потом на черный экран. Потом снова на Максима. В его взгляде была та самая окончательная, страшная ясность, которая приходит после того, как поставлен последний эксперимент и получен однозначный результат.
— О том, что в паутине легко запутаться, — сказал он тихо, но так четко, что каждое слово отпечаталось в тишине. — Но еще легче — раствориться. Здесь можно говорить вечно и не сказать ничего. Можно искать правду всю жизнь и не найти ее. Потому что ее здесь нет. Есть только множество версий. И ни одна из них не хочет быть услышанной. Все хотят только говорить.
Он встал. Прошел мимо Максима к своей комнате. На пороге остановился, не оборачиваясь.
— Завтра, — сказал он, и его голос прозвучал уже иначе — твердо, почти приказательно, — я хочу выйти на улицу. Один. Посмотреть на город не через стекло. Посмотреть на людей, которые живут в этом… хаосе. Которые его создают. И которые в нем тонут.
И закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал как точка в конце длинного, мучительного предложения.
Максим остался стоять в центре комнаты. Он смотрел на закрытую дверь, потом на экран компьютера, потом на свой пиджак, брошенный на стуле. Возбуждение от удачного собеседования куда-то испарилось, оставив после себя тяжелую, липкую тревогу. Тишина в квартире стала другой. Она стала натянутой, звенящей, как струна перед тем, как лопнуть. Как тишина перед грозой, которая уже собралась над городом, но еще не ударила.
А за окном Москва жила. Миллионы огней. Миллионы голосов. Миллионы одиноких монологов, сливавшихся в великий, равнодушный гул. И где-то на сотом этаже стеклянной башни Воланд Эдуардович, глядя на поток данных, увидел одинокую метку — публикацию на заброшенном форуме. Текст, прочитанный три раза. Ответов — ноль. Он позволил себе тонкую, беззвучную улыбку, которая не дотянулась до глаз.
Первый этап эксперимента подходил к концу. Еретик начал говорить. И убедился, что его не слышат. Теперь предстояло самое интересное: дать ему почувствовать, что его могут услышать. И посмотреть, что он скажет тогда. И что с ним сделают те, кто услышит.
Этот день закончился не тишиной, а предчувствием. Предчувствием крика, который вот-вот сорвется с губ одного человека и утонет в шуме мира. Или — что страшнее — который этот шум, наконец, подхватит, исказит и обратит против него самого.