Первое утро

 Первый шок — запах.
 Максим проснулся от того, что во сне задыхался в дыму. Он лежал на спине на холодном линолеуме, глаза были закрыты, но сознание уже скользило по границе — там, где сонное забытье сталкивается с памятью о реальности. Запах гари, едкий, с нотками паленой шерсти и кожи, стоял в квартире плотной взвесью. Он вполз в легкие, поселился в ноздрях, стал частью воздуха. «Пожар», — промелькнула первая мысль, и Максим резко открыл глаза.
 Потолок. Знакомые трещины в форме материка, который он в детстве называл «Атлантидой». Люстра советского образца с тремя рожками, один из которых давно не работал. Все на месте. Ничего не горит. Но запах оставался. Он медленно повернул голову вправо — и увидел тело.
 Монах лежал на боку, спиной к нему, свернувшись калачиком. Обгоревшая ряса превратилась в лохмотья черного и коричневого цвета, местами слипшиеся с кожей. Из-под ткани проглядывали красные, покрытые пузырями полосы — ожоги. Ноги были босые, грязные, с потрескавшейся кожей на пятках. Волосы — темные, коротко остриженные тонзурой, которую теперь скрывали сгустки сажи и пепла. Максим замер. Он не дышал. Сердце стучало где-то в горле, отдаваясь в висках глухими ударами. Это был тот самый момент, когда сознание отказывается принимать очевидное и предлагает взамен рациональные, безумные варианты: «Это сон», «Это галлюцинация от переутомления», «Кто-то подбросил манекен». Но манекены не пахнут горелой плотью. И не дышат.
 Спина монаха медленно поднималась и опускалась. Ритмично, неглубоко. Жив.
 Максим осторожно приподнялся на локте. Лицо его гостя было обращено к стене, но он видел профиль: прямой нос, резко очерченные скулы, губы, сжатые даже во сне. На правой щеке — свежий ожог в форме язычка пламени. «Теофил», — мысленно произнес Максим. Имя, которое он нашел в архие три года назад, сидя за этим же столом, с кружкой остывшего кофе. Теофил де Монфор. Двадцать восемь лет. Монах-доминиканец. Еретик. Персонаж. Пиксели и код. Теперь — плоть, кровь и боль.
 Монах пошевелился. Сначала едва заметно — дрогнуло веко. Потом глубже вздохнул. Потом медленно, как будто каждое движение давалось ценой невероятных усилий, открыл глаза. Максим застыл, наблюдая. Он ожидал страха, паники, вопроса. Но в глазах Теофила не было ничего из этого. Там была пустота. Глубокое, бездонное недоумение, переходящее в тоску. Он смотрел в стену, но видел, судя по всему, не ее. Его взгляд был направлен внутрь — в память, в только что пережитый кошмар. Он моргнул. Потом еще раз. Потом медленно повернул голову и встретился взглядом с Максимом.
 Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Максим пытался найти в этих глазах — серых, прозрачных, невероятно живых — знакомые черты. Да, он нарисовал их такими: чуть раскосые, с глубокой посадкой, с легкой морщинкой между бровями от привычки напряженно размышлять. Но на экране они были плоскими. Здесь же они содержали целый мир — травмированный, испуганный, но живой. Теофил первым нарушил молчание. Он не закричал. Не отполз. Он просто прошептал что-то на латыни — хрипло, с надрывом. Максим уловил только одно слово: «…quare?» Зачем.
 Потом Теофил медленно поднял руку — левую, менее обгоревшую. Разглядел ее, перевернул ладонью вверх, потом снова вниз. Пальцы дрожали. Он сжал их в кулак, разжал. Казалось, он проверял, принадлежит ли ему это тело. Или это уже тело призрака. Максим попытался улыбнуться. Получилась гримаса. Он поднял руку в успокаивающем жесте — ладонью вниз, медленно.
 — Все хорошо, — сказал он, хотя понимал, что его не поймут. — Ты в безопасности.
 Теофил уставился на его руку, потом на лицо. Его взгляд скользнул по комнате: задержался на компьютере с погасшим монитором, на полках с книгами, на окне, за которым светало — серый, московский рассвет четвертого этажа. Он начал подниматься. Медленно, преодолевая боль. Сел, опершись спиной о стену. Его дыхание участилось. Глаза бегали по комнате, выхватывая детали: электрическую розетку, выключатель, пластиковую бутылку из-под воды на столе. Потом он перевел взгляд на Максима и сделал то, чего тот никак не ожидал. Медленно, тщательно, дрожащей рукой он перекрестился. Сначала себя — от лба к груди, от левого плеча к правому. Потом протянул руку к Максиму и начертил крест в воздухе перед его лицом. Шепотом произнес: «In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti…»
 Максим заморгал. Теофил не закончил. Его внимание переключилось на телевизор в углу — старенький LED-экран, черный, отражающий сцену. Он прицелился взглядом, снова перекрестил его. Потом его взгляд упал на системный блок под столом. Вентиляторы внутри, реагируя на нагрузку от игры, на секунду взвыли громче, и на передней панели мигнул маленький синий светодиод. Теофил вздрогнул всем телом, как от удара, и осенил крестом гудящий корпус. Его губы беззвучно шевелились — читалась короткая, отчаянная молитва-заговор. Это было одновременно смешно и жутко: монах XIII века экзорцировал компьютер, словно того обуял бес перегрева.Это было одновременно смешно и жутко. Человек из XIII века пытался экзорцизмом защититься от техники XXI. Максим почувствовал истерический смешок, подкативший к горлу, но подавил его. Для Теофила это не было шуткой. Это был ритуал выживания в мире, где все — от говорящих коробок до мерцающих экранов — казалось проявлением демонического.
 — Подожди, — сказал Максим, поднимаясь. — Я… сейчас.
 Он пошатнулся. Ноги не слушались, в голове шумело. Он дошел до стола, нащупал телефон. Экран показал 6:17 утра. Пятница. В мире за окном люди собирались на работу, пили кофе, проверяли соцсети. А в его квартире сидел человек, который должен был сгореть семьсот восемьдесят два года назад. Он разблокировал телефон, нашел в контактах Лену. Палец дрожал, он промахнулся дважды, прежде чем набрал. Звонок шел долго. Максим прижал трубку к уху, глядя на Теофила. Тот следил за ним с немым интересом, но без страха. Казалось, он уже принял, что оказался в аду, чистилище или безумии — и теперь просто наблюдал за его правилами.
 — Алло? — голос Лены был сонный, хриплый. — Макс? Что случилось? Ты в порядке?
 — Лен, — выдохнул он. — Приезжай. Срочно. И захвати мою старую одежду. Ту, что у тебя осталась.
 — Твою? Макс, зачем…
 — Приезжай, — перебил он, и в голосе прозвучала такая отчаянная убедительность, что Лена сразу проснулась.
 — Двадцать минут, — сказала она и бросила трубку.
 Максим опустил телефон. Теофил уставился на аппарат, потом на него.
 — Это телефон, — попытался объяснить Максим, показывая устройство. — Чтобы говорить на расстоянии. Теофил медленно кивнул, но в его глазах читалось полное непонимание. Он, судя по всему, решил, что Максим только что провел короткий сеанс общения с духом через магический камень. Максим вздохнул. Он подошел к окну, отдернул занавеску. За стеклом открывался вид на Сумской проезд: длинные панельные корпуса, припаркованные впритык машины, голые тополя, желтые фонари, медленно гаснущие в утренних сумерках. Небо было свинцовым, низким, предвещало дождь или мокрый снег — типичный декабрь в Москве.
 Он обернулся. Теофил смотрел в окно. Его лицо исказила гримаса — не страха, а глубочайшего изумления. Он видел не просто город. Он видел невозможное: здания высотой в десятки этажей, ровные, как стены гигантской крепости; металлические повозки без лошадей, стоящие рядами; ровные, прямые улицы, залитые искусственным светом. И ни одного креста на крышах. Ни одного шпиля церкви. Он прошептал что-то по-латыни. Максим разобрал: «…civitas… diaboli…» Город дьявола.
 — Нет, — сказал Максим, подходя ближе. — Это просто город. Москва. 2025 год.
 Теофил посмотрел на него, и в его глазах вспыхнула искра понимания. Не смысла слов — а того, что Максим пытается коммуницировать. Он кивнул, медленно, как бы говоря: «Я вижу, что ты говоришь. Но я не понимаю». Максим указал на себя.
 — Максим. Повторил: — Мак-сим.
 Теофил нахмурился. Потом осторожно ткнул пальцем в свою грудь.
 — Теофил, — произнес он четко, с сильным акцентом, но узнаваемо.
 Максим кивнул, улыбнулся — на этот раз искренне.
 — Да. Теофил.
 Они снова помолчали. Лед был сломан. Они знали имена друг друга. Все остальное предстояло выяснить.

 Лена приехала через восемнадцать минут — на такси, с огромным спортивным рюкзаком за плечами. Когда Максим открыл дверь, она влетела в прихожую, сбрасывая куртку, и сразу уставилась на него.
 — Что случилось? Ты бледный как…
 Ее взгляд скользнул за спину Максима, в комнату. Увидел Теофила, сидящего на полу у стены. Замерла.
 — Макс, — тихо сказала она. — Кто это? — Это…
 Максим попытался найти слова.
 — Помнишь моего главного героя?
 Лена медленно кивнула, не отрывая глаз от гостя. Она смотрела не на обгоревшую рясу, не на ожоги. Она смотрела в лицо. Худое, умное, трагическое лицо с глазами, в которых плавала вся боль мира.
 — Не может быть, — прошептала она.
 — Может, — сказал Максим. — Он появился сегодня ночью. На пороге. Я думал, это пьяный или сумасшедший… Но он говорил на латыни. У него шрам на руке — точно такой, как я придумал. И он назвал себя.
 Лена молча прошла мимо Максима, остановилась в двух шагах от Теофила. Тот смотрел на нее с осторожным интересом. Женщина в мужской одежде — узкие синие джинсы, свободный серый свитер, кроссовки. Волосы коротко стрижены, никакого покрывала, никаких признаков замужества. В его мире такое было немыслимо. Лена присела на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Теофил слегка отклонился назад, но не отполз. Он изучал ее лицо — открытое, умное, с темными глазами, в которых сейчас плавала смесь шока и профессионального любопытства.
 — Здравствуй, — тихо сказала Лена. — Меня зовут Лена. Она указала на себя. — Ле-на.
 Теофил кивнул. Его взгляд упал на ее руки — чистые, с коротко подстриженными ногтями, без колец. Потом на лицо. Он что-то прошептал по-латыни. Максим уловил: «…mulier… sine viro…» Женщина без мужчины. Лена, похоже, поняла смысл по тону. Она улыбнулась — мягко, без напряжения.
 — Да, — сказала она, как будто ответила на вопрос. — Я женщина. И я здесь, чтобы помочь.
 Она встала, повернулась к Максиму. В ее глазах уже не было паники — только решимость.
 — У него ожоги. Сильные. Нужно обработать, перевязать. У тебя есть аптечка?
 — В ванной, — кивнул Максим. — Но…
 — Но ничего, — перебила Лена. — Сначала медицина. Потом метафизика.
 Она сняла рюкзак, вытащила оттуда сверток одежды — простые хлопковые штаны, футболку, толстовку. Потом пошла в ванную, вернулась с пластиковой коробкой красного цвета с белым крестом. Максим узнал ее — это была аптечка, которую он собирал года три назад после того, как порезался, открывая консервы.
 Лена вернулась к Теофилу, снова присела. Открыла аптечку, достала тюбик с мазью «Пантенол», бинты, антисептические салфетки. Теофил наблюдал за ее действиями с тем же вниманием, с каким алхимик наблюдал бы за коллегой, готовящим эликсир.
 — Сейчас будет немного больно, — сказала Лена, хотя знала, что он не поймет. — Но потом станет легче.
 Она взяла его руку — левую, с менее серьезными ожогами. Теофил вздрогнул, но не отдернул. Позволил. Лена аккуратно, влажными салфетками начала очищать кожу от грязи и приставших кусочков ткани. Ее движения были уверенными, профессиональными — она когда-то училась на курсах первой помощи, работала волонтером в приюте для животных. Обращаться с ранами умела. Теофил смотрел на ее руки, потом на свое предплечье. Боль, судя по его лицу, была сильной, но он терпел молча. Только губы плотно сжались, а между бровей залегла глубокая складка.
 Лена закончила с очисткой, выдавила на ладонь беловатую мазь. Пахло лекарственно, но не противно. Она начала аккуратно наносить мазь на обожженные участки. И тут случилось чудо. Теофил ахнул — не от боли, а от удивления. Мазь была холодной, почти ледяной. В его мире ожоги лечили медом, жиром, иногда припарками из трав — все это было теплым, липким, часто усугублявшим страдания. А здесь — холод, который мгновенно притуплял жгучую боль. Он уставился на тюбик в руке Лены, потом на свою руку, потом снова на тюбик.
 — Quid est? — тихо спросил он. Что это?
 Лена улыбнулась, показала тюбик.
 — Медицина, — сказала она. — Лекарство.
 Она провела пальцем по нанесенной мази, сделала жест, как будто боль уходит. Теофил кивнул медленно, с благоговением. Для него это было чудом — мгновенное облегчение страдания, достигнутое с помощью странного вещества в мягкой трубке.
 Обработав руки, Лена перешла к ногам. Там было хуже — ожоги на ступнях, вероятно, от того, что он шел босиком по раскаленным углям или горячей земле. Она работала тщательно, не торопясь. Максим наблюдал со стороны, чувствуя странную смесь гордости за Лену и собственной беспомощности. Он, создатель этого человека, не знал, что с ним делать. А она — просто помогала. Когда все ожоги были обработаны и перевязаны, Лена взяла сверток с одеждой.
 — Теперь нужно переодеться, — сказала она. — Эта ряса… она только травмирует кожу.
 Она показала на одежду, потом на Теофила, сделала жест переодевания. Тот понял. Кивнул, но когда Лена протянула ему штаны, он взял их в руки, ощупал ткань, разглядел швы, молнию, пуговицу. Его лицо выразило крайнюю степень недоумения. Лена вздохнула, посмотрела на Максима.
 — Помоги. Надо показать, как это работает.
 Максим подошел, взял свои джинсы, показал, как надеваются штаны. Теофил наблюдал, кивал, но в его глазах читался явный вопрос: «Зачем так усложнять? Штаны с завязками куда практичнее». Процесс переодевания занял минут двадцать. Теофил сопротивлялся не из-за стыда — он, монах, привык к аскезе и простоте. Но каждая деталь современной одежды вызывала у него культурный шок. Футболка из тонкого хлопка — слишком мягкая, слишком идеальная, без единого изъяна. Джинсы — плотные, жесткие, но удивительно удобные. Носки — теплые, эластичные, облегающие ступню как вторая кожа. Когда он был полностью одет, он встал, попробовал сделать шаг. Остановился, посмотрел на свои ноги в носках, потом на Лену. Его лицо осветила первая за все время слабая, неуверенная улыбка. Он сказал что-то по-латыни, и Максим, напрягшись, разобрал: «…calcei… molles…» Мягкая обувь.
 — Да, — улыбнулась Лена. — Мягкая.
 Теофил потрогал материал джинсов, потом футболки. Провел пальцем по шву. Снова улыбнулся — на этот раз с оттенком грусти. В его мире ткань такого качества стоила бы целое состояние. Здесь же ее просто надели на него, как что-то обыденное. Он посмотрел на Лену и медленно, старательно произнес:
 — Gratias tibi ago. Спасибо тебе.
 Лена поняла по тону. Кивнула.
 — Пожалуйста.

 После переодевания наступила новая проблема: голод. Максим, чувствуя, что должен взять инициативу, отправился на кухню. Теофил последовал за ним, двигаясь медленно, осторожно, как по минному полю. Каждый предмет вызывал у него вопросы: газовая плита с конфорками, микроволновка, электрический чайник, холодильник. Особенно холодильник. Когда Максим открыл дверцу, чтобы достать продукты, Теофил отшатнулся назад, упираясь спиной в дверной косяк. Его глаза расширились. Внутри горел свет — холодный, белый, без пламени. Стоял легкий туман от перепада температур. Полки были заставлены упаковками, банками, бутылками. Максим, не обращая внимания на его реакцию, достал палку колбасы «Докторской», сыр, масло, хлеб. Положил все на стол, взял нож. Теофил наблюдал за ножом — обычным кухонным, с пластиковой ручкой. Потом его взгляд упал на колбасу. Он принюхался, нахмурился. Запах был мясным, но… слишком правильным. Без примесей дыма, специй, без той легкой нотки порчи, которая сопровождала любое мясо в его время.
 Максим нарезал ломтиками колбасу, сыр, намазал маслом хлеб, собрал бутерброд. Протянул Теофилу. Тот взял бутерброд осторожно, как священную реликвию. Поднес к носу, вдохнул. Потом откусил маленький кусочек. Прожевал медленно, тщательно. Его лицо стало полем битвы эмоций: голод боролся с отвращением, любопытство — с культурным шоком. Колбаса была слишком однородной. Идеально розовой, без жил, без хрящей, без намека на естественность. Хлеб — мягким, воздушным, без каменной крошки, без привкуса грубого помола. Сыр — плавленым, пастообразным, с незнакомым химическим послевкусием. Теофил проглотил. Помолчал. Потом медленно кивнул, делая вид, что ему понравилось. Но Максим видел — ему не понравилось. Ему было странно. Это была не еда, а симулякр еды.
 Чтобы разрядить обстановку, Максим решил показать еще одно чудо. Он подошел к крану, повернул ручку. Холодная вода хлынула струей, заплескалась по раковине. Теофил замер. Буквально окаменел. Его бутерброд выпал из рук, упал на пол. Он не обратил внимания. Он смотрел на воду. На чистую, прозрачную, холодную воду, которая лилась сама собой, без ведра, без колодца. Бесконечно. Он медленно подошел к раковине, протянул руку. Подставил ладонь под струю. Вода ударила в кожу, разбрызгалась. Он вздрогнул, но не отдернул руку. Стоял, чувствуя температуру, давление, чистоту. Потом он наклонился, прильнул к струе, сделал глоток. Потом еще. Потом оторвался, вытер рот тыльной стороной руки. Его глаза наполнились слезами. Не от боли. От откровения. В его мире вода была ценностью. Ее носили, берегли, кипятили, освящали. Она могла быть источником болезни, предметом торговли, причиной конфликта. А здесь… здесь она просто текла. Как воздух. Как что-то само собой разумеющееся. Он прошептал что-то, и Максим разобрал: «…aqua viva…» Живая вода.
 Максим налил воду в стакан, протянул. Теофил взял его обеими руками, как чашу для причастия. Сделал маленький глоток. Потом еще. Потом поставил стакан на стол и уставился на него, как на величайшее сокровище. Лена, наблюдающая с порога, тихо сказала:
 — Он сейчас плачет из-за водопровода.
 — Да, — кивнул Максим. — И я его понимаю.

 После завтрака — если это можно было назвать завтраком — Максим решил, что пора переходить к следующему этапу: коммуникации. Он программист. Он решает проблемы с помощью технологий. И у него есть идеальное решение: Google Translate. Он взял телефон, запустил приложение, выбрал режим голосового перевода: русский — латынь. Подошел к Теофилу, который сидел на стуле и изучал узор на линолеуме.
 — Смотри, — сказал Максим. — Я говорю, а телефон переводит.
 Он нажал кнопку, произнес четко:
 — Как тебя зовут?
 Телефон обработал запись, на экране появился текст, и через секунду из динамика раздался механический, безжизненный голос:
 — Quid est tibi nomen?
 Эффект был мгновенным и драматичным. Теофил вскочил со стула так резко, что тот опрокинулся с грохотом. Он отпрыгнул назад, уперся спиной в стену. Его глаза вытаращились, лицо побелело. Он смотрел на телефон, как на воплощение зла.
 — Non… non… — забормотал он, крестясь. — Daemon… vox sine corpore… Голос без тела. Демон.
 Максим понял свою ошибку, но было поздно. Теофил указывал на телефон дрожащим пальцем, его дыхание стало прерывистым, паническим. В его мире голос мог принадлежать только живому существу — человеку, животному, духу. Голос, исходящий из камня — это было кощунством. Нарушением самого порядка мироздания.
 — Нет, нет, — заговорил Максим, откладывая телефон. — Это не демон. Это машина. Понимаешь? Машина.
 Он показал на телефон, потом сделал жест, как будто крутит ручку, нажимает кнопки. Теофил не успокоился. Его страх был глубже, метафизичнее. Он видел в телефоне не устройство, а артефакт черной магии. Некромантии. Заключения душ в предметы.
 Лена подошла, мягко отодвинула Максима.
 — Оставь, — сказала она. — Твои технологии только пугают его. Он не из нашего мира, Макс. Он из мира, где каждая вещь имеет душу. Где голос — это проявление души. А ты суешь ему говорящий камень.
 Максим вздохнул, опустился на стул. Он чувствовал себя идиотом. Всю жизнь он гордился своими технологическими навыками, умением решать проблемы кодом, алгоритмами, интерфейсами. А сейчас самый важный интерфейс в его жизни — общение с человеком из прошлого — не работал. Все его инструменты были бесполезны. Теофил, видя, что телефон лежит неподвижно, постепенно успокоился. Он не приближался, но хотя бы перестал креститься. Его взгляд, однако, оставался настороженным. Теперь он смотрел на Максима с новым подозрением: этот человек, который дал ему кров, пищу и лекарства, возможно, был колдуном. Тот, кто повелевает голосами камней.
 Максим почувствовал этот взгляд. Почувствовал пропасть, которая их разделяла. Не просто семь веков. Целые парадигмы мышления. Для него мир был машиной, которую можно понять, разобрать, перепрограммировать. Для Теофила мир был загадкой Бога, которую можно лишь созерцать и принимать. Лена разрядила обстановку практичным вопросом:
 — Что мы будем делать дальше? Его нельзя держать здесь вечно. У него нет документов, нет истории, ничего. Он даже не говорит по-русски.
 — Я не знаю, — честно признался Максим. — Я даже не понимаю, как он здесь оказался. Это…
 Он хотел сказать «невозможно», но остановился. Невозможное сидело в его кухне и с опаской поглядывало на холодильник.
 — Может, показать ему игру? — вдруг предложил он. — Чтобы он понял, откуда он… откуда мы его знаем.
 Лена задумалась, потом кивнула.
 — Попробуй. Но осторожно. Не включай звук. Только картинку.

 Они вернулись в комнату. Максим сел за компьютер, запустил систему. Теофил наблюдал за процессом с безопасного расстояния — из дверного проема. Когда монитор загорелся, показывая рабочий стол с иконками, он напрягся, но не отпрянул. Видимо, решил, что этот светящийся прямоугольник менее опасен, чем говорящий камень. Максим нашел ярлык игры, запустил. На экране пошла заставка: логотип «Ignis Veritatis» («Костры истины»), нарисованный в стиле средневековой миниатюры. Потом пошел интро: анимация, созданная Леной, — панорама европейского города XIII века. Теофил замер. Он сделал шаг вперед. Потом еще. Подошел к столу, склонился над монитором. Его лицо было в сантиметрах от экрана. Глаза впивались в пиксели. На экране был его мир. Узкие улочки, вымощенные булыжником. Деревянные дома с соломенными крышами. Жители в длинных одеждах. Монахи в рясах. Собаки, бродящие между лотками. Все было немного стилизованно, немного романтизировано — но узнаваемо. Это был воздух, свет, пропорции его реальности. Потом камера переместилась к собору. Готический шпиль, витражи, фигурки горгулий. Теофил прошептал название собора — то самое, которое Максим придумал для игры: «Sanctus Michaelis…» Он узнал. Узнал не конкретное место — а эпоху. Атмосферу. Запах, который он, казалось, чувствовал через экран.
 Максим запустил игровой процесс. На экране появился персонаж — цифровой Теофил. Модель, созданная на основе исторических описаний: худощавый монах в черно-белой рясе доминиканца, с серьезным лицом, с книгой в руках. Настоящий Теофил отшатнулся. Он посмотрел на экран, потом на свои руки, потом снова на экран. Его лицо выразило не страх, а нечто более сложное: оскорбление. Унижение. Как будто у него украли душу и поместили ее в эту плоскую, мерцающую ловушку. Он протянул руку — обожженную, перевязанную — и коснулся экрана. Пальцы уперлись в холодное стекло. За ним двигался его двойник, говоря с другими персонажами, жестикулируя, размышляя. Теофил обернулся к Максиму. Его глаза горели. В них не было благодарности, не было понимания. Был гнев. Немой, яростный, первобытный гнев. Он ткнул пальцем в экран, потом в свою грудь. Потом снова в экран. Его жест говорил яснее любых слов: «Это я? Ты сделал это? Ты украл меня?»
 Максим поднял руки, пытаясь успокоить.
 — Это игра, — сказал он, хотя знал, что бесполезно. — Развлечение. Искусство.
 Теофил не понимал слов, но понимал тон. Он покачал головой, отвернулся от экрана. Его плечи опустились. Казалось, из него вышла вся энергия. Он прошел к дивану, сел, уронил голову в руки. Лена подошла, выключила монитор.
 — Довольно, — сказала она тихо. — Он не готов. Это слишком.
 Максим кивнул. Он чувствовал себя варваром, который показал дикарю зеркало и испугал его до смерти. Он хотел установить контакт, а только углубил пропасть. Комната погрузилась в тишину, нарушаемую только тихим гудением системного блока и далеким шумом города за окном.

 Лена первая нашла выход из тупика. Она села на пол рядом с диваном, на безопасном расстоянии от Теофила. Достала из своего рюкзака блокнот для эскизов — толстый, с черной обложкой, и набор графитных карандашей. Теофил поднял голову, посмотрел на нее. Лена открыла блокнот, показала ему страницы. Там были ее наброски для игры: зарисовки архитектуры, костюмов, предметов быта. Все сделано с тщательной проработкой деталей, с любовью к исторической достоверности. Теофил заинтересовался. Он наклонился, рассмотрел рисунок собора — тот самый, что был в игре, но здесь он был живым, дышащим, не заключенным в пиксели. Линии были несовершенными, легкими, человеческими. Видна была рука художника, его усилие, его понимание формы. Он осторожно протянул руку, провел пальцем по изображению свода. Потом посмотрел на Лену, указал на рисунок, потом на себя, поднял бровь в вопросе. Лена улыбнулась, кивнула.
 — Да, — сказала она. — Я рисовала. Для игры.
 Она взяла карандаш, показала ему. Потом перевернула страницу, на чистом листе провела линию. Потом еще. Набросала контур кубка. Теофил наблюдал, завороженно. Это он понимал. Ремесло. Труд рук. Превращение пустоты в форму. Не магия — умение. Лена протянула ему карандаш, показала на чистый лист. Жестом пригласила: попробуй. Теофил взял карандаш неуверенно, как священную реликвию. Повертел его в пальцах, изучил. Потом наклонился над блокнотом. Долго смотрел на белизну бумаги. Казалось, он боится ее осквернить. Наконец, он прикоснулся грифелем к поверхности. Провел линию. Неровную, дрожащую. Оторвался, посмотрел на результат. Потом провел еще одну. Более уверенно. Он рисовал медленно, сосредоточенно. Сначала набросал крест — простой, латинский. Потом вокруг креста начал выводить контуры пламени. Не схематичные, а живые, языки огня, которые лизали дерево, изгибались, тянулись вверх. Лена и Максим наблюдали молча. Они понимали, что видят. Он рисовал свой костер. Потом в центре пламени он нарисовал фигуру человека. Схематично, но узнаваемо. Человека со связанными руками, с головой, запрокинутой к небу.
 Теофил закончил, отложил карандаш. Посмотрел на рисунок. Потом поднял глаза на Максима. Его взгляд был ясен, без гнева, без страха. Только вопрос. Он ткнул пальцем в рисунок, потом в себя. Потом развел руки, показывая комнату, окно, весь этот чужой мир. Его жест был прост и страшен: «Это должно было случиться. Почему этого не случилось? Где я?» Максим вздохнул. Он подошел, сел рядом на пол. Посмотрел на рисунок, потом в глаза Теофилу.
 — Я не знаю, — сказал он честно. — Я не знаю, почему ты здесь. Но ты здесь. И я постараюсь помочь.
 Он не знал, понял ли Теофил слова. Но тон, наверное, понял. Кивнул медленно. Потом снова взял карандаш, на чистом месте нарисовал простой домик с крышей, окном, дверью. Показал на рисунок, потом на Максима, на себя, на Лену. Сделал жест объятия. Дом. Мы. Вместе. Лена улыбнулась, кивнула.
 — Да, — сказала она. — Дом.

 День тянулся медленно, насыщенно, как густой сироп. После прорыва в общении через рисунок напряжение немного спало. Теофил, хоть и оставался настороженным, перестал смотреть на каждый предмет как на потенциальную угрозу. Он начал исследовать пространство — осторожно, как зоолог в неизвестном лесу. Он изучил окно: прикоснулся к стеклу, постучал по нему, попытался понять, почему оно не пропускает холод. Изучил выключатель: после нескольких попыток понял связь между щелчком и зажиганием света. Изучил книжную полку: трогал корешки, нюхал бумагу, листал страницы, хотя и не понимал кириллицу. Максим и Лена оставили его в покое, наблюдая со стороны. Они разговаривали тихо, обсуждая ситуацию.
 — Ему нужно где-то жить, — говорила Лена. — У тебя двушка, здесь не развернуться. И соседи… рано или поздно они увидят, что у тебя появился странный гость.
 — Куда его деть? — спросил Максим. — В гостиницу не поселишь без паспорта. Снять квартиру — денег нет. Да и он один не выживет. Он даже в туалет не знает, как сходить.
 Лена вздохнула.
 — Надо искать помощь. Может, в универитет? Исторический факультет? Кто-то должен знать, что делать с… путешественником во времени.
 — И что мы скажем? — Максим усмехнулся без юмора. — «Здравствуйте, мы нашли монаха XIII века, примите, пожалуйста, на кафедру»? Нас в психушку упекут. Или в СИЗО.
 — Тогда что? — Лена развела руками. — Мы не можем держать его в секрете вечно.
 — Я знаю, — кивнул Максим. — Но дай время. День-два. Чтобы он освоился. Чтобы мы придумали план.
 Лена посмотрела на часы.
 — Мне пора, — сказала она. — У меня сегодня встреча с клиентом после обеда. Но я вернусь вечером. С едой. Настоящей, не твоими бутербродами.
 Она подошла к Теофилу, который в этот момент изучал радиатор отопления, пытаясь понять, откуда идет тепло. Привлекла его внимание, показала на часы, на дверь, сделала жест «я ухожу, но вернусь». Теофил кивнул. Потом неожиданно взял ее руку, поднес к своим губам, но не поцеловал, а просто прикоснулся лбом к ее руке. Жест благодарности, уважения, возможно, прощания. Лена покраснела, кивнула, вышла.
 Дверь закрылась. В квартире остались двое мужчин, разделенные веками. Максим решил дать Теофилу пространство. Ушел на кухню, сделал вид, что моет посуду. На самом деле он наблюдал через дверной проем. Теофил после ухода Лены затих. Он вернулся на диван, сел, уставился в пустоту. Но по его лицу было видно — он не бездельничает. Он думает. Глубоко, интенсивно, с той концентрацией, на которую способен только человек, стоящий перед величайшей загадкой своего существования. Максим попытался представить, о чем он размышляет. И, как будто читая его мысли, начал мысленно озвучивать возможный внутренний монолог Теофила:
 «Где я? Вопрос не географический. Вопрос теологический. Я готовился к смерти. Принял ее. Прошел через огонь — боль была настоящей, пламя было настоящим. Я чувствовал, как плоть обугливается, как дух отделяется от тела. Я видел лица палачей, слышал крики толпы, чувствовал запах своего горящего тела. И вот… я здесь. Целый. Живой. В чужом теле? В том же? Не знаю. Ожоги есть, но они заживают с неестественной скоростью. Боль притуплена волшебной мазью из трубки. Значит, это не смерть. Что тогда? Католическая эсхатология предлагает три варианта: рай, ад и чистилище. Это не ад. В аду — вечное мучение, отсутствие Бога, холод или огонь, но без надежды. Здесь… здесь нет мучения. Здесь есть удобства, которые даже представить невозможно: бесконечная вода, свет без огня, тепло без дров. Здесь есть люди, которые помогают, не требуя ничего взамен. Нет наказания. Но нет и Бога. Совсем. Ни крестов, ни алтарей, ни колоколов. Ни молитв. Только тишина и странные звуки машин за окном.
 Это не рай. В раю — присутствие Бога, блаженство, покой, понимание. Здесь нет понимания. Здесь хаос. Мир, в котором все перевернуто: женщины повелевают, мужчины слушают; голоса живут в камнях; изображения людей двигаются в плоских ящиках; одежда мягче лепестков роз, а еда… еда без вкуса, без души. Остается чистилище. Место очищения через страдание. Но где страдание? Страдание было в огне. А здесь… что? Очищение через непонимание? Через одиночество в толпе? Через жизнь в мире, где все есть, кроме смысла? Или это что-то иное? Что-то, для чего у меня нет понятий. Может быть, это и есть истинный ад. Не огонь и сера. А мир без Бога. Мир, где все возможно, но ничто не имеет значения. Где правда не стоит жизни, потому что жизнь ничего не стоит. Где свобода есть, но ею не пользуются, потому что страшно. Где люди сами стали своими инквизиторами, сжигая себя изнутри страхом быть не такими, как все. Или это испытание? Последнее, самое страшное? Бог отнял у меня смерть, чтобы проверить: останусь ли я верен, когда вера не дает ни награды, ни освобождения? Когда я один, без церкви, без братии, даже без языка, чтобы молиться? Ubi sum? Где я? В аду удобств. В чистилище без правил. В испытании без цели. Или… Или это спасение? Но от чего?»
 Максим вздрогнул, вынырнув из своих мыслей. Он посмотрел на Теофила. Тот сидел в той же позе, но теперь его лицо выражало не растерянность, а решимость. Он нашел ответ. Какой — Максим не знал. Но видно было: он принял ситуацию. Не понял, но принял. Он поднялся с дивана, подошел к окну. Уставился на город, на море огней, которые начали зажигаться в сумерках. Его лицо в отражении стекла было спокойным, почти отстраненным. Как у исследователя, который смотрит на неизвестный континент и знает, что ему предстоит его картографировать, как бы трудно это ни было.

 Вечером, когда совсем стемнело, Максим решил включить музыку. Просто фоном, чтобы заглушить гнетущую тишину. Он запустил случайный плейлист в одном из стриминговых сервисов. Первые треки были современными — электроника, поп, что-то инди. Теофил слушал без особого интереса, только морщился от резких звуков. Потом алгоритм, по неизвестной причине, выдал трек из альбома средневековой музыки. Григорианское песнопение. Мужской хор, одноголосье, латинский текст, акустика собора. Теофил замер. Он сидел на диване, но теперь выпрямился, как по команде. Его глаза расширились. Он узнал. Не конкретную мелодию — а жанр. Звук. Дыхание своего мира. Песнопение было простым, строгим, без инструментов. Голоса пели о милости Божьей, о прощении, о свете. Текст был знакомым, из псалмов. Теофил закрыл глаза. Его губы шевельнулись — он повторял слова про себя. Его лицо, такое напряженное весь день, наконец расслабилось. На нем появилось выражение покоя. Не счастья — но узнавания. Причастия к чему-то родному в этом чужом мире.
 Максим наблюдал, затаив дыхание. Весь день он пытался говорить, объяснять, показывать. Использовал технологии, жесты, рисунки. И все было бесполезно или почти бесполезно. А одна мелодия — и контакт установлен. Не через слова. Через что-то более древнее, более глубокое. Через музыку, которая была мостом через века. Песнопение закончилось. Наступила тишина. Теофил медленно открыл глаза. Посмотрел на Максима. И впервые за весь день улыбнулся — по-настоящему, без грусти, без боли. Просто улыбка благодарности. Он указал на колонку, откуда шел звук, потом на свое сердце. Жест был понятен: «Это тронуло меня здесь». Максим кивнул, улыбнулся в ответ. Он нашел кнопку повтора, нажал. Песнопение заиграло снова. Теофил снова закрыл глаза, погрузился в звук. Его плечи опустились, дыхание стало ровным. Казалось, впервые за много дней — а может, и лет — он позволил себе расслабиться. Позволил чувствам взять верх над разумом, который бился в клетке непонимания.
 Максим оставил музыку играть, сам сел за компьютер. Не работать — просто чтобы быть занятым. Но краем глаза он продолжал наблюдать за своим невозможным гостем. Оба понимали: слов пока нет. Возможно, не будет никогда. Но молчание — это тоже язык. Может быть, даже более честный, чем слова. Потому что в молчании не соврешь. Не приукрасишь. Можно только быть. За окном окончательно стемнело. Москва включила свои миллионы огней, зажгла неоновые вывески, пустила потоки фар по улицам. Город жил своей обычной жизнью — суетливой, шумной, цифровой. А в маленькой квартире на Сумском проезде сидел человек из XIII века и слушал музыку своего времени. Он не понимал, где он. Не понимал, как сюда попал. Не понимал, что будет дальше. Но он слышал знакомые звуки. И этого пока было достаточно.