ПАРАЛЛЕЛЬНЫЕ МИРЫ

ГЛАВА 5.

СЦЕНА 1: ДОМ ОТДОХНОВЕНИЯ. ЛАБОРАТОРИЯ «ГАРМОНИЯ».

Белая комната. Белая мебель. Белый халат на Арине. Ей казалось, что она попала внутрь стерильной чашки Петри. Воздух был фильтрованным, без запаха, с лёгким фоновым гудением систем жизнеобеспечения. На столе перед ней лежали не чертежи, а живые образцы — крошечные, пульсирующие сгустки чистой эссенции, помещённые в питательный гель. Искусственно выращенные. Без боли. Без памяти.

Кардинал Валтро стоял у огромного окна, выходившего во внутренний сад «Дома» — идеальный ландшафт с симметричными дорожками и пациентами, которые медленно, спокойно прогуливались, улыбаясь одинаковыми, безмятежными улыбками.

— Видишь? — сказал он, не оборачиваясь. — Они счастливы. Мы не стираем личность. Мы… облегчаем её. Убираем груз травм, навязчивых идей, деструктивных эмоций. Оставляем суть. Рациональную, спокойную, социально интегрированную суть.

— А кто решает, что деструктивно? — тихо спросила Арина, проводя пальцем по холодному стеклу контейнера с образцом. — Тоска по погибшим родителям? Гнев на несправедливость? Жажда свободы?

— Решает диагноз, — ответил Валтро. — Объективный набор критериев. Как раковая опухоль — её вырезают, не спрашивая, нравится ли она пациенту. — Он повернулся к ней. — Твоя задача — усовершенствовать процесс «операции». Сделать его точечным. То, что мы делаем сейчас… это грубая хирургия. Мы подавляем целые участки мозга. Ты можешь помочь найти способ точечно редактировать лишь вредоносные воспоминания, оставляя всё остальное нетронутым.

Он говорил на её языке. Языке точности, эффективности, изящных решений. Искушение было мучительным. Она могла бы действительно сделать процесс гуманнее. Спасти этих людей на фотографиях в коридоре — «до» и «после» — от грубого вмешательства.

Но затем её провели в сектор «Дельта». Не по плану. Случайно, как она думала. Дверь открыл забывчивый техник, и она увидела.

Длинный, слабо освещённый зал. Ряды прозрачных капсул, как инкубаторы. В каждой капсуле — ребёнок. От младенцев до десятилеток. К их головам были подключены тонкие трубки, по которым медленно, капля за каплей, стекала золотистая жидкость — чистая, нестабилизированная эссенция. На мониторах над каждой капсулой светились кривые мозговой активности: ровные, синхронизированные волны. Никаких всплесков. Никаких снов.

— Доноры, — прошептал сопровождавший её охранник, стараясь быстрее закрыть дверь. — Не ваша зона ответственности, доктор.

Но она увидела. И поняла. Это были не пациенты. Это были батарейки. Живые, дышащие источники чистой эссенции для системы «Канцлера». Те самые, о которых говорил Перевёртыш. И теория Вейла о детском сознании как идеальном проводнике была извращена до неузнаваемости. Их не делали мостами. Их превращали в резервуары.

В тот момент якорь внутри Арины — та самая «трещина», о которой говорил Гаррет — сдвинулся с места с грохотом обвала. Весь её интеллект, всё её стремление к порядку и эффективности восстало против этой безупречной, бесчеловечной логики.

Она вернулась в свою лабораторию, и её руки больше не дрожали. Они стали твёрдыми и точными. Она попросила доступ к центральному реактору стабилизации эссенции — сердцу системы питания «Дома». Для «изучения потоков с целью оптимизации». Ей, как ценному сотруднику, предоставили схемы и удалённый доступ к данным. Физический доступ был сложнее. Но у неё был план.

Она незаметно вынула из-под воротника халата крошечный, спрятанный там предмет — пустую капсулу от лекарства, которую она пронесла с собой. Внутри, на ватном тампоне, находилось несколько крупинок сероватого вещества из контейнера Перевёртыша. Дрожжи Вейла. Активирующиеся при температуре тела.

Теперь нужно было дождаться сигнала. Или создать его саму.

СЦЕНА 2: СТАРЫЙ БОТАНИЧЕСКИЙ САД. ТЕРМИНАЛ.

Сад был не садом, а джунглями, проросшими сквозь руины оранжерей. Гибридная флора, выведенная ещё во времена первых экспериментов с эссенцией, разрослась без контроля. Лианы с шипами, похожими на хирургические скальпели, цветы, испускающие парализующие споры, деревья с корой, меняющей цвет при приближении живого существа.

«Цветы» оказались не просто метафорой. Это были существа, чьи тела срослись с растениями. Они стояли неподвижно, как статуи, покрытые мхом и цветущими лианами, но их глаза — стеклянные и пустые — следили за каждым движением. Они не дышали. Они фотосинтезировали. И реагировали на чужеродную эссенцию.

Зори и Гаррет двигались как тени, используя знания Зори о движении без следа. Они обходили «Цветы», замечая, как те поворачивают головы с едва слышным скрипом веток. Путь к терминалу лежал через центр сада, к полуразрушенной пагоде, обвитой синей, флуоресцирующей глицинией.

Терминал оказался древним, но работающим компьютером, встроенным в ствол гигантского дерева. Его экран был зелёным, монохромным. Гаррет подключил портативный накопитель, который дал им Перевёртыш, с программами-взломщиками. Зори прикрывала его, стоя спиной к спине, с арбалетом наготове.

На экране поползли строки кода. Доступ к архивам «Дома Отдохновения». Медицинские записи с пометкой «Донорский фонд». Списки имён, даты поступления, графики забора эссенции, диагнозы «повышенная эссенциальная восприимчивость». Десятки имён. Дети.

— Качай всё, — прошептала Зори, её голос был хриплым от ярости. — И ищи связи. Кто поставляет? Откуда они?

Гаррет работал быстро. Данные копировались. Но затем на экране всплыло предупреждение: «ОБНАРУЖЕН НЕСАНКЦИОНИРОВАННЫЙ ДОСТУП. АКТИВИРОВАН ПРОТОКОЛ «ОПУСТОШЕНИЕ»».

Из-за деревьев, из-за кустов, со всех сторон послышалось шевеление. «Цветы» оживали, отрывая корни-ноги от земли, их движения были медленными, но неотвратимыми. Они шли, смыкая кольцо.

— Зори, время истекло! — крикнул Гаррет, выдёргивая накопитель.

— Отступаем к восточной стене! Там есть дыра! — Зори выстрелила арбалетом в ближайшее существо. Болт вонзился в древесную плоть, но не остановил его. Она бросила одну из своих светошумовых гранат. Вспышка и грохот на секунду дезориентировали существ, полагающихся на сенсоры.

Они побежали, петляя между деревьями, слыша за собой тяжёлые, мерные шаги и скрежет веток. Восточная стена была вся в трещинах. Они протиснулись в одну из них, оказавшись в узком, тёмном проходе между садом и внешней стеной. Существа, слишком массивные, не могли пройти.

Они стояли, прислонившись к холодному камню, переводя дух. У Гаррета в руке был накопитель с доказательствами. У Зори — последние светошумовые гранаты. И у обоих — понимание, что время вышло. Нужно было действовать сейчас.

— Передаём данные Перевёртышу, — сказал Гаррет. — Пусть он начинает информационную атаку. Мы должны выйти на связь с Ариной. Сказать ей, что окно открывается. Сейчас.

Он достал коммуникатор, отправил кодовое сообщение с данными и одной фразой: «Шторм начался. Готовь лодку».

Сигнал должен был дойти до скрытого передатчика Арины, вшитого в подкладку её халата. Им оставалось только надеяться, что она его получит. И что у неё хватит духа сделать последний шаг в пропасть.

А в «Доме Отдохновения» Арина, изучая схемы реактора, почувствовала лёгкую вибрацию на запястье. Крошечный, спрятанный дисплей на внутренней стороне браслета-хронометра показал три слова: «Шторм начался. Готовь лодку».

Она подняла глаза. На стене лаборатории висели идеальные, стерильные схемы. А в кармане её халата лежала капсула с биологическим вирусом, который должен был уничтожить этот безупречный ад.

Она медленно выдохнула и набрала код на компьютере, запрашивая личный допуск в реакторный зал для проведения калибровочных измерений.

Игра входила в эндшпиль. И на кону стояли не клочки бумаги, а души десятков детей и будущее, которое нельзя было допустить.