СКВОЗЬ ПЕПЕЛ

ЧАСТЬ 5.

Они шли всю ночь. Ветер, пробирающийся сквозь шлаковые поля у подножия вулкана, выл, как голодный зверь, и нёс с собой пепел. Не обычный пепел, а горький, с привкусом металла и сожжённой плоти. Дым из насосной станции, должно быть, видели в самой Углековальне.

Зори шла, почти не чувствуя ног. В ушах у неё стоял последний крик Бренна. «За сестру!» Она видела, как он вставлял в клинки их умирающие Пироны, покупая им каждый лишний вздох. Она больше не плакала. Слёзы, казалось, выгорели в ней дотла, оставив только холодную, хрустальную ярость и пустоту, которая сосала под ложечкой.

Гаррет шёл впереди, его силуэт чётко вырисовывался на фоне багрового зарева, которое всегда висело над городом-кузницей. Он не говорил ни слова. Но в его молчании не было опустошения. В нём была сконцентрированная, закалённая воля. Бренн не просто отдал жизнь. Он передал Гаррету факел своей мести. И Гаррет нёс его, как знамя.

К рассвету они добрались до места, которое Гаррет назвал «Смотровой». Это была трещина в базальтовой скале, с которой открывался вид прямо на задние ворота арсенала Углековальни — гигантского комплекса зданий, сросшегося со склоном вулкана, как раковая опухоль. Из десятков труб валил густой, маслянистый дым. Даже отсюда был слышен постоянный, мерзостный гул: стук молотов, шипение пара, рёв плавильных печей.

Гаррет достал из-под плаща свёрток — жёсткий хлеб и вяленое мясо. Поделил. Они ели молча, не отрывая глаз от цели.

— Смотри, — наконец сказал Гаррет, указывая жестом, похожим на удар кинжала. — Главные ворота. Утро. Смена караула.

Внизу, у массивных железных ворот, задвигались крошечные, но отчётливые фигурки в латах. Одна колонна «Молотов» чётким строем выходила из казармы и строилась. Другая, уставшая, снималась с постов. Процедура длилась минуты. Безупречная дисциплина.

— Каждые шесть часов. Ворота открываются на пять минут, чтобы пропустить смену, — пояснил Гаррет. Его голос был монотонным, как заученный урок. — В это время бдительность максимальна. Не наш путь.

— А наш? — спросила Зори. Её собственный голос прозвучал чужим и хриплым.

Гаррет указал в другую сторону, на заднюю часть комплекса, где скала почти вплотную подходила к высокой, без окон стене. — Там. Мусорный колодец. Для шлака и отходов из плавильных цехов. Его вывозят раз в сутки, на закате. По узкоколейке. Ворота там проще. И люди… проще.

— Стражники?

— Надсмотрщики. Не «Молоты». Наёмные. Ленивые, жадные. Их можно отвлечь или подкупить. Но не деньгами.

Он вытащил из кармана один из четырёх пропускных жетонов, которые добыл в казарме. Пирон в нём был мёртв, как камень.

— Наши Пироны почти остыли. Но они ещё теплее этих. На несколько градусов. Этого хватит, чтобы пройти датчик на воротах. Но не на главном входе в цех, где стоят «Молоты». Там проверяют вручную.

— Значит, мы проникаем через мусорный выход, а дальше? — Зори чувствовала, как в её уставшем мозгу начинают шевелиться старые, воровские инстинкты. План обретал контуры.

— Дальше — цех переплавки. Там грязно, шумно, много рабов и надсмотрщиков. Там можно затеряться. Оттуда есть внутренний переход в основной арсенал. Там, в сердце, и стоит печь-регенератор. И главный склад готовых клинков.

— Как ты это всё знаешь? — вырвалось у Зори. Она посмотрела на его профиль, освещённый зловещим заревом города.

Гаррет на секунду замер. — Я служил здесь. До того, как Комендант пришёл к власти. Я был офицером городской стражи. Проектировал систему охраны этого арсенала. — Он повернулся к ней, и в его глазах отразилось пламя далёких печей. — Я знаю каждый камень. И каждую слабину. Именно поэтому Балтазар меня и хочет мёртвым. Я — живая уязвимость его крепости.

Это объясняло всё. Его холодную уверенность. Его знание распорядков. Его личную войну.

— Что мы будем делать с печью? — спросила Зори, отводя взгляд от его лица.

— Уничтожить. — В его ответе не было колебаний. — Не просто испортить. Взорвать. Чтобы восстанавливать её было дольше и дороже, чем построить новую. Нужно бросить в плавильный котёл что-то, что вызовет химический взрыв. Сера, селитра… или один из наших Пиронов, если мы успеем до того, как он окончательно остынет.

— А клинки?

— Сколько сможем унести — возьмём. Остальные… постараемся испортить. Но главное — печь. Без неё его власть даст трещину. Синдикаты, которые ему платят Пиронами за клинки, отвернутся. Начнётся хаос. А в хаосе… есть шанс.

В его словах не было надежды. Был только расчёт. Но для Зори, в её пустоте, и этот холодный расчёт был лучше отчаяния.

— Когда? — спросила она.

— Сегодня. На закате. Следующий вывоз шлака. У нас есть время до вечера, чтобы отдохнуть и подготовиться.

Он достал из мешка флягу с водой, сделал глоток и протянул ей. Потом откинулся на каменную стену и закрыл глаза. Солнце, поднимаясь над дымным горизонтом, окрашивало его лицо в медные тона. Он казался статуей — измученной, но не сломленной.

Зори пила воду, глядя на арсенал. Она мысленно прочерчивала путь: мусорные ворота, цех, переход… Она думала о том, сколько там будет людей. Рабов, надсмотрщиков, техников. Невинных. Что с ними станет, если всё взлетит на воздух?

— Гаррет, — тихо сказала она. — Люди в цеху… рабы…

Он не открыл глаз. — Знаю. Будут жертвы. Это неизбежно. — Он помолчал. — Но если мы не сделаем этого, Комендант продолжит качать из шахт память и жизнь, превращая людей в пустые оболочки, как сестру Бренна. Иногда, чтобы остановить большое зло, нужно запачкать руки. Даже кровью.

Это не было оправданием. Это был приговор. И себе в том числе.

Зори откинулась рядом, спиной к холодному камню. Она смотрела, как солнце пытается пробиться сквозь вечную пелену дыма. Она думала о Ринкере. О его жалком, полном страха предательстве. Она думала о Бренне, который выбрал огненную смерть вместо тихой жизни в страхе. Кто она? Трус, как Ринкер? Или мститель, как Бренн?

Нет. Она была просто Зори. Воровкой, которая хотела выжить. Но сейчас выживание означало действие. Оно означало идти в самое пекло с человеком, который для этой цели был готов стать оружием.

Она закрыла глаза и попыталась представить жизнь после. Если они выживут. Какой она будет? Тихий уголок где-нибудь вдали от дыма? Но образ не складывался. Единственное, что она видела чётко, — это багровый свет взрыва и тяжёлые, чёрные клинки.

Она открыла глаза и посмотрела на свой мешок. Из него слабо, едва заметно, струился тусклый багровый свет. Пироны дышали на ладан. Их последнее тепло они потратят сегодня. На поджог.

— Ладно, — прошептала она в пустоту, больше для себя, чем для Гаррета. — Сегодня.

Гаррет не ответил. Но уголок его рта дёрнулся в чём-то, что могло бы быть тенью улыбки, если бы в его мире ещё оставалось место для улыбок.

Они лежали в скальной трещине, два выгоревших уголька на ветру, глядя на железное чудовище, которое им предстояло убить. И ждали заката. Ждали своего часа.

А внизу, в Углековальне, горн пробил новый час. Час, за который им предстояло либо изменить всё, либо сгореть, как Бренн, оставив после себя лишь пепел и память о безумной попытке.