Глава 1. Зов

I

— Поздравляю с зачислением в экспедиционную группу! — Голос профессора, густой и бархатный, звенел неподдельным ликованием, заглушая тиканье маятниковых часов в его кабинете. Он энергично потряс руку юноши. Профессору Генриху Вольтеру было лет пятьдесят, седина делала его виски благороднее, а глубокие морщины у глаз лучились искренней радостью. Круглые очки в тонкой металлической оправе сидели на переносице чуть криво, улавливая блик света от массивной лампы на столе, заваленном картами и фолиантами.

— Благодарю вас, сэр! — Голос студента сорвался на радостный шёпот, в нём слышалась та самая дрожь, что бывает перед великим открытием. Он всё ещё не верил, что это происходит наяву, и крепко, слишком крепко, держал руку наставника своими двумя потными от волнения ладонями. От него пахло свежей бумагой, дешёвым мылом и юношеским нервным потом.

— Напомните-ка ваш возраст, юноша! — Профессор с лёгкой, едва заметной ухмылкой высвободил свою ладонь из влажных тисков и достал из жилетного кармана носовой платок.

— Двадцать…кхм…двадцать пять.

— Приятное совпадение! — воскликнул профессор, и его глаза заискрились. — Моя первая археологическая экспедиция состоялась, когда мне было ровно двадцать пять. Хорошие были времена… — Его взгляд упёрся в потолок, затянутый паутиной, но видевший, казалось, не бетонные плиты, а бескрайнее небо над раскалёнными песками. — Этот мандраж, эта жажда знаний, бессонные ночи у костра под звёздами, которые кажутся такими близкими… Молодость. Ах, да… — Внезапно тень накрыла его лицо. Радость сменилась неприятной, почти болезненной гримасой, будто он вспомнил нечто давно подавленное. — Главное — не перенервничайте. Иначе… на борту будет сложно всё сдержать в себе. Полагаю, вы понимаете, о чём я.

Студент лишь молча кивнул, смотря на профессора широко раскрытыми, наивными глазами — взглядом, полным обожания к величайшему уму своего времени, не уловив скрытой тревоги в его предостережениях.

— Ну что ж, Люциус Шейд. Мне пора. — Профессор оправил пиджак, который лаконично сидел поверх жилетки и с лёгким стуком захлопнул том учебника на столе. — Сбор в пять утра у причала номер три в новом порту. Не опаздывайте, прилив ждать не будет. — Он уважительно кивнул на прощание, щёлкнул замком кожаного портфеля и направился к выходу из кафедры. Каблуки его туфель гулко отстукивали ритм по каменным плитам коридора, а над дверью жужжала одинокая лампа, мерцая словно морской огонь на горизонте. Люциус провёл его взглядом до самого поворота и остался один среди высоких шкафов с геологическими кернами, запылённых карт и чучел разных птиц под стеклом. Тишина села на плечи, как невидимая птица. Люциус заметил, как в окне в конце кафедры отражается не его лицо, а пустота, размытый силуэт. Он моргнул, шагнул ближе – и увидел в стекле собственное бледное, мокрое от пота лицо, пересечённое нитями света. Просто игра тени. Он усмехнулся своей мнительности.

II

Университет города Тенбград славится своей археологической деятельностью и сенсационными открытиями, ставшими возможными благодаря рискованным экспедициям в самые негостеприимные уголки мира. Множество диковинных экспонатов из забытых цивилизаций и дальних земель гордо выставлены в парадных галереях для всеобщего обозрения, питая гордость горожан и любопытство туристов. Но есть и другие находки — те, что не поддаются логическому объяснению, чей вид вызывает тихий ужас и беспокойный шёпот даже среди лучших учёных. Эти артефакты, хранящие зловещую тайну, скрыты в глубоких подвалах университета, в специальных хранилищах, защищённых не только от зевак, но и от большинства самих учёных, под предлогом их “недостаточной изученности”.

Тенбград славится своим показным величием и ложным процветанием, являясь разительным контрастом своему старшему, но пришедшему в полный упадок брату — Асманду. Асманд печально известен своей психиатрической лечебницей “Пиакулюм Мортис” (Piaculum mortis). Город погряз в трясине ритуальных убийств, сумасшедших, бродящих по улицам, и бездомных, бесследно исчезающих в клубящемся ночном тумане.

Триста двадцать два года назад в Асманде произошла трагедия, переломившая ход его истории. При загадочных и до сих пор нераскрытых обстоятельствах погиб мэр — прогрессивный и любимый народом правитель, успешно продолжавший дело предшественников и уделявший ключевое внимание развитию города. Его место занял ранее никому не известный, странный человек. Его власть, тёмная и непонятная, начала медленно, но верно затухать яркую жизнь города, будто удушая её холодной рукой. Спустя полгода с далёкого севера, словно по зову, прибыли странные и невероятно богатые люди. Они начали отстраивать соседний портовый город, дав ему гордое имя Тенбград. С тех пор Асманд стал неумолимо терять своё богатство и величие, погружаясь в безумие и нищету, в то время как Тенбград, наоборот, начал стремительный и подозрительно успешный рост, будто питаясь несчастьями своего соседа.

III

Великий Университетский район, расположенный на северо-востоке Тенбграда, — это сердце его славы. Он собрал в себе всё самое лучшее от неоклассической и палладианской архитектуры, создавая иллюзию вечного процветания. Величественные колонны, белые и безупречные, как отполированные кости исполинского зверя, безмолвно сопровождают студентов вдоль каменных троп, бесстрастно наблюдая, как те переходят из одного учебного заведения к другому. Воздух здесь всегда прохладен, пропитан запахом старой бумаги, чернил и нездоровой, навязчивой тягой к чему-то по-настоящему непостижимому.

Но стоит покинуть этот оплот ложного спокойствия, как глаз с трудом перестраивается. Идиллию сменяет, затянувшаяся на десятилетия разруха. Влажный, солёный климат портового города не пощадил здешние постройки и превратил дерево в труху. Сгнившие здания, принявшие гротескную форму перекошенных нечто, сопровождали всю дорогу от аккуратных брусчатых троп Университетского района до заброшенного Старого порта на юго-востоке города.

IV

Официально порт числится закрытым и заброшенным, о чём гласят выцветшие муниципальные указы, однако постоянно забитая под завязку таверна на улице Рыбцах “Трещина в киле” странными, молчаливыми посетителями яростно опровергает эту ложь. Воздух здесь густ от запаха дешёвого рома и солёной воды. А у его полуразрушенных причалов, скрипя и постанывая на волнах, словно от боли, всегда появляются новые суда. Это низкобортные корабли-призраки без названий и флагов.

Вдали, на самом горизонте, где небо сливается со свинцовыми водами, в рваных, вечно клубящихся клочьях тумана, на одной одинокой каменной глыбе, подобной алтарю, стоит заброшенный маяк. Он — немой страж проклятых Шепчущих рифов — чёрных, острейших базальтовых зубов, разорвавших на части не один десяток кораблей за последние столетия. Сумасшедшие, что обитают в трущобах, бродят среди гниющих свай, ловя рыбу крючьями из распрямлённых скрепок, и твердят, что эти рифы — не просто скалы. Они верят, что это оскал древнего бога. Они бормочут, закатывая глаза, что рифы не просто шепчут на забытом языке приливов. Они зазывают. Считают души. Даруют людей рыбой. Дарят прозрения — жуткие видения грядущего.

V

Район Трущоб, зловонная язва на теле города, плотно прилегает к Старому Порту и тыльной стороне Верхнего Города и Центрального района, словно паразит, питающийся его отбросами. Обитатели этого дна — бледные, испитые фигуры в лохмотьях — к прекрасной архитектуре через стену не испытывают ничего, кроме жгучей ненависти и зависти. Зато к Шепчущим рифам и таинственным контрабандистам из порта они питают маниакальный, почти религиозный пиетет, видя в них единственных поставщиков запретного зелья, оружия и вестей из “иного” мира.

Постоянная, регулярная череда жестоких происшествий, ритуальных убийств и воровства вынудила городские власти буквально отгородиться от этой чумной зоны. Теперь район Трущоб отделён высокой каменной стеной, увенчанной колючей проволокой, с хорошо вооружённой охраной на всех КПП, ведущих в прилегающие благополучные районы — Верхний Город и Центральный Район. Возведённая стена наглухо закрыла все прежние пути в Трущобы, которые когда-то напрямую граничили с теперь уже благопристойными улицами, отрезав целый район города и превратив его в клоаку и центр кипящей злобы и тёмных культов.

VI

Верхний Город — это не просто район, а тщательно возведённая иллюзия вечного процветания, неприступный оплот элиты. Он раскинулся на южных холмах Тенбграда, откуда открывается высокомерный, буквально боговзглядный вид на копошащихся внизу в трущобах Вырожденцев. Так здесь называют людей, кто погряз в бедности.

Сюда стекаются все аристократы не только Тенбграда, но и ближайших городов. Именно сюда, спасая свои состояния и репутацию, массово перебрались знатные семейства из гибнущего Асманда, предпочтя забыть о мрачном прошлом в сиянии нового золота.

Здесь причудливо и нарочито демонстративно сплелись в показном эклектичном танце самые вычурные виды архитектуры. Мрачноватые, но невероятно дорогие викторианские особняки с их кружевными чугунными оградами теснятся рядом с белоснежными колониальными виллами, опоясанными просторными верандами. Строгие, симметричные георгианские фасады из красного кирпича хмуро взирают на устремлённые в небо готические дома со шпилями, похожими на застывшие молнии.

Всё здесь кричит о богатстве, доходя до истерики: от идеально подстриженных газонов, которые никогда не видят сорняков, до кованых заборов с позолоченными навершиями, острыми, как кинжалы, готовые пронзить любого, кто осмелится приблизиться. Воздух густ и тяжёл — не от тумана, а от ароматов дорогих сигар, выдержанного виски и духов, в которых угадываются ноты чего-то экзотического и запретного. Но за этим фасадом безмятежности скрывается иное. По ночам тени от готических шпилей ложатся на викторианские особняки, как длинные чёрные пальцы, а за плотными шторами в георгианских особняках порой мелькают неестественно искажённые силуэты. Эпидемия, уничтожавшая разум жителей трущоб, постепенно перебирается и сюда. Даже богатства не способны спасти слабый человеческий разум от всепоглощающего безумия.

VII

Серебряный Берег — западный район города, его уставшее, но всё ещё бьющееся сердце. Он граничит с шумным Центральным районом. Именно сюда, на эту низменную, болотистую твердь, первые поселенцы принесли свои скромные надежды, начав с молчаливой покорности застраивать эти негостеприимные земли.

Дух тех времён давно выветрился. Старые, древние здания из потемневшего от дождей дерева и грубого камня были безжалостно сметены волной прогресса, сменившись бездушными коробками зданий в стиле функционализма. Теперь это царство бетона и стекла. Серые, высокие, идентичные дома стоят впритык друг к другу, их плоские фасады напоминают гигантские надгробия в колоссальном некрополе. Окна-бойницы подозрительно поглядывают на соседа, а в сумерках они зажигаются тусклым, желтоватым светом, освещая тусклые и уставшие лица.

Обитатели этого района — обычные, непримечательные люди, винтики огромного городского механизма. Они проживают один и тот же день бесконечное количество раз, словно застряв во временной петле. Офисные клерки, социальные работники, врачи, официанты из центральных кафе — все они ютятся здесь, в этих бетонных ульях. Их сила — в молчаливом, отчаянном симбиозе. Каждый здесь так или иначе помогает и обеспечивает уровень жизни друг друга, создавая хрупкую систему выживания: парикмахер стрижёт учительницу, учительница занимается с детьми врача, врач по знакомству выписывает антидепрессанты адвокату, адвокат защищает права официанта, официант подаёт вкуснейший кофе парикмахеру. Это не сообщество, а круговая порука рутины, где все друг друга знают, но предпочитают не смотреть друг другу в глаза слишком пристально, боясь увидеть в них то же самое отчаяние, что таится в их собственных.

Воздух на Серебряном Берегу всегда влажный и тяжёлый, пахнет опавшей штукатуркой, остывшим асфальтом и сладковатым дымом с ближайшей фабрики — запах будней, у которых не видно конца.

VIII

Центральный район — это не просто район, а исполинское, пульсирующее чудовищное сердце Тенбграда, его основной и самый древний механизм. Здесь время течёт иначе, замедляясь под тяжестью веков, а воздух густ от пыли забытых секретов и звенит от подавленных стонов.

Власть здесь безраздельно принадлежит готической архитектуре. Вздымаются к свинцовому небу стрельчатые шпили соборов, словно пронзающие саму плоть небес. Устремлённые ввысь арочные окна-витражи днём отбрасывают на брусчатку разноцветные пятна — кроваво-красные, мертвенно-синие, ядовито-зелёные, — а ночью кажутся слепыми очами гигантских существ. Мрачные, обветшалые фасады из тёмного камня, поросшие влажным мхом, хранят в своих резных завитках и горгульях немые истории о тех, кто давно обратился в прах.

Библиотека здесь — не храм знаний, а цитадель запретного. Она разительно отличается от светлых, упорядоченных хранилищ Университетского района. Это лабиринт из потемневшего дерева и железа, хранящий не принятые наукой фолианты: тайные гримуары в переплётах из человеческой кожи, трактаты, написанные кровью, и карты звёздного неба, где созвездия складываются в лики неведомых божеств. Воздух в них спёртый и сладковатый, пахнет тленом, старой кожей и смертью.

Увеселительные заведения здесь — не для радости, а для забвения. В подвальных кабаках, окутанных плотным дымом дешёвого табака и чего-то более одурманивающего, угрюмые, почти павшие духом люди пытаются купить на последние гроши призрачное утешение, чтобы окончательно не сорваться в бездну. Звуки фальшивого пианино и приглушённые рыдания тонут в гулком гомоне — это не веселье, а предсмертный хрип душ.

Мэрия, некогда гордый символ порядка и процветания, теперь — гигантская гробница, заточённая в собственном величии. Здание из тёмного, почерневшего от вековой копоти и влаги камня окружено исполинским, трёхметровым забором из кованого железа, чьи острые пики, подобные копьям, рвут низкие свинцовые тучи. Забор, давно покрытый язвами ржавчины и причудливыми узорами из паутины, выглядит не столько защитой, сколько решёткой, запирающей что-то внутри.

Официально мэрия закрыта для посещения уже лет двадцать шесть, она стала порождать лишь тихие, тревожные слухи. Её заколоченные дубовыми щитами окна не пропускают ни единого луча, а единственные посетители — это безликие чиновники в чёрных костюмах, которые приезжают под покровом ночи и исчезают в боковых воротах, не оставляя следов. Сердце города, лишённое управления и света, постепенно превращается в подобие своего старшего брата – Асманда.

IX

Новый Порт — это дерзкое, шумное дитя Тенбграда, достроенное всего лет двадцать шесть назад, сразу после того как мэрия закрылась. В отличие от древнего, проклятого Старого Порта, это — основная экономическая опора города, его стальной пульс и открытые ворота в большой мир. Здесь всё дышит не старой магией, а новой, грубой силой и деньгами.

Здесь, у бесконечных причалов, останавливается множество судов самого разного типа и назначения. Угрюмые, покрытые инеем даже в тёплое время года экспедиционные корветы с усиленными бортами стоят по соседству с военными фрегатами, на палубах которых снуют матросы в форме. Рядом теснятся неуклюжие, пузатые торговые корабли, из трюмов которых доносится густой аромат заморских специй, дорогой древесины и чего-то ещё, о чём не пишут в таможенных декларациях. Воздух пропитан едким коктейлем запахов: солёный бриз, мазут, ржавое железо и рыба.

Жизнь здесь кипит и бурлит куда сильнее, чем в каком-либо другом районе Тенбграда. Это хаотичный, непрекращающийся карнавал труда и порока. Крики грузчиков, сливающиеся в единый рокот, пронзительные гудки судов, зазывающие портовые куртизанки, лязг крановых цепей и бесконечный торг на пристани создают оглушительную, почти осязаемую симфонию коммерции. Даже самый сильный ветер с моря, способный накренить мачты, не в состоянии заглушить этот вечный, людской гул — голос алчности, амбиций и отчаянной борьбы за место под холодным тенбградским солнцем.

X

Люциус покинул стены учебного заведения, и прохладный, влажный воздух Тенбграда с силой ударил ему в лицо, пахнув озоном, солью и гниющими водорослями. Солнце, ещё недавно парившее высоко, было сковано в объятиях набежавших свинцовых туч, превративших день в угрюмые сумерки. Эйфория от встречи с профессором ещё теплилась в груди, но её уже незаметно подтачивала тень нарастающей тревоги. Его собственные шаги по аккуратной брусчатке Университетского района сменились на хлюпающее похрустывание — он свернул куда-то не туда и теперь шлёпал по размокшей грязи заброшенной улицы.

Ноги сами понесли его не в сторону уютного общежития, а направо, где узкая, тонущая в грязи и тенях улочка вела к тому, что раньше было смотровой площадкой. Теперь это место было затоплено, превратившись в зловонную лужу на краю Старого порта, с жалкими остатками перил, уходящими в чёрную воду. Отсюда, сквозь рваную пелену тумана, открывался вид на свинцовое море, на одинокий, богом забытый маяк и на зловещие очертания Шепчущих рифов. Его накрыла новая волна волнения — животного, иррационального страха опозориться, показаться слабым, не оправдать доверия. Тревога сдавила виски, с каждой секундой накатывая всё сильнее, сливаясь с воем ветра в единый оглушительный гул. Взгляд Люциуса был прикован к воде, к тёмным завихрениям, плясавшим среди острых камней. Он не замечал, как ветер рвал на нём одежду, как с моря накатывали всё более высокие и яростные волны, с грохотом разбиваясь о мол. Он слишком глубоко утонул в пучине собственных мыслей.

Вдруг сквозь шум бури прорвался другой звук. Не крик, а скорее зов. Долгий, протяжный, нечеловеческий стон, идущий будто из недр земли, смешиваясь со стонами из пучины небес. Люциус резко поднял голову. И увидел, что над ним в небе разверзлась гигантская воронка. Не из туч, а из самой пустоты. Абсолютной, бездонной черноты, которая поглощала свет, звук и сам воздух, затягивая в себя клочья облаков. Ветер превратился в рвущий уши рёв. Безлюдный маяк загорелся светом, предвещая бедствия. Сердце Люциуса забилось с такой силой, что боль отдала в каждую клетку тела. Он не понимал, что происходит. Он не мог сдвинуться с места, парализованный леденящим ужасом. По лицу из носа и уголков глаз тёк тёплый, металлический поток крови. А в ушах, поверх воя бури, звучала та самая “речь” — скрежещущий, визгливый поток звуков на непонятном языке. Каждое слово впивалось в мозг отточенной иглой, выскабливая по кусочку разум. Чувство, что череп вот-вот лопнет изнутри, стал невыносимым. Он, зачарованный, всматривался в эту чёрную пустоту, пытаясь разглядеть в ней источник кошмара, как вдруг почувствовал сильный удар по плечу.

Всё пропало. Хаос сменился привычной обыденностью. Давление в ушах исчезло. Чёрная бездна сменилась гигантской нависшей тучей. Кровь на лице сменилась солёным потом. Перед ним, по-прежнему, вдалеке стоял заброшенный маяк, окружённый зубьями рифов. Ветер был всего лишь сильным ветром.

— Люциус, с тобой всё в порядке? Ты… ты очень бледен, — проговорил встревоженный голос.

Рядом стоял молодой человек, его однокурсник Артур. Его лицо выражало неподдельное беспокойство и некую больную радость.

Люциус в ответ не мог издать ни звука. Горло сдавила невидимая цепь, внутри застрял гигантский, колючий ком.

— Ты ведь тоже их слышишь? — почти шёпотом спросил Артур, его глаза блестели лихорадочным блеском. — Как они зовут. Сюда.

— Кто? — хрипло, еле шевеля онемевшими губами, выдавил Люциус.

— Рифы, — так же спокойно, словно говорил о погоде, ответил студент.

— Нет… я… я не знаю, о чём ты — с трудом выговорил Люциус и вновь опрокинул взгляд на маяк, ища в его очертаниях хоть какую-то точку опоры.

Артур принялся что-то рассказывать — о голосах, о видениях, о том, что море здесь говорит, — но Люциус его уже не слышал. Всё его внимание поглотила тёмная точка у основания маяка. Там, едва различимая дверь, приоткрылась. И в проёме возник силуэт. Невероятно длинный и неестественно худой. Тело его было обмотано длинными, развевающимися на ветру чёрными тканями, а от пояса до земли ниспадала тяжёлая, фиолетово-чёрная мантия, сливающаяся с тенями. Силуэт был размыт, будто сквозь дым, но Люциус видел, как он медленно поднял руку — длинную, туманную — в немом, многообещающем приветствии.

— Кто это!? — воскликнул Люциус, резко указывая дрожащей рукой на маяк.

— Где? — Артур повернулся, вгляделся и лишь пожал плечами. — Там никого нет. Просто тени.

Когда Люциус снова посмотрел, проём был пуст. Лишь тёмное пятно двери зияло на фоне серого камня. Но ощущение, что оттуда на него всё ещё кто-то смотрит — не исчезло. Оно стало лишь глубже и тяжелее.