Глава 2. Погружение

I

На Тенбград обрушилась настоящая одержимость. Небо, иссечённое судорожными фиолетовыми прожилками молний, разверзлось сплошной стеной ледяного ливня. Громогласный дождь уже не стучал, а яростно барабанил по крышам и мостовым, выбивая хаотичную мелодию диких племён — мелодию приближающегося безумия. В такт этому адскому карнавалу тени деревьев извивались, словно обезумевшие аборигены, застигнутые в дьявольской пляске. Их гротескный танец отбрасывал на мокрые стены домов уродливые, мечущиеся силуэты.

В старом порту царил настоящий апокалипсис. Каждая прогнившая доска содрогалась и стонала от ярости урагана. Мощные удары волн, пахнущие тиной и гнилью неизведанных глубин, с лёгкостью вырывали целые куски древесины, разрывая их в щепки с сухим трескучим звуком, который даже сквозь рёв стихии был похож на хруст костей.

Посреди ночи, разрывая тишину, в стенах университетского общежития пронзительно и коротко раздался человеческий вопль, заставляющий содрогаться стекла, — смесь животного первобытного страха, полного непонимания и самого что ни на есть чистого отчаяния. Жители Тенбграда уже привыкли засыпать под эти жуткие крики и топот приглушённых шагов по комнате. Неумолимая череда жертв эпидемии пополнялась с каждым днём.

Молодой студент Люциус Шейд, с ног до головы покрытый ледяным липким потом, от которого простыня прилипла к коже, резко вскочил с кровати. Его грудь вздымалась в попытке поймать воздух, превратившийся во что-то осязаемо тяжёлое. Глаза, широко распахнутые, но слепые от ужаса, метались по знакомой комнате, выискивая угрозу в каждом дрожащем пятне лунного света, в каждой колышущейся тени. Он метался между кроватью и столом, заваленным книгами, словно зверь, загнанный в угол, готовый вцепиться в стену когтями, лишь бы найти выход из ловушки, коей стало его собственное сознание.

Сильно сжав вески, Люциус рухнул на край кровати, вжав голову в плечи.
 
— Это просто сон… просто дурной сон, — просипел он, чувствуя лживость своих же слов.

Из-за тонкой перегородки, словно из-за могильной плиты, раздался ровный, спокойный голос. В нём не было ни удивления, ни сочувствия — лишь ледяное научное любопытство.

— Опять кошмар? Значит, и ты заражён. Интересно, сколько тебе осталось? До полного… погружения в безумие.

— Я не болен! — выдохнул Люциус, всё ещё пытаясь отдышаться, и повалился на подушку, чувствуя, как влажная простыня холодит спину.

— Это неизбежно, Шейд. Стоит принять этот факт. Попробуй прожить оставшееся время с максимальной пользой. Или хотя бы без истерик, — послышался мягкий скрип пера: Виктор, похоже, не прекращал делать заметки даже сейчас.

— Я сказал, я здоров! — Рык Люциуса прозвучал хрипло и неубедительно, даже для него самого.

— Прекрасно, — раздался голос, полный плохо скрываемого сарказма. — В таком случае, можешь не будить меня до рассвета? Мне осталось поспать всего пару часов.

— Зачем? Завтра ведь нет занятий… — Люциус ухватился за эту соломинку, пытаясь повернуть разговор в другое русло.

— Меня взяли в экспедиционную группу. Отправляемся на рассвете из нового порта. Наконец-то увижу всё своими глазами, а не сквозь пыль библиотечных учебников, — в голосе Виктора впервые проявилась эмоция.

— Тебя тоже? — Люциус приподнялся на локте, и его собственный страх на мгновение отступил, уступив место изумлению и удивлению.

— Да, — последовал краткий, отрезанный ответ.

— Значит… нас двоих… — Люциус прошептал так тихо, что это было скорее похоже на дуновение ветра.

Из-за перегородки послышался резкий скрип кровати. Тень Виктора, искажённая и огромная, метнулась по стене.

— Двоих?! — Его голос впервые сорвался на высокую, почти паническую ноту. Все маски спокойствия рухнули разом. — Тебя тоже взяли?!

— Да… — тихо, почти машинально, ответил Люциус. Его взгляд, всё ещё затуманенный остатками кошмара, с недоумением скользил по ширме, за которой стоял Виктор. Он не понимал этой внезапной ярости.

— Мне, Ректор лично сказал, что только лучший студент факультета отправится в эту экспедицию. Единственный и неповторимый! Лучший, а значит — один! — Виктор отодвинул перегородку.

В его голосе, ещё минуту назад холодном и насмешливом, теперь звучала приглушённая, но отчётливая ярость, а в суженных зрачках плескалась чёрная, неприкрытая зависть.

— Видимо, лучших оказалось несколько, — легко парировал Люциус, пытаясь разрядить ситуацию добродушной, чуть уставшей улыбкой. Ему претила эта внезапная вражда.

— Отлично, — фыркнул Виктор, резко отвернулся и провёл рукой по волосам. — Что ж, теперь я вряд ли усну.

Он уставился в потрескавшийся пол, и голос его вновь стал ровным и стеклянным, будто он с усилием вернул себе контроль.

— Да и ты вряд ли тоже. — Он бросил на Люциуса быстрый, оценивающий взгляд, полный нескрываемого брезгливого неприятия. — Тебе бы не мешало в душ сходить. Но только после меня. — Резким, порывистым движением Виктор поднялся с кровати, швырнул в небольшую потёртую сумку из грубой ткани флакон с гелем и полотенце и, не сказав больше ни слова, вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

Люциус мгновение слушал удаляющиеся по коридору раздражённые шаги, затем с облегчением выдохнул. Он устало провёл ладонью по лицу, смахнув остатки липкого пота, и повалился на подушку. Он закрыл глаза, надеясь найти спасение в темноте.

Но едва веки сомкнулись, как из глубин сознания, словно кровавые пятна на ткани, проступили картины. Искажённые лица, шёпот среди древних руин, леденящее прикосновение чего-то чужого… Оно не отпускало. Оно только начиналось.

Пульсирующий страх подступал к нему — как вдруг всё прекратилось. Перед ним открылась космическая карта. Звёздное небо, усеянное тысячами звёзд.

Вдруг пространство разверзлось, и на фоне бездонного, ледяного мрака чистого космоса материализовалось Оно. Не просто существо, а живой порок мироздания, кошмар, вырвавшийся на свободу из древнейших глубин вселенной. Его форма была кошмаром для геометрии, но доминировала в этом видении одна сплошная, безгубая пасть — зияющая пустота, способная поглотить целые миры.

Она была непостижимо огромной; её диаметр затмевал само солнце, обрамляя ненасытную черноту, где меркли даже звёзды. Края этой чудовищной пасти были усеяны бесчисленными рядами зубов. Они изгибались, скручивались в спирали, напоминая лес из игл и лезвий. С зубов, покрытых мерцающей склизкой плёнкой слизи, ручьями стекала тягучая слюна. Каждая капля испускала кислотный пар, разъедающий ткань пространства.

Вокруг пульсировали сотни глаз самых разных размеров и форм — от щелевидных, змеиных, до огромных шарообразных с множеством зрачков. Все они смотрели в одну точку. В его душу. Взгляд каждого глаза был полон немого, древнего и абсолютного безумия.

Туловище твари оставалось невидимым, скрытым за этой отвратительной, невообразимой головой — если её можно было так назвать. Лишь змеевидные отростки, исходившие из незримого тела, извивались в вакууме, словно слепые черви, выискивая добычу. Каждый отросток заканчивался новой, меньшей пастью или жалом, которые то и дело с силой выплёвывали в пустоту брызги липкой фиолетовой субстанции, мгновенно превращавшейся в наросты пульсирующей плесени.

Эта тварь была воплощением омерзительности, квинтэссенцией хаоса и отвращения. Живым доказательством того, что сама вселенная может заболеть и породить нечто, что должно быть стёрто из реальности.

Люциус из последних сил цеплялся за оборвавшиеся нити собственного разума, беззвучно твердя заученную мантру о том, что всё это нереально. Он пытался вырваться из липких, удушающих объятий наступающего безумия, сжимавшего его сознание, как тиски. Его тело, скованное невидимым давлением — словно тугими змеиными телами той твари, — вдруг забилось в слепой животной панике. Мускулы напряглись до хруста, выгибая спину дугой, но все потуги сорвать с себя незримые цепи были тщетны.

И тут из абсолютной пустоты, из самого мрака между звёзд, материализовались они: сотни длинных, чёрных как ночь лент. Бесшумно извиваясь в вакууме, лишённые тяжести и плоти, они обвили его, укутывая в кокон из тьмы. Холодные и безжизненные, они потащили его назад — сквозь слои реальности, в его родной, когда-то любимый, но теперь ненавистный мир.

Студент пришёл в себя от резкого, болезненного толчка в груди — словно его душа с неимоверной скоростью рухнула обратно в тело. Он резко вскочил с постели, сердце бешено колотилось о рёбра, и тут же с грохотом рухнул на холодный пыльный пол. Тело билось в неконтролируемой дрожи, отдавая вибрацией по всей комнате. Разум, шокированный и опустошённый, был парализован пережитой встречей с неописуемым, омерзительным ужасом. Тело, тяжёлое и окаменелое, лежало без движения, словно памятник Тенбградской эпидемии.

Дверь с тихим скрипом отворилась, и в комнату вошёл Виктор. Его взгляд сразу же упал на Люциуса, сжавшегося на полу. На лице Виктора не было ни удивления, ни сочувствия — лишь холодное, клиническое любопытство.

— Опять… — произнёс он без тени эмоций, словно ставя мысленный диагноз.

Он медленно, с преувеличенной аккуратностью взял лежавший на кровати личный дневник и перьевую ручку. Присев на край своей кровати и поглядывая на Люциуса, Виктор погрузился в записи.

— А-а… У-у… — что-то хриплое, звериное и абсолютно нечленораздельное вырвалось из пересохшего горла Люциуса. Он медленно, с трудом поднял голову, и его взгляд исподлобья, полный немой, животной ненависти, уткнулся прямо в лицо Виктора, словно пытаясь прожечь в нём дыру.

Виктор ровным, констатирующим тоном, каким зачитывают протокол, продолжил:
— Проявление открытой агрессии во взгляде. Ранее не наблюдалось. Реакция на внешний раздражитель — моё присутствие — обострена. — Перо заскрипело по бумаге, занося очередное наблюдение.

— Я… я… в порядке, — с усилием вытолкнул из себя Люциус, ощущая, как тиски страха понемногу разжимают свою хватку. Дрожь в его теле сменилась мелкой, прерывистой рябью, словно он только что вышел из ледяной воды.

Виктор захлопнул дневник. Уголок его рта дрогнул и пополз вверх, формируя самодовольную, ядовитую ухмылку.

— Не сомневаюсь. Как истинный учёный, я просто обязан доложить о твоём… интересном… состоянии профессору Вольтеру. Уверен, он немедленно пересмотрит своё решение насчёт твоего участия в экспедиции. Риски слишком велики.

Люциус, с трудом оторвавшись от холодного пола и опираясь на дрожащие руки, поднялся. Он пошатнулся, едва не падая, и сделал несколько неуверенных шагов к двери.

— Я… в душ, — прошептал, не глядя на Виктора, и, пошатываясь, вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой.

II

Ночное ненастье сменилось рассветом, и лучи солнца, казалось бы, должны были нести тепло, но погода оставалась неприветливо прохладной. Раннее утро в Новом Порту не приносило облегчения от ночного кошмара Люциуса. Оно было таким же сырым, промозглым и неестественно шумным, как и любое другое время суток в этом месте. Едкий запах ржавчины и мазута висел в воздухе неподвижной пеленой. Звуковая партия состояла из бесконечного скрежета стальных петель подъёмных кранов, оглушительного лязга якорных цепей и приглушённого, но плотного гула десятков голосов, сливавшихся в один тревожный хор.

Два молодых, бледных и невыспавшихся студента подходили к причалу номер три. Здесь, окутанные холодным туманом, поднимающимся с воды, уже толпилось несколько десятков человек. Среди них Люциус сразу узнал знаковых фигур.

Джереми Харлан, один из лучших геологов Тенбграда, человек с лицом, выветренным до состояния старой кожи, и вечно недовольным прищуром. В экспедиции он занимал должность главного геолога.

Генрих Вольтер, профессор кафедры археологии, назначенный университетом главой всей этой рискованной затеи. Он, как обычно, лучился спокойной уверенностью, а его седые виски и глубокие морщины у глаз делали его похожим на доброго деда, если бы не острый, всевидящий взгляд.

Рядом с ним стояли Владимир Ивич, археолог с волевым, суровым лицом, и Леонид Лемке, антрополог, непрестанно что-то бормочущий себе под нос и делающий заметки в потрёпанном блокноте, не обращая внимания на суету.

Взгляды Люциуса и Виктора, будто по команде, синхронно пронзили толпу и впились в один и тот же силуэт, стоявший чуть поодаль от профессора Вольтера, в тени огромного ящика с припасами. Это был Артур Шейн. Их однокурсник. На бледных, невыспавшихся лицах студентов застыла единая маска — сперва ошеломлённого непонимания, а затем мгновенно перешедшая в безмолвное негодование.

Виктор, уже с трудом смирившийся с присутствием Люциуса, сжал кулаки. Мысль о том, что придётся делить славу и лавры уже не с одним, а с двумя коллегами, жгла ему душу едкой кислотой. Он резко развернулся к Люциусу, и в его взгляде, впервые за всё утро, читалось не холодное превосходство, а нечто новое — вынужденное товарищество перед лицом общего «врага».

— Шейд, — прошипел он, понизив голос до сдавленного, ядовитого шёпота, — твоё помешательство только-только начинается, это хоть как-то можно понять и принять. Он же, Артур… — Виктор презрительно кивнул в сторону силуэта, — он ведь давно и безнадёжно поехавший. Какого чёрта его вообще допустили до этой экспедиции?

Люциус в ответ безмолвно пожал плечами.

Тем временем у причала, мирно покачиваясь на лёгких волнах, были пришвартованы три судна, каждое из которых говорило о своей миссии громче любых слов.

Первое — экспедиционный траулер «Стойкость». Его упрочнённый, покрытый шрамами от старых штормов корпус выглядел непробиваемым. На палубе кипела работа: мускулистые грузчики под крики втаскивали по сходням ящики с провизией и оборудованием.

Второе — сопроводительный военный корабль «Страж». Его строгие, угловатые обводы, тусклая серая краска и безлюдная палуба источали холодную угрозу. Он служил безмолвным напоминанием, что путешествие будет небезопасным.

И третье, самое невероятное, — изящная, стремительная яхта «Охотник». Её ослепительно-белый, почти белоснежный корпус сиял неестественным светом в этом унылом месте. Это был плавучий дворец, принадлежащий одному из известнейших археологов-авантюристов и охотнику за артефактами, известному более как Пётр Глубин. Его известность была двоякой, окутанной плотной пеленой слухов и домыслов. Люди сторонились его, ощущая исходящую от него ауру опасности и непринадлежности к обычному миру. Никто не знал доподлинно, откуда он родом, и кто он на самом деле. Ходили шёпотом пересказываемые легенды: кто-то поговаривал, что он — отпрыск знатного, но проклятого рода с далёкого, заснеженного Севера, где до сих пор чтят старых богов. Кто-то утверждал, будто он — потомок одного из основателей Тенбграда, хранящий родовые секреты города. Никто не знал, где он живёт; его домом, казалось, были бескрайние морские просторы и чужие гавани. Он был частым и желанным гостем в портовых тавернах самых разных городов, где его всегда встречали с подобострастием и страхом. Экспедиционные группы часто нанимали его — его знания и трофеи говорили сами за себя. А его ледяная решимость могла спасти — или погубить — любую компанию.

Сам Пётр небрежно прислонился к перилам, наблюдая за погрузкой. Он был облачён в дорогую, сшитую на заказ полевую форму, не лишённую намёка на роскошь. Вокруг него теснилась его личная команда, из которой больше всех выделялся один человек — Роберт Кук. Высокий, невероятно широкоплечий темнокожий мужчина. Его лицо и открытые руки были покрыты густой снежно-белой растительностью, контрастирующей с тёмной кожей. Он не суетился, а стоял недвижимо, как скала; его спокойный, но ничего не пропускающий взгляд медленно сканировал толпу, выискивая малейший признак опасности. Он был не просто членом команды — он был правой рукой Петра.

— Люциус, Виктор! — крикнул, приветливо помахивая рукой, профессор Вольтер. — Артур уже здесь, как видите.

— Ректор говорил, что в экспедицию отправится только лучший студент, — холодно, не сдерживая претензии, произнёс Виктор, сжимая пальцы в бессильных кулаках.

— Именно так, — профессор одобрительно кивнул, будто не замечая его тона. — Вы трое и есть лучшие. Ваши работы, ваша настойчивость… Невероятно перспективны.

— Но Артур… профессор, он ведь сумасшедший! — почти истерически вырвалось у Виктора, его голос сорвался на высокую, напряжённую ноту.

— Он болен, Виктор, как и многие другие жители этого города. А наша экспедиция тесно с этим связана, — профессор устало подправил очки, и стекла на мгновение вспыхнули тусклым портовым светом.

— Мне кажется, он был таким ещё до эпидемии, — сквозь зубы, недовольно проговорил Виктор.

Пётр, наблюдавший за профессором и студентами, изменился в лице. Его обычная уверенность сменилась на мгновение прорвавшейся наружу гримасой чистой ненависти и злости, прежде чем снова стать маской спокойствия.

— Генрих, мы берём с собой детей? — громко, с нарочитым недоумением, прокричал Пётр, его волевой взгляд пронзил Вольтера. — Это что, выпускной?

— Они уже давно не дети, — парировал профессор с напыщенной учтивостью, словно поймал оппонента на грубой ошибке. — Они лучшие умы своего поколения.

— Я вам подробно рассказывал об опасностях, которые нас могут ожидать! Вы отнеслись к моим словам как к сказкам у костра, а теперь ещё и ставите под угрозу три жизни, которые только начинаются! — Пётр сделал шаг вперёд. Его голос не повышался, но в нём появилась стальная хватка, сдавливающая Генриха.

— Бросьте, Пётр! — Вольтер резко махнул рукой, его терпение лопнуло. — Это просто экспедиция! Да, я наслышан о ваших… авантюрах и находках. Но поверю ли я всему, что болтают в портовых тавернах? Нет. Мне нужны доказательства. Материальные, вещественные доказательства! Я их не видел. А эти юноши — будущее Университета, который, на минуточку, и спонсирует всю эту затею!

— Если бы не я и не мои «сказочные» находки, — перебил его Пётр, и его голос зазвучал тихо и смертельно опасно, — то никакой экспедиции не было бы в принципе. Вы бы в очередной раз отправились в дикие африканские джунгли — ловить бабочек и описывать приматов. Не обесценивайте мою работу, Генрих.

— Уже всё решено, они отправляются с нами. Ректор лично подписал все бумаги. Они обязаны отправиться… — успокоившись, произнёс Генрих, поправляя складку на своём безупречном плаще. — Ах да, места, к сожалению, ограничены. На судне у меня есть определённая задача для Виктора и… — голос профессора намеренно стих, став почти интимным, — и… для Артура!

— Вы хотите, чтобы этот мальчишка отправился на моём судне, среди моих людей? Это недопустимо. Как минимум — для его же безопасности и психики, — Пётр отрицательно покачал головой, его взгляд стал твёрдым, как камень.

— Что ж, тогда нам придётся задержаться в порту. Мне придётся отправиться к ректору и сообщить о вашем… отказе. Простой будет высчитан из вашего вознаграждения, — голос Вольтера стал сладким, как яд.

— Бюрократ, — прошипел Пётр сквозь сжатые зубы, на его лице на мгновение исказился гневный оскал.

— Ну так что? — Профессор с театральным изяществом достал шёлковый платок из нагрудного кармана и принялся медленно протирать линзы очков, смотря на Петра высокомерным, холодным взглядом, присущим учёным-аристократам.

— Ладно. Отправляйте его на борт. Но запомните — за его жизнь и рассудок отвечаете теперь вы, — Пётр резко ткнул пальцем в грудь Вольтера, оставляя невидимую метку ответственности.

— Отлично. Шейд, последуй за этим человеком, он тебя сопроводит, — на лице Генриха расплылась язвительная, довольная улыбка.

— Я вас понял, уважаемый профессор Генрих Вольтер, светило науки этого проклятого городишки. Всё будет так, как вы пожелаете, — с тяжёлым, нескрываемым сарказмом проговорил Пётр, с преувеличенной учтивостью склонил голову. Он метнул быстрый, оценивающий взгляд на Люциуса, резким жестом показал ему следовать за собой и направился к своему судну.

— Значит так, из каюты не выходишь, берёшь свои бумажки и… — начал было Пётр, стоя у корабля.

— Я не ребёнок, сэр. Мне двадцать пять лет, — твёрдо, перебивая его, заявил Люциус.

— Я думал, вы помладше, — на суровом лице Петра впервые проскользнула короткая, но искренняя ухмылка. — Ну что ж, добро пожаловать на борт «Охотника». Самый быстрый и лучший корабль, который только бороздил воды этого времени и побывал во всех забытых богом уголках света. — Он дружески, но властно положил тяжёлую руку на плечо Люциуса и лёгким толчком направил его вперёд, на палубу. — Лучших апартаментов не жди, но небольшая свободная каюта для тебя найдётся.

— Эй, Роберт! — Пётр обратился к молчаливому темнокожему великану, который, казалось, вырос из теней палубы. — Это наш гость. Люциус. — А это Роберт, — Пётр повернулся к студенту, — рулевой этой прекрасной птички и моя правая рука. Не представляю, что бы я без него делал. — Во взгляде Петра на Роберта читались благодарность и уважение.

Роберт молча, без тени эмоций на невозмутимом лице, протянул Люциусу руку. Его ладонь была сплошь покрыта старыми шрамами и мозолями. Он сжал руку студента не просто крепко, а той особой, «морской» хваткой, что способна удержать тугой трос в самый яростный шторм. От внезапной боли на лице Люциуса выступил пот, и всё его выражение ясно говорило о том, что он пытается не вскрикнуть.

Вскоре все три судна подняли якоря, и под протяжный скрежет канатов и крики чаек отшвартовались от причала. «Охотник» легко и плавно тронулся в путь. Люциус, стараясь не показывать вида, что оттирает онемевшую руку, стоял на палубе в окружении чуждой ему команды. Его взгляд упал вдаль, на одинокий маяк, едва видневшийся на сгущающемся горизонте.

И ему показалось, что там, у самого основания древней башни, стоит некая тёмная, неестественно вытянутая тень, окутанная тканями, и машет ему рукой — медленно, почти гипнотически. Он инстинктивно прищурился, пытаясь разглядеть детали, но, моргнув, увидел лишь одинокий, поросший лишайником маяк, молчаливо возвышающийся среди острых чёрных Шепчущих рифов.