Глава 45. Страх Соколова
Глава 45. Страх Соколова
Они стояли перед древним каменным кругом — первой разгадкой острова — уже больше двадцати минут.
Каждый рассматривал символы, делал выводы, задавал вопросы… но Соколов молчал.
Он стоял немного позади, будто отошёл, будто просто наблюдает. Но в груди у него уже давно начало что-то давить. Сначала еле заметно. Как лёгкая тревога, как бессонная ночь перед спецоперацией.
Он пытался не обращать внимания, но пещера начала… меняться. Или это он менялся.
ПЕРВЫЕ ТЕНИ
Обычно Соколов видел всё чётко. Он привык замечать мельчайшие детали — тень врага, блеск оружия, звук дыхания.
Но тут… свет фонарей будто дрожал.
Рядом с древними рунами на мгновение проскочила тень.
Не человеческая.
Не звериная.
Сломанная, тонкая, словно человек, которого вытянули… и забыли сложить обратно.
Соколов моргнул — тени не было.
«Глюк. Усталость. Пещера», — сказал он себе.
Но живот сжал холод.
Он сделал шаг вперёд — и услышал за спиной:
— Командир…
Голос.
Шёпот.
Слишком знакомый, чтобы быть ошибкой.
Соколов резко обернулся. Никого.
Только его ребята, занятые разгадками.
Только капли влаги, падающие со сводов.
Только туман, закрадывающийся внутрь, будто остров делал вдох.
— Всё хорошо? — спросил Громов.
— Нормально. Продолжайте.
Но страх уже начал свой первый удар.
ВТОРАЯ ВОЛНА — СОМНЕНИЕ
Он отошёл чуть дальше, будто проверяет проход. На самом деле — чтобы отдышаться.
«Что за фигня? Старею?»
«Перегорел?»
«Это место давит?»
Но мысль обожгла сильнее:
А если это не психика? А если это остров показывает… что-то?
Он вспомнил Никиту.
Тот шёл совершенно спокойно — и просто упал замертво.
Соколов ещё тогда почувствовал внутри странный холод, но не обратил внимания.
Теперь тот холод пробрался в позвоночник.
Туман чуть приподнялся, будто стал гуще… и вдруг Соколов увидел следы.
На пыли у стен — отпечатки ботинок.
Армейских.
Но не их размеров. Намного меньше.
С детства он отличал калибры следов.
Эти были детские.
Маленькие шаги, ведущие за каменный круг.
И ударило что-то внутри него.
СТРАХ, О КОТОРОМ НЕ ЗНАЛ НИКТО
Соколов редко говорил о семье.
На базе, в батальоне, даже своим бойцам — почти никогда.
Он хоронил это глубоко.
Слишком глубоко.
Но сейчас пещера будто раскапывала его душу.
Те маленькие следы…
— Папа?
Шёпот пролетел по пещере, как тонкая струйка холодного воздуха.
Соколов замер.
Голова дернулась.
Сердце ударило так громко, что эхо ушло в стены.
Нет.
Нет.
Нет.
Этот голос…
Этот смех…
Он слышал его когда-то каждый день.
Но он исчез семь лет назад.
— Папа… ты придёшь? — прозвучало тихо, где-то в глубине каменного зала.
Соколов резко взял автомат в руки.
Пальцы побелели от напряжения.
— Так… спокойно, — прошептал он сам себе. — Это игра разума. Посттравматический эффект. Остров. Все тут видят страхи. Не паниковать. Дышать ровно…
Туман перед ним начал сгущаться.
Он будто закручивался по спирали, формируя очертание маленькой фигурки.
Но не полностью.
Остров не показывал всего.
Он давал только намёк.
Этого было достаточно.
ТРЕТЬЯ ВОЛНА — ВИНА
Соколов шагнул назад.
Нога дрогнула.
Автомат опустился.
Внутри него что-то сорвалось.
То, над чем он держал контроль годами.
— Не смей… — прошептал он в пустоту. — Не вздумай…
Туман сложился в силуэт.
Небольшой, худенький…
Ребёнок лет восьми.
Он не видел лица — только очертания.
Но сердце Соколова уже разрывалось.
«Это не он.»
«Это невозможно.»
«Его нет.»
«ЕГО НЕТ!»
Но пещера дышала.
И шёпот был уже отчётливым:
— Папа… почему ты меня не спас?
Соколов сжал зубы так сильно, что забольно хрустнула челюсть.
Эти слова…
Он слышал их уже семь лет — в своих ночных кошмарах.
Но тут — они звучали живыми.
ЧЕТВЁРТАЯ ВОЛНА — ПРОШЛОЕ
Перед глазами вспыхнуло:
ночь, обстрел, звонок, крики…
его дом…
маленькое тело под обломками…
он опоздал на две минуты.
ДВЕ.
Эти две минуты преследовали его всегда.
Каждый бой, каждая миссия, каждый приказ — он делал, будто отрабатывал тот долг.
Но остров решил раскрыть его рану.
И сейчас она кровоточила.
— Папа… ты обещал…
— Забери меня отсюда…
— Мне больно…
Соколов сорвался:
— Хватит! — рявкнул он в темноту, голосом не командира, а человека, раздавленного горем.
Эхо отозвалось хриплым шепотом.
Том обернулся:
— Командир? Всё нормально?..
Но Соколов его не слышал.
Перед ним была только тень ребёнка.
И его собственный страх — самый страшный, который может быть у мужчины:
страх снова потерять того, кого уже потерял.
Страх, что винит он себя правильно.
Страх, что не заслуживает жить.
Пещера стала сжиматься.
Символы на круге будто светились краснее.
Шёпот стал ближе, словно малыш стоял уже в двух шагах:
— Почему ты оставил меня?
— Почему ты выжил, а я — нет?
— Папа…
Соколов сделал шаг вперёд, дрожащей рукой протягивая ладонь — сам не понимая, что делает.
И тут туман… шевельнулся.
И из него начала формироваться рука.
Маленькая детская рука.
Тянущаяся к нему.
Соколов замер между ужасающим желанием обнять — и звериным желанием сбежать.
Его сердце работало как автоматная очередь.
И тут тень сказала:
— Папа, пойдём домой…
И Соколов сломался внутри.
Погружение в иную реальность
Соколов моргнул — один раз, второй… и вдруг понял, что мир вокруг перестал быть тем, каким был всего секунду назад.
Сначала изменилась тишина. Она стала гуще, плотнее, будто воздух сгустился в вязкий сироп. Свет фонарей его товарищей померк, угас… и полностью исчез. Осталась только серая, пульсирующая мгла.
— Ребята?.. — выдохнул Соколов.
Голос не отразился эхом — он просто растворился перед ним, как дым.
Вместо влажной пещеры перед ним распахнулась прямая, бесконечно длинная тропа, уходящая вдаль в черноту. Камни под ногами стали гладкими, блестящими, как полированная кость.
Из тумана по сторонам проступали тонкие, вытянутые, почти человеческие силуэты. Они не двигались — просто стояли. И Соколов не мог понять, настоящие они или это только игра света.
Он сделал шаг вперёд — и мир будто вздрогнул.
Туман медленно расступился и открыл перед ним другую реальность, не похожую ни на пещеру, ни на остров.
ДЕТСТВО, НО НЕ ТАКОЕ
Он стоял посреди заснеженной улицы. Тусклые фонари освещали двор, знакомый до боли.
Соколов понял:
Это его родной город.
Его район.
Его дом.
Но всё казалось… мертвым.
Снег был серым, как пепел. Фонари мигали, будто вот-вот погаснут. Окна домов — тёмные, выжженные.
Не было ни единого звука.
Ни единого следа жизни.
Соколов подошёл ближе к подъезду — и только тогда заметил отпечатки шагов, что вели к дому.
Детские.
Его собственные.
— Что за… — прошептал он, и в груди поднялось тяжёлое, ледяное ощущение, будто черная рука легла ему на сердце.
Он шагнул след в след — как будто не он выбирал путь, а сам этот путь тянул его вперед.
Подъездная дверь открылась сама, тихо, беззвучно.
ЛЕСТНИЧНАЯ КЛЕТКА
Он вошёл — и оказался в холодной, пустой лестничной клетке. Стены были облупленные, серые… но чем-то отличались от реальности.
Слишком гладкие.
Слишком ровные.
Будто нарисованные.
И тут Соколов услышал — наверху, на третьем этаже — детский плач.
Тонкий.
Еле слышный.
Но совершенно точно — знакомый.
Его сердце кольнуло.
Этот плач он слышал давным-давно. В тот день, когда…
Он резко остановился.
Дыхание сбилось.
Он не хотел вспоминать этот день.
Никогда.
Но мир не спрашивал.
Мир толкал его.
Плач становился громче.
— Нет… — прошептал он, чувствуя, как дрожь пробирает руки. — Пожалуйста… нет…
Он поднял голову, и на лестничной площадке между этажами увидел маленькую фигурку.
Мальчик лет шести.
Бледный, босой, в тонкой футболке.
Стоял к нему спиной.
Соколов почувствовал, как в животе что-то оборвалось.
Он знал его.
Он помнил.
— Толя…? — голос его сорвался.
Мальчик медленно повернул голову — но не лицом.
Сначала шеей.
Потом ещё.
Потом ещё.
Повернул на пол-оборота больше, чем могла выдержать человеческая анатомия.
И только тогда отразилось лицо.
Детское.
Но искажённое болью.
С глазами, полными слёз и бездонного ужаса.
— Ты… оставил… меня… — прошептал мальчик.
Соколов отшатнулся.
— Нет! Я… я не мог… я был ребёнком! Я ничего не решал!
Но мир не слушал.
Мальчик шагнул вниз по ступенькам — и каждый его шаг звучал слишком громко, будто по пустому огромному залу.
Соколов задыхался.
Сердце било не в груди — а прямо в горле.
РАСПАД РЕАЛЬНОСТИ
Внезапно стены дрогнули. Краска потекла вниз. Пол стал зыбким, как жидкость.
Мальчик продолжал идти к нему.
— Почему… ты… не помог?
— Почему… ты… убежал?
— Почему… ты… живой… а я… нет?..
Каждое слово было ударом.
Соколов закрыл глаза ладонями — и в тот же момент вокруг раздался жуткий, низкий гул, как будто сама реальность надорвалась.
Он открыл глаза — и снова стоял в пещерной тропе. Но теперь она была залита красным светом. Силуэты в тумане приблизились. Теперь они были уже не силуэтами…
Это были детские фигуры. Мёртвые, бледные, с пустыми глазницами.
Тридцать.
Пятьдесят.
Сотни.
Все смотрели на него.
— Ты командир, Соколов… — прошептал один голос.
— Ты отвечаешь за всех… — сказал другой.
— А кого не спасёшь — заберём мы… — добавил третий.
Соколов сделал шаг назад — и понял, что позади него больше нет дороги.
Мир окончательно провалился.
И Соколов оказался внутри собственного кошмара, где каждый шёпот, каждый взгляд, каждая тень была частью его самого страшного, скрытого, глубоко вырванного из прошлого страха…
Страха потери тех, кого он обязан был защитить — и кого в детстве он действительно не смог уберечь.
Сотни детских фигур вокруг Соколова начали растворяться, будто туман их поглотил назад. Пещерная реальность снова дрогнула — и тьма густым треском разорвалась, как ткань.
Из неё медленно вышла Ева.
Но это была не та Ева, которую он знал.
Эта — стояла босая, в тонком белом платье, которое колыхалось, хотя ветра не было. Волосы блестели, будто мокрые, а кожа светилась слабым голубоватым светом.
Она шагнула — и каждый её шаг отзывался в черепе Соколова вибрирующим эхом.
— Ты… — выдохнул он, не понимая: это сон? галлюцинация? иллюзия острова?
Ева наклонила голову, её улыбка была слишком мягкой, слишком нежной, чтобы быть настоящей.
— Привет, Лёша… — прошептала она, и её голос звучал так, будто говорила сразу двумя интонациями — обычной и чем-то древним, шипящим, невидимым.
Соколов сглотнул.
— Ты… не настоящая.
Она рассмеялась. Лёгко. Звонко. Но смех продолжался на долю секунды дольше, чем должен был — словно запись, зацикленная наполовину.
— А разве что-то здесь настоящее? — спросила Ева и подошла ближе.
Когда она коснулась его руки, кожа Соколова обожглась холодом. Он отшатнулся, но ноги дрожали, будто стали ватные.
Она знает, где ударить
Ева медленно прошлась вокруг него по кругу. Как хищница, изучающая раненую добычу.
— Знаешь… — произнесла она почти ласково. — Ты всю жизнь пытаешься всех защитить. Все тянут, все требуют, все ждут от тебя правильного решения… А что в итоге?
Она появилась прямо перед ним — словно переместилась.
— В итоге умирают они.
— И умираешь ты.
— Хватит! — Соколов стиснул зубы, но голос его сорвался. — Ты не настоящая! Это не правда!
Ева тихо улыбнулась.
Очень.
Очень по-человечески.
— Конечно правда, Лёша. Просто ты её всё время отгонял… Но я пришла, чтобы помочь.
Он сделал шаг назад, но позади уже стояла стена — живая, туманная, холодная.
— Помочь… чему? — спросил он, чувствуя, как сердце начинает колотиться так сильно, что бьёт в виски.
Обвинение
Ева приблизилась.
Прижала ладонь к его груди.
— Понять, кто вас сюда привёл.
— Понять, кто виноват в том, что вы умрёте.
— Понять, почему ответы всё время ускользают.
Соколов покачал головой:
— Это остров… это галлюцинация… Это всё не—
— НЕ ОСТРОВ! — неожиданно крикнула Ева.
Её голос стал низким, вибрирующим, чужим.
Пещера вокруг содрогнулась.
— Он вас только принял.
— А ПРИВЁЛ ВАС СЮДА — ТОТ, КОГО ТЫ ЗАЧИТАЕШЬ!
Соколов замер.
— Кто? — тихо спросил он.
Ева приблизила лицо к его уху.
— Том, — прошептала она.
Холод пробежал по спине Соколова.
Она отстранилась, её глаза стали чёрными, как бездонные колодцы.
— Он вас обманул, Лёша…
— Он привёл вас на гиблую смерть.
— Он знал, что отсюда никто не уходит.
— Он скрывал от вас правду.
— Он ведёт вас туда, где этот остров выпьет каждого.
— А ответы… которых вы ищете…
Она провела пальцем по его груди вниз, будто рисуя линию.
— Они не в центре острова.
— Не в глубине пещер.
Ева улыбнулась так широко, что её улыбка стала неестественно длинной, неправильной.
— Они всегда были рядом.
— Они идут с вами.
— Разгадка стоит рядом с тобой, Соколов.
— И смотрит тебе в глаза.
Соколов почувствовал, как по коже прошёл мороз.
Его дыхание сбилось.
Он не мог пошевелиться.
Ева наклонилась — и прошептала:
— Хочешь узнать правду?..
— Тогда отдай мне волю…
— И я покажу тебе ВСЁ…
Её глаза вспыхнули белым огнём.
Соколов попытался закричать — но голос не вышел.
Ева стояла перед Соколовым — бледная, прекрасная и абсолютно нечеловеческая.
Её глаза светились белым огнём, и этот свет прожигал не воздух — он прожигал его мысли.
Соколов попытался отвернуться, но его голова словно налили свинцом.
Шея не сгибалась.
Глаза сами смотрели в её пустые, сияющие зрачки.
— Не сопротивляйся, Лёша… — прошептала она нежно, слишком нежно. — Ты и так устал…
Её голос был как тёплая вода, которая сначала успокаивает, а потом начинает топить.
— Я… — Соколов сглотнул. — Я не верю тебе.
Она улыбнулась.
Очень ласково.
— Ничего… сейчас поверишь.
1. Первый удар — вина
Ева провела пальцами по его вискам — и мир вокруг взорвался.
Он увидел:
— тела детей на поле;
— женщин, которые кричали его имя;
— товарищей, которых он не успел вытащить из-под обстрела;
— парня, которого он однажды не прикрыл — и тот умер у него на руках.
Он снова слышал хрипящие слова:
«Командир… извини… я не доживу…»
Ева стояла рядом, шепча:
— Ты всех подвёл.
— Всех потерял.
— И теперь приведёшь на смерть и этих.
Соколов сжал зубы.
— Замолчи…
Но видения усилились.
Он снова увидел Никиту, лежащего мёртвым в тайге.
Его лоб с надписью: он принял свой путь.
Ева наклонилась к уху Соколова:
— Он умер, потому что ты его привёл… ты командир… значит ты виноват.
Соколов почувствовал, как внутри что-то ломается.
2. Второй удар — сомнение
Пещера снова исчезла, как будто её никогда не было.
Теперь он стоял в чистом белом пространстве — бесконечном, пустом, мёртвом.
Шаги отдавались эхом, которого быть не могло.
И прямо перед ним — Том.
Тот самый Том.
Стоял, молчал, его лицо было бледным и пустым.
Ева появилась рядом и прошептала:
— Смотри на него, Лёша.
— Он знал, куда ведёт вас.
— Он — причина.
Том не говорил. Только смотрел.
И чем дольше Соколов смотрел в его глаза, тем больше видел в них что-то чужое, не то человеческое.
— Он скрывал правду…
— Он солгал всем вам…
— Он знал, что отсюда никто не выйдет…
Соколов зашатался.
— Это… не правда…
— Том мой друг…
— Он бы… никогда…
Ева прижалась к нему сзади, холодными пальцами коснулась его груди.
— А ты уверен?
— Уверен, что он говорит правду?
— Уверен, что он не работает на тех… кто управляет этим островом?
Холодный ужас прошёл по позвоночнику.
3. Третий удар — уничтожение личности
Ева встала перед ним, её глаза начали светиться ярче, чем прежде.
Цвет — чистый белый, как пустота.
— Лёша… — её голос стал мягким, почти материнским. — Ты такой правильный. Сильный. Настоящий командир.
Она прикоснулась к его щеке.
— Но ты не нужен.
— Не здесь.
— Не на этом острове.
Её улыбка стала нечеловеческой, растянувшись слишком широко.
— Здесь ты — просто страх.
— И я могу его забрать, если захочу.
Она положила ладонь ему на грудь — и внутри Соколова что-то рванулось.
Он почувствовал, как память, эмоции, чувства — отрываются, как куски рвущейся ткани.
Как будто его “я” выдирают изнутри.
Он закричал — но беззвучно.
Его крик был поглощён этой странной, белой пустотой.
Из глаз потекли слёзы — но они тоже были белыми.
Ева улыбнулась:
— Всё просто, Лёша.
— Отдай мне свою волю…
— И больше не будет боли.
— Не будет ответственности.
— Не будет страха.
Она наклонилась ближе, её губы почти коснулись его.
— Впустишь меня?
Соколов чувствовал, что теряет себя.
Мир расплывался.
Мысли рвались.
Имя… своё имя… он едва вспомнил…
Но Ева всё ближе.
Всё мягче.
Всё убедительней:
— Дай мне войти… и ты станешь свободным…
Ева медленно провела пальцем по груди Соколова, и пространство вокруг них снова дрогнуло.
Белая пустота сменилась тьмой, затем огнём, затем чем-то, похожим на фильм, развёрнутый перед его глазами.
— Хочешь знать, чем всё закончится? — спросила она тихо, почти нежно.
Голос её стал мягким, будто она предлагала ему не знание, а ласку.
Соколов тяжело дышал, сжимая кулаки.
— Зачем… ты мне это показываешь?
Ева улыбнулась. Тонко. Холодно. Суконно-красиво.
— Чтобы ты понял, Лёша. Чтобы ты увидел то, что скрыто от остальных. Чтобы ты сделал выбор.
Она наклонила голову, её белые волосы медленно сползли по плечам.
— Хочешь узнать свою судьбу?
— Хочешь увидеть, что будет… когда вы выполните миссию?
Соколов молчал.
Он чувствовал, что если скажет «нет» — она всё равно покажет.
Но если скажет «да» — он хотя бы будет готов.
Он выдохнул.
— Ладно… показывай.
Ева раскрывает будущее
Ева дотронулась до его груди ладонью — и мир взорвался светом.
Перед глазами Соколова промелькнула сцена.
Остров. Пекло. Пепел. Грозы. Чудовища. Пылающая земля.
Он увидел себя.
Себя — стоящего перед огромным расколотым алтарём.
Вокруг — его группа.
Из-под земли поднимается тень, похожая на то, что когда-то было человеком.
И он — Соколов — стоит впереди.
Между врагом и ТОМом, и Рональдом, и Лиорой, и Даноном, и Константином.
Он кричит:
«БЕГИТЕ!»
А затем тень пронзает его насквозь.
Он падает.
Кровь.
Холод.
Последний взгляд — на тех, кого он защищал до последнего дыхания.
Ева шепчет рядом с ним:
— Видишь? Таково твоё будущее.
— Ты умрёшь. В агонии. В одиночестве.
— Ради тех, кто даже не знает, что ты только что увидел.
— Ради тех, кто тебя не спасёт.
Она приблизилась к его лицу, её дыхание обжигало.
— Скажи мне, Лёша…
— Оно того стоит?
— Стоит ли твоя смерть… этой миссии?
Ответ Соколова
Соколов стиснул зубы.
Сердце колотилось как бешеное, но руки перестали дрожать.
Он посмотрел ей прямо в глаза — впервые не как жертва, а как человек, который видел смерть и не раз.
— Если такова судьба…
Голос дрогнул, но он продолжил, твёрдо:
— Значит, пусть будет так.
Ева моргнула.
Её улыбка исчезла.
Она впервые перестала выглядеть всемогущей.
Соколов шагнул ближе:
— Если мне суждено умереть, чтобы они выжили — я умру.
— А ты, Ева…
Он выдохнул тяжело:
— Ты меня не сломаешь.
Её лицо исказилось.
Капля ярости, капля удивления.
— Дурак… — прошептала она. — Ты даже не понимаешь, что защищаешь.
Он стоял твёрдо.
Она смотрела зло.
Мир вокруг начал рассыпаться.
Возвращение в реальность
Соколов резко вдохнул — воздух был влажным, пах грибами и сырой землёй.
Гул пещеры вернулся.
Свет фонарей отражался от стен.
Он стоял прямо посреди прохода, а рядом — его группа:
Константин держался за бок.
Денни шёл позади.
Том смотрел на него тревожно.
Громов, Лиора, Рональд — все были на месте.
— Лёха? — Том нахмурился. — Ты… ты куда пропал? Ты шёл нормально и резко остановился.
Соколова шатало.
Но он выровнялся и пошёл впереди снова, как будто ничего не случилось.
— Всё нормально, — сказал он тихо. — Идём.
Он не рассказал.
Ни слова.
Ни о будущем.
Ни о смерти.
Ни о том, что Ева сказала о Томе.
Потому что он знал:
Если они узнают правду — остров сломает их всех.
И он решил нести это сам.