Пересменка

Глава шестая.

Власть в портовом городе меняется грязно и не разом. У этой смены три состояния, и коп, проживший тут жизнь, различает их по запаху.

Есть устоявшийся порядок — тогда тихо. Тела единичны, все по делу, все читаются: этот перешёл черту, тот не заплатил, третий полез к чужой жене. Преступность в такие годы дремлет, довольная тем, что имеет, и полиция дремлет вместе с ней — ловить, по сути, некого, все на местах, равновесие держится само. Есть конченый порядок — тогда снова тихо, но тишина мёртвая: победитель прибрал всё, врагов не осталось, убивать больше некого, город лежит под новой рукой смирно. А между двумя тишинами — третье, короткое, поганое: пересменка. Те несколько месяцев, когда старое ещё дышит, а новое уже режет и две силы трутся боками в одном тесном городе. Вот тогда из воды и начинают доставать людей.

Детектив-сержант Ронан Дойл двадцать два года прослужил в надежде дожить до пенсии при устоявшемся порядке. Дослужился до пересменки.

За шесть недель — семь тел и двое без вести. Кенни Дойл с руками в карманах. Пацан из воды у пятого причала, лет девятнадцати, с одной колотой в шею; этого даже толком не опознали — чужой, восточный, без документов, свои своего же и утопили, чтоб не возиться, а раз без документов, то как бы и не человек. Сторож с приёмки, сгоревший в будке. Двое у депо. И то, что тревожило Дойла сильнее трупов, — тихие переходы: свои люди Каллахана, старики, тридцать лет верные, вдруг всплывали на востоке, у новых. Донал Свини, бригадир по рыбе, крещёный кум старика, ушёл — и через неделю его самого нашли во дворе. Дойл, приехав на тот двор и увидев яму с обрубками швеллеров и брошенную в угол покрышку, понял без протокола, что тут было. Двор рассказывал сам. Когда уходят такие, как Донал, это конец.

— Мы гоняемся за тенью, — сказала Прия. Детектив-констебль Прия Сандху была на семнадцать лет моложе Дойла, вдвое умнее, чем он был в её годы, и всё ещё верила, что дела закрываются, если правильно работать. Дойл эту веру в ней берёг — свою давно пропил. Она разложила по столу распечатки — думала лучше на бумаге. — У нас есть тела. Есть кличка. Есть два десятка перепуганных, которые молчат так, будто им рты зашили. А того, кто в центре, — нет. Ни фотографии, ни привода, ни машины на его имя, ни адреса. Полгода человек берёт город и не оставляет ни отпечатка. Так не бывает.

— Так бывает, когда человек приехал с деньгами и с чужими людьми, — сказал Дойл. — Местный оставляет след, потому что у местного есть прошлое: школа, приводы, тётка, долги. А этот пришёл готовый. Ниоткуда. С сотней стволов и налом. Полгода — и восток его, и Каллахан в земле, а к лету будет порт. И всё это, — он ткнул пальцем в сводку, — у нас проходит как «сезонный рост уличной преступности». Красиво.

Барбер войны в сводке не хотел. Лейтенант Барбер объяснил это Дойлу лично, по-дружески, положив тяжёлую руку ему на плечо в коридоре, чтоб не при всех. Наверху ждут набережную. Ванкуверские деньги, комиссия по развитию, «новый Хэлстед», ленточка уже на носу. Инвестор нервный, инвестор читает новости, и если в новостях выскочит «в Порт-Килдэйре война группировок, тела в порту, отрезанные руки» — инвестор развернётся и увезёт свои миллионы в город поспокойнее. И тогда без будущего останется не только Каллахан со своей рыбой, а весь город: ни набережной, ни рабочих мест, ни налогов, ни того света в конце тоннеля, которым мэрия кормит горожан третий год. И виноват будет тот, кто пустил в эфир слово «война». Поэтому — уличная преступность. Поэтому — работай тихо, Ронан, оформляй тела по одному, связей не рисуй, прессе ни полслова, а этой девчонке из «Кроникл», что крутится под пирсами, скажи, чтоб не лезла. По-хорошему. Пока по-хорошему ещё можно.

— То есть, — сказал Дойл, глядя в стену, где висела карта округа, — мы не можем назвать войну войной, потому что война мешает продавать квартиры на том самом месте, которое эта война сейчас под квартиры и зачищает.

— В этом и весь смысл, Ронан, — тихо сказала Прия у него за спиной. — Тот, кто берёт город силой, и тот, кто его потом застроит стеклом, — не враги. Партнёры. Просто пока об этом вслух не договорились. Один расчищает площадку, другой на ней строит. Кровь под пирсом и подпись в мэрии — это один процесс, только в разных кабинетах. А мы посередине, и нам велено не мешать ни тому ни другому и делать вид, что мы вообще про другое.

Дойл промолчал. Он был человек правил. Двадцать два года держался на простой вере: есть закон, есть процедура, есть протокол, и если делать всё по ним — медленно, криво, теряя по дороге половину, — то справедливость иногда, не всегда, но иногда случается. И впервые за двадцать два года поймал себя на мысли, что правила, которым он служит, — это тоже старый порядок. Такое же перемирие, как у Каллахана с Мэйхью, только оформленное на бумаге. И Дефолт плюёт на эти правила с той же лёгкостью, с какой отпилил руки Кенни. А те, кто над Дойлом, новому в этом тихо подыгрывают, потому что на новом можно заработать, а на правилах — нет. И выходит, что он, Дойл, со своим протоколом и своей верой — такой же старик у миски, как Каллахан.

Дома Кэти показывала фотки из Монреаля — он всё-таки наскрёб те четыреста, отстояв в выходные две смены охранником в торговом центре, в чужой форме, которую стыдно было надевать перед знакомыми. Дочь смеялась на фоне реки — живая, чистая, из какого-то совсем другого города, где не достают людей из воды. Дойл листал фотки и думал про того пацана у пятого причала, лет девятнадцати, которого никто не опознал и не хватился. Про то, что у пацана тоже была где-то мать, которая до сих пор не знает, что сын лежит в холодильнике морга под номером, и не узнает никогда, потому что новый порядок своих не хоронит, а топит, а раз не хоронит — значит, и не было человека. Он выключил телефон с фотографиями дочери, посидел в тёмной кухне и пошёл спать, зная, что не уснёт. И зная, что завтра снова будет оформлять войну как уличную преступность, по одному телу, не рисуя связей. Потому что связи мешают набережной, а набережная — это будущее, а будущее в этом городе всегда строят на ком-то, кто пошёл в воду не целиком.