Глава 36

• Глава: Шестеренки и Пепел

 Женева спала, но в кабинете Марка никогда не гас свет.

Марк сидел за массивным дубовым столом, положив перед собой разобранный латунный хронометр. Мелкие детали — шестеренки, пружины, рубиновые камни — были аккуратно разложены на сукне. Его пальцы, привыкшие к тонким пинцетам, теперь были покрыты мозолями от оружия и сжаты от постоянного напряжения.

Он пытался собрать механизм. Но руки не слушались. Дрожали.

Марк закрыл глаза и прижал ладони к лицу. В тишине кабинета ему казалось, что он слышит не тиканье часов, а гул тысяч голосов. Голоса шахтеров Рура, сгоревших в Шварцвальде. Голос Евы, исчезнувшей в огненной вспышке «Гелиоса-0». Голос Отца Томаша, искренне шептавшего о милосердии.

Он терял их одного за другим. Каждый шаг наверх, к вершине власти, срезал с его души по живому куску.

Сначала он потерял право быть просто человеком. Потом потерял Еву. Теперь он терял веру в Томаша — последнего человека, в чьих глазах он видел хоть какую-то теплоту, а не страх или фанатичное поклонение.

В дверь тихо, без стука вошел Гриф. Он нес папку с донесениями контрразведки, но, увидев Марка, замер на пороге.

— Ты не спал трое суток, — тихо сказал Гриф. В его голосе впервые за долгое время пробилась не сухая дисциплина офицера, а старая, человеческая тревога.

— Если я засну, Гриф, я снова увижу Шварцвальд, — не открывая глаз, отозвался Марк. Его голос звучал глухо, как из глубокого колодца. — Я смотрю на карты. Я подписываю приказы о распределении зерна и медикаментов. Одно мое слово — и в Кракове умирают от голода пятьсот человек, чтобы в Лионе выжила тысяча. Кто дал мне право решать, кому жить, а кому сойти с ума от «Статика»?

— Ты взял это право, потому что больше было некому, — жестко ответил Гриф, подходя к столу. — Если бы не ты, Торн и Кросс уже сжгли бы нас.

— И во что я превратился? — Марк медленно открыл глаза. В них стояла такая дикая, беспросветная тоска, что Гриф невольно отвел взгляд. — Торн манипулирует миллионами из своего подземного рая. Я манипулирую Томашем, чтобы заманить Торна в ловушку. Я делаю то же самое, Гриф. Я кручу человеческие судьбы, как зубы в редукторе.

Марк взял со стола одну из маленьких шестеренок.

— В часах, если одна деталь ломается, ее можно выбросить и поставить новую. Но эти детали… они живые. Томаш предал нас, потому что не мог видеть боль. Он оказался человечнее нас с тобой. А я должен использовать его боль как наживку.

Марк поднялся из-за стола и подошел к высокому панорамному окну. Внизу простирался темный, едва освещенный редкими огнями Лион. Там, в холодных квартирах выпотрошенных высоток, спали люди, которые считали его спасителем. «Вождем». Они не знали, какой ледяной ужас сжимал его сердце каждую секунду.

Одиночество правителя было абсолютным. Он не мог поделиться этой болью с народом — народ потеряет надежду. Он не мог прийти к Томашу — Томаш стал мишенью в игре. Даже с Грифом между ними с каждым днем росла стена из крови, секретов и жестоких приказов.

Марк сжал шестеренку в кулаке так сильно, что острые зубцы въелись в ладонь до крови.

— Завтра я встречусь с Томашем, — тихо сказал Марк, не оборачиваясь к Грифу. — Я скажу ему то, что он должен передать Панамерике. Я подарю ему иллюзию того, что он спасает мир.

— А потом? — спросил Гриф.

— А потом я завершу партию, — Марк посмотрел на свое отражение в темном стекле. На него смотрел незнакомец с седыми висками и ледяным взглядом. — И когда все закончится… я надеюсь, этот мир никогда мне этого не простит.