Ранила его. Мишу.

Ранила его. Мишу.
Он не заслуживал этого. Ни малейшей части той боли, которую я ему принесла.
Он добрый. Заботливый. Теплый, как чашка чая на кухне в ноябре. Он умеет молчать со мной так, чтобы я не чувствовала себя одинокой. Он был терпелив, преданный, всегда рядом – даже тогда, когда я сама бы от себя убежала.

И всё равно… Я смотрела сквозь него.
Не потому что он плохой.
А потому что я перестала быть той, кто умеет любить в тишине, в стабильности, в ровном свете. Я искала огонь. Искала того, кто снова разбудит меня. Кто посмотрит и увидит во мне не просто жену, не просто взрослую девушку с тысячей забот, а сумасшедшую девчонку с глазами, полными огня.

Я нашла это в нём. В школьнике. Не игра. Не каприз. Не фантазия.
Любовь. Настоящая. Неудобная, неподходящая, пугающая – но такая живая.

С ним у меня не было масок. Я смеялась так, как не смеялась годами. Говорила, флиртовала, утыкалась носом в его плечо – пусть даже мысленно. Я снова чувствовала себя собой. Маленькой, настоящей, ранимой, искренней.

Это не был просто побег.

Это был крик души. Это была я, цепляющаяся за шанс снова почувствовать, что живу, что могу вдохновлять, любить, гореть.

И это не значит, что я не любила Мишеля. Я любила. Но по-другому. Тихо. Благодарно. С теплом, но без огня. Словно в нём я спала. А в нём – просыпалась.

Но я ранила обоих. И себя. Потому что между этими двумя мирами я так и не смогла выбрать. И каждый раз, когда он, школьник, отталкивал меня – я возвращалась в себя. В пустоту. Каждый раз, когда я вспоминала глаза Мишеля, полные боли, – я чувствовала, как сама рвусь на части. 

Я знаю, что поступаю как дерьмо.
Но ведь если любовь делает тебя хуже –  значит ли это, что она фальшивая? 

Не знаю. Я знаю только одно: я действительно его люблю. Не за что-то. Не вопреки. Просто – люблю. И это моя беда. И моя правда.