Ну сколько ещё?

Сегодня я устала ещё до того, как начала работать.

Проснулась, открыла глаза и поняла, что совершенно не хочу участвовать в сегодняшнем дне.

Ничего страшного не произошло. Никто не разбил мне сердце. Не случилось очередной жизненной катастрофы. На телефон не пришло сообщение о том, что мир заканчивается и необходимо срочно эвакуироваться. Просто наступило утро. И почему-то этого оказалось достаточно. 

Я лежала в кровати и смотрела в потолок. Потом на телефон. Потом снова в потолок. Время шло, совершенно не интересуясь моим мнением на этот счёт. Мне хотелось спать. Не вставать, не одеваться, не идти на работу, не разговаривать, не принимать никаких решений. Даже самых простых. Например, решение о том, какую ногу первой опустить на пол, казалось мне совершенно избыточным.

Я плохо выспалась. Во всяком случае, именно этим я попыталась объяснить своё состояние. Организм, очевидно, считал, что ночь была проведена недостаточно продуктивно, и требовал продолжения банкета. Я была с ним согласна. Но, к сожалению, у нас существовали некоторые финансовые разногласия. Организм хотел спать. А арендодатель хотел денег. И поскольку последний пока не принимал оплату в виде обещаний хорошо выспаться, пришлось вставать.

Обычно я довольно неплохо отношусь к утрам. 

Не скажу, что испытываю восторг при виде будильника, но и драматически падать на колени с вопросом «За что?» мне приходится не каждый день.

Я умею собираться. Умею идти на работу.

Умею делать то, что нужно, даже когда не особенно хочется.

За тридцать два года я вообще освоила множество полезных навыков.

Например, научилась улыбаться людям, когда они задают глупые вопросы.

Научилась объяснять английскую грамматику детям, которые искренне считали, что времена глаголов придуманы исключительно ради их страданий.

Научилась жить в другой стране. Научилась начинать сначала. И, что особенно впечатляет, научилась отмывать такие загрязнения, происхождение которых лучше не выяснять.

Но сегодня все эти достижения казались мне совершенно бесполезными.

Сегодня я хотела только одного. Чтобы меня оставили в покое. Желательно под одеялом. Желательно часов на пять.

На работе меня встретила швабра. Она стояла на своём обычном месте. Совершенно невинная.С длинной ручкой. С насадкой. С видом предмета, который никогда в жизни не совершал ничего предосудительного.

Я посмотрела на неё. И почувствовала такую усталость, словно уже отработала целую смену. Хотя ещё даже не начала.

Это было почти оскорбительно. Швабра ничего мне не сделала. Она не виновата, что я плохо спала. Не виновата, что мне тридцать два года. Не виновата, что у меня два диплома. Не виновата, что я больше не преподаю английский язык. И уж совершенно точно не виновата, что за час нашего совместного времяпрепровождения мне платят шесть евро.

Но в тот момент я её ненавидела. Тихо. Без особенной страсти. Просто смотрела и думала: Только не ты опять. Швабра молчала. Ей, очевидно, было всё равно. Вообще у рабочего инвентаря отвратительно развито чувство эмпатии. Я стояла и пыталась уговорить себя начать. Нужно было набрать воду. Подготовить всё необходимое. Пройти по привычному маршруту. Сделать то, что я делала уже сотни раз. Ничего сложного. Ничего нового.

И, пожалуй, именно это было самым неприятным. Ничего нового. Я знала каждое движение. Знала, где нужно пройти особенно тщательно. Знала, сколько времени займет та или иная часть работы. Знала, что если всё сделаю быстро и хорошо, то смогу закончить смену и отправиться домой. Я вообще слишком многое знала об этой работе. Гораздо больше, чем когда-либо собиралась узнать. За последний год у меня сформировалась целая система профессиональных знаний, которую совершенно некуда применить за пределами торгового центра. Хотя кто знает. Вдруг однажды меня пригласят на телевидение как эксперта по особенно сложным загрязнениям?

— Скажите, Мария, как вам удалось добиться таких результатов?

— Девять лет педагогического стажа и магистерская степень.

Ведущий будет потрясен.

Но сегодня даже эта мысль не показалась мне смешной. Я просто взяла швабру. И начала работать.

Есть особый вид усталости, который невозможно объяснить количеством отработанных часов. Пять часов — это ведь немного. Правда? Кто-то работает восемь. Кто-то десять. Кто-то двенадцать. А я работаю около пяти и иногда позволяю себе жаловаться. Мой внутренний критик, разумеется, не мог упустить такую возможность. От чего ты устала? Ты же не шахтёр. Не хирург на суточном дежурстве. Не грузчик. Пять часов всего. Стыдно жаловаться. Я мысленно соглашалась. Да, пять часов. Да, бывает тяжелее. Да, многие люди устают гораздо сильнее меня. И что? От этих рассуждений мне почему-то не становилось бодрее. Руки не начинали двигаться быстрее. Сонливость не исчезала. Швабра не превращалась в волшебный посох. Очень странно. Казалось бы, если достаточно долго объяснять себе, что другие люди работают больше, организм должен немедленно проникнуться благодарностью и перестать уставать. Но организм оказался неблагодарной сволочью. Он продолжал хотеть спать. Я мыла пол. Вода тихо плескалась в ведре. Где-то открывались магазины. Люди начинали свой день. Кто-то шёл за покупками. Кто-то на работу. Кто-то просто проходил мимо. У каждого были свои планы. Свои заботы. Своя жизнь. А у меня была швабра. И вдруг, совершенно неожиданно, в голове возник вопрос:

Ну сколько ещё?

Я даже не сразу поняла, что именно спрашиваю. До конца смены оставалось несколько часов. Это я знала. Могла посмотреть на часы. Могла посчитать. Могла приблизительно определить, сколько раз ещё придётся сменить воду. Но вопрос был не об этом.

Ну сколько ещё? Сколько ещё таких утр?

Сколько ещё раз я буду приходить сюда, надевать рабочую одежду, брать инвентарь и начинать всё сначала? Сколько ещё раз буду говорить себе, что это временно? Сколько еще месяцев? Год? Два? 

Я остановилась.

Посмотрела на мокрый пол. И поняла, что не знаю ответа. Когда я только устроилась сюда, я говорила себе:

Это ненадолго. Очень удобная фраза.

Короткая. Успокаивающая. Практически универсальная. Её можно применять к чему угодно. К неприятной работе. К сложному периоду. К отсутствию денег. К неудачному цвету волос. К ремонту. К плохой погоде. 

Это ненадолго.

И сразу становится немного легче.

Потому что неприятное кажется более терпимым, если у него есть предполагаемый конец.

Когда я впервые пришла работать уборщицей, я действительно верила, что задержусь здесь совсем ненадолго. Найду что-нибудь другое. Сдам нужный экзамен. Вернусь к преподаванию. Или появится какая-нибудь новая возможность. Я не знала какая. Но была уверена, что появится. Прошёл год. Я научилась работать быстро. Перестала путаться в обязанностях. Привыкла к графику. К коллегам. К запахам чистящих средств. К тому, что в рабочее время мои руки чаще держат швабру, чем ручку. Всё стало знакомым. Почти привычным. И только одно никак не изменилось.

Я по-прежнему говорила себе:

Это ненадолго.

Но теперь эта фраза звучала уже не так убедительно.

Самое неприятное в неопределённости — невозможность ее посчитать. Я могу посчитать свою зарплату. Правда, иногда приходится делать это дважды, потому что не все рабочие часы почему-то одинаково хорошо запоминаются бухгалтерии. Могу посчитать, сколько часов отработала. Могу рассчитать, сколько стоит осветлить волосы. Шестьдесят евро. Десять часов моей жизни. Могу даже примерно представить, сколько полов вымыла за год. Хотя лучше не надо. Но я не могу посчитать, сколько мне осталось до другой жизни. До той, в которой я снова буду заниматься работой, от которой получаю не только деньги, но и удовольствие. До той, в которой не придется каждое утро уговаривать себя взять швабру. До той, в которой мои знания и способности будут нужны кому-то не только после окончания рабочей смены.

И от этого становилось особенно тоскливо.

Потому что если бы кто-нибудь сказал мне:

— Потерпи ещё три месяца, а потом всё изменится.

Я бы потерпела. Три месяца — это срок. У него есть начало и конец. Его можно отметить в календаре. Вычеркивать дни. Считать недели. Но никто ничего подобного не говорил. Никто не знал. И я не знала. 

Я продолжала мыть пол. И вдруг вспомнила школу. Не какую-то особенную. Не праздничный день. Не выпускной. Не момент, когда ученики дарили цветы и говорили красивые слова. 

Самое обыкновенное школьное утро. Я иду по коридору. В руках материалы для урока. Впереди несколько занятий. В классе меня ждут дети. Кто-то обязательно забыл тетрадь. Кто-то не сделал домашнее задание. Кто-то задаст вопрос, ответ на который мы уже разбирали вчера. А кто-то вдруг поймёт то, что долго не получалось. И вот ради этого последнего момента стоило приходить.

Я любила преподавать. Не каждую минуту. Не каждый день. Было бы глупо утверждать обратное. Иногда я уставала так, что вечером не хотелось слышать ни одного английского слова. Иногда раздражалась.

Иногда мечтала, чтобы все ученики одновременно заболели исключительно на один день, а потом, разумеется, немедленно выздоровели.

Иногда мне хотелось просто закрыть дверь класса и посидеть в тишине.

Но я любила свою работу. Любила объяснять. Любила видеть результат. Любила разговаривать с детьми. Любила то чувство, когда сложная тема вдруг становилась для кого-то понятной. Мне нравилось быть учительницей. Я не всегда шла на работу с улыбкой. Но я знала, зачем туда иду. Наверное, именно этого мне сейчас не хватало больше всего. Не школьных каникул. Не учительской. Даже не самого преподавания английской грамматики, хотя иногда я действительно по нему скучала.

Мне не хватало ощущения, что я нахожусь на своём месте.

Что мои способности кому-то нужны.

Что девять лет опыта не превратились в строчку в резюме, которую никто особенно не рассматривает.

Я понимала, почему потеряла работу.В Эстонии существуют языковые требования. Я не сдала необходимый экзамен на уровень B2. Это факт. Я могла сколько угодно хорошо преподавать английский, любить детей и знать свой предмет, но одного обязательного документа у меня не было. И я не собиралась притворяться, будто правила существуют исключительно для того, чтобы испортить мне жизнь. Я понимала их.

Но понимание не делало увольнение менее болезненным. Можно соглашаться с необходимостью определенного требования и одновременно горевать о том, что не смог ему соответствовать. Эти чувства прекрасно уживаются в одном человеке. Как выяснилось, вообще очень многое может уживаться в одном человеке.

Например, уважение к работе уборщицы. И отчаянное нежелание оставаться уборщицей навсегда.

Я никогда не считала физический труд чем-то постыдным. После года на этой работе я тем более не могла так считать.

Теперь я прекрасно знала, сколько усилий требуется, чтобы пространство оставалось чистым.

Знала, как быстро люди способны уничтожить результат чужого труда. Знала, что за чистым полом, аккуратным туалетом и вымытой посудой всегда стоит чей-то труд. Чьи-то руки. Чья-то спина. Чьи-то часы жизни. И мне хотелось, чтобы к этим людям относились с уважением. Ко мне в том числе.

Но уважать работу и любить её — совершенно разные вещи.

Я уважала свою работу. Выполняла её хорошо. Старалась не халтурить. Не оставлять грязь там, где должна была убрать. Не перекладывать обязанности на других. Но я не любила её. И сегодня особенно остро чувствовала эту разницу.

Мне хотелось снова заниматься чем-то, в чём я могла бы использовать голову не только для расчета времени до конца смены.

Хотелось обсуждать книги. Объяснять. Придумывать. Учиться. Создавать. Хотелось приходить домой с усталостью от интересного дня. А не с ощущением, что я ещё раз повторила вчерашний.

Иногда я завидую людям, которые любят свою работу. Не злой завистью. Без желания, чтобы у них что-нибудь пошло не так. Просто смотрю на них и думаю:

А ведь я тоже когда-то так жила.

Я тоже могла рассказывать о своей профессии с интересом. Могла делиться смешными историями с уроков. Могла обсуждать методики преподавания. Могла переживать из-за того, что у ученика что-то не получается, и радоваться, когда наконец получалось. Моя работа была частью моей личности.

А теперь, когда кто-нибудь спрашивает, чем я занимаюсь, я иногда мысленно делаю паузу.

Не потому, что стыжусь.

Просто ответ «уборщица» ничего не рассказывает обо мне. О том, что я умею. О том, что люблю. О том, чего хочу. Он рассказывает только о том, за что мне сейчас платят. Шесть евро в час.

И иногда мне кажется, что между этими шестью евро и всем остальным, что во мне есть, образовалась огромная пропасть.Я поймала себя на неприятной мысли. А вдруг ничего не изменится? Она возникла быстро. Почти незаметно. И тут же заставила меня почувствовать себя ещё хуже. А вдруг я так и останусь здесь? Буду продолжать писать книги по вечерам. Рисовать. Мечтать. Строить планы.

А утром снова приходить на работу и брать швабру?

Год за годом. Не потому, что я перестала чего-то хотеть. А потому, что между желаниями и реальностью иногда лежит слишком большое расстояние. Я знала, что эта мысль несправедлива. Будущее ещё не наступило. Никто не сказал, что я никогда не вернусь к преподаванию. Никто не запретил мне искать другие возможности. Никто не доказал, что мои книги никогда не будут опубликованы. Но усталость вообще плохо дружит с разумными доводами. Особенно когда не выспалась.

В такие дни будущее кажется не пространством возможностей, а длинным коридором, в конце которого стоит ещё одна швабра.

И ты идёшь. Идёшь. Идёшь.

А она всё не приближается. Потому что на самом деле их там много. Очень много. Целый склад.

Я разозлилась. Не на начальницу. Не на коллег. Не на посетителей торгового центра. Никто сегодня не сделал мне ничего плохого. Я разозлилась на саму ситуацию. На повторение. На то, что мне снова приходится делать то, чего я не хочу. На собственную зависимость от зарплаты. На то, что нельзя просто взять и перестать работать, пока не найдешь занятие по душе. На то, что взрослую жизнь невозможно поставить на паузу.

Сказать:

— Извините, я пока не определилась со своим будущим. Давайте аренда, счета и расходы на еду подождут, пока я разберусь.

Увы.

У взрослой жизни отвратительное чувство юмора. И очень строгие сроки оплаты. А потом я разозлилась на себя за то, что злюсь. Потому что у меня ведь есть работа. Есть доход. Есть крыша над головой. Есть возможность заниматься творчеством. Есть люди, которых я люблю. Есть планы.

Есть целый мир за пределами торгового центра. И почему мне всего этого сегодня недостаточно, чтобы чувствовать себя счастливой?

Почему я не могу просто быть благодарной? 

Этот вопрос оказался ещё неприятнее предыдущего. Потому что я действительно была благодарна. Просто благодарность не отменяла усталости. И не превращала нелюбимую работу в любимую.

В какой-то момент мне захотелось сесть. Просто сесть. Не для того, чтобы попить кофе. Не чтобы проверить телефон. Не чтобы придумать новый сюжет для романа. А чтобы несколько минут ничего не делать. Никому не быть полезной. Ничего не производить. Ничего не улучшать. Не становиться лучшей версией себя.

Господи, как же иногда надоедает эта лучшая версия. Она всё время чем-то занята. Учит языки. Занимается спортом. Пишет книги. Развивается. Следит за здоровьем. Строит карьеру. Правильно питается. Разумно распоряжается деньгами.

И, вероятно, никогда не смотрит на швабру с желанием немедленно уволиться.Я же сегодня хотела быть самой обыкновенной версией себя. Невыспавшейся. Раздраженной. Не особенно продуктивной. Без желания совершать подвиги. Хотя бы маленькие. Я не хотела извлекать урок из своего состояния. Не хотела превращать усталость в мотивацию. Не хотела искать в ней скрытый смысл. Мне просто было тяжело. И, возможно, этого объяснения было достаточно.

Рабочий день продолжался. Удивительное дело. Мои внутренние переживания никак не повлияли на движение времени. Минуты шли. Я работала. Мыла. Вытирала. Передвигалась с места на место. Делала всё, что полагалось. Не особенно быстро. Не особенно вдохновенно. Но делала.

И иногда именно это кажется мне самым странным во взрослой жизни. Ты можешь чувствовать себя совершенно разбитой. Можешь сомневаться в собственном будущем. Можешь мысленно задавать вопросы, на которые нет ответов. А внешне всё будет выглядеть совершенно обыкновенно. Женщина с зелёными волосами моет пол. Вот и всё. Никакой драмы. Никакого трагического музыкального сопровождения.

Никто не останавливается и не спрашивает:

— Простите, а вы случайно не переживаете сейчас экзистенциальный кризис?

Хотя было бы забавно.

— Переживаю.

— А пол всё равно моете?

— Ну да.

— Удивительная женщина.

— Шесть евро в час.

К середине смены мне стало немного легче. Не настолько, чтобы внезапно полюбить свою профессию. Но достаточно, чтобы перестать мысленно спорить с каждым предметом рабочего инвентаря. Тело постепенно проснулось. Движения стали привычнее. Я уже не думала о том, как ужасно не хочу работать, каждую отдельную минуту. Просто делала своё дело. И ждала конца смены. Сегодня я не собиралась искать вдохновение в окружающей действительности. Не собиралась придумывать остроумные наблюдения.

Не собиралась превращать торговый центр в материал для очередной главы. Хотя, как выяснилось позже, именно этим я и занималась. Но тогда я об этом ещё не знала. Тогда мне хотелось только домой.

Когда смена наконец закончилась, я почувствовала облегчение. Настоящее. Почти физическое. Будто кто-то снял с плеч невидимый груз. Я убрала инвентарь. Закончила всё необходимое. И поняла, что больше не должна сегодня брать швабру в руки. Прекрасное чувство. Одно из лучших, которые может испытать человек. Наряду с моментом, когда снимаешь неудобную обувь, находишь забытые деньги в кармане или обнаруживаешь, что завтра выходной.

Впереди был целый день. Это казалось невероятной роскошью. Я могла вернуться домой. Лечь в кровать. Доспать. Проснуться тогда, когда организм наконец решит, что с него достаточно. Потом поесть. Возможно, что-нибудь написать. Возможно, порисовать. А возможно, не делать вообще ничего. Последний вариант особенно меня привлекал. Я вдруг почувствовала, что жизнь не так уж плоха. Во всяком случае, та ее часть, в которой мне больше не нужно было находиться на работе.

На улице всё выглядело совершенно обычно. Люди куда-то шли. Машины ехали. Город занимался своими делами. Никто не знал, что сегодня утром я пережила маленькую внутреннюю катастрофу из-за одного взгляда на швабру. И, вероятно, никому не было до этого дела. Меня это вполне устраивало. Я шла домой и думала о сне. О подушке. Об одеяле. О том прекрасном состоянии, когда можно закрыть глаза и никуда не торопиться. И чем дальше я отходила от работы, тем легче мне становилось. Словно вместе с расстоянием между мной и торговым центром увеличивалось количество воздуха, которым я могла дышать.

Мне больше не хотелось злиться. Не хотелось спорить с собой. Не хотелось считать чужие рабочие часы и сравнивать их со своими. Я просто хотела отдохнуть. Но одна мысль всё-таки осталась.

Ну сколько ещё?

Она больше не звучала так громко.

Не требовала немедленного ответа. Не портила мне настроение каждую минуту. Она просто существовала. Где-то на заднем плане. Как открытая вкладка в браузере, к которой давно не возвращаешься, но почему-то не закрываешь.

Я знала, что она там. Знала, что однажды снова к ней вернусь. Возможно, завтра. Возможно, через неделю. Возможно, в очередное утро, когда не высплюсь и увижу свою швабру.

Но сегодня мне не хотелось об этом думать. Я не знала, сколько еще продлится этот период моей жизни. Не знала, когда смогу снова заниматься любимой работой. Не знала, получится ли у меня однажды зарабатывать книгами и рисунками. Не знала, сколько времени понадобится, чтобы всё изменилось. И впервые за день решила не заставлять себя искать ответы. Дома меня ждала кровать. Никаких великих свершений. Никаких литературных прорывов. Никаких внезапных озарений. Я не собиралась сегодня доказывать миру, что способна на большее.

Не собиралась писать десять страниц романа, чтобы компенсировать пять часов, проведенных с уборочным инвентарем.Не собиралась рисовать шедевр. Не собиралась составлять план по радикальному изменению собственной жизни. Мне хотелось просто лечь. И я легла. В такие моменты особенно хорошо понимаешь, насколько недооценен сон. Никаких требований. Никаких обязанностей. Никаких шести евро в час. Просто тишина. Тепло. И возможность на некоторое время перестать думать.

Наверное, читателю хотелось бы, чтобы в конце этой главы я сделала какой-нибудь важный вывод. Например, решила немедленно изменить свою жизнь. Или получила письмо от издательства. Или проснулась с невероятной решимостью сдать языковой экзамен, найти новую работу и покорить мир.

Было бы красиво. Очень литературно. Можно было бы даже закончить главу словами:

«И в тот день я поняла, что больше никогда не позволю обстоятельствам управлять моей судьбой».

Но ничего подобного не произошло.

Я просто устала.

Отработала смену. Вернулась домой. И легла спать. Всё. Никакой кульминации. Никакой победы. Никакого торжественного музыкального сопровождения. Даже кошка не запрыгнула на подоконник, чтобы символично посмотреть вдаль. Впрочем, кошки у меня и нет.

Я знаю, что умею писать книги. Знаю, что могу рисовать. Знаю, что когда-то была хорошей учительницей. Знаю, что хочу от жизни большего. И обычно эти мысли помогают мне двигаться вперёд.

Но сегодня они не помогали. Сегодня мне не хотелось быть талантливой. Сильной. Смелой. Необычной. Женщиной, которая всё преодолеет. Мне хотелось просто быть женщиной. Тридцати двух лет. С зелёными волосами. С двумя дипломами. С несколькими написанными романами. С работой, которую я не люблю. И с правом иногда уставать от собственной жизни, даже если в ней есть много хорошего. Я не обязана каждый день превращать трудности в смешные истории. Не обязана постоянно искать светлую сторону. Не обязана доказывать, что умею держаться.

Иногда я могу просто не хотеть.

Не хотеть вставать. Не хотеть работать. Не хотеть разговаривать. Не хотеть ничего решать. И это не отменяет всего остального. Моих книг. Моих мечтаний. Моих способностей. Моего желания однажды заниматься любимым делом. Просто сегодня всё это может подождать.

Я закрыла глаза. За пределами спальни продолжался день. Люди работали. Покупали кофе. Проводили совещания. Писали письма. Может быть, где-то в школе учительница объясняла детям английские времена.

Может быть, кто-то из учеников наконец понял разницу между Present Perfect и Past Simple.

Я почему-то представила это особенно ясно.

Класс. Доску. Голоса. Обычный урок. И почувствовала тихую грусть. Не острую. Не такую, от которой хочется плакать. Просто грусть по жизни, которая когда-то была моей. Мне хотелось верить, что однажды у меня снова появится работа, на которую я буду идти с интересом. Возможно, это будет преподавание. Возможно, что-нибудь другое. Может быть, книги. Может быть, рисунки.Я пока не знала. Но сегодня не собиралась строить планы. Сегодня мне было достаточно того, что я наконец дома.

Перед тем как уснуть, я вспомнила швабру. Ту самую. Стоящую в подсобке. Вероятно, она уже совершенно забыла обо мне. В отличие от меня, у неё не было ни профессиональных амбиций, ни кризиса идентичности, ни неопределённых планов на будущее. В каком-то смысле ей можно было позавидовать.

Завтра она снова будет стоять на своём месте. А я снова приду на работу. Возьму её. Наберу воду. И начну всё сначала. Я знала это. И всё-таки сегодня мне очень хотелось не думать о том, сколько ещё раз придётся это сделать.

Я повернулась на другой бок. Натянула одеяло повыше. И позволила себе уснуть.

Вопрос «Ну сколько ещё?» остался без ответа. Он никуда не исчез. Просто сегодня я не собиралась его решать. Потому что иногда даже женщине, которая может ещё ого-го, хочется всего лишь поспать.

И, пожалуй, это был один из таких дней.