Глава 4. Испытание морем

I

Три судна — изящный и смертоносный «Охотник», неуклюжий, но выносливый траулер «Стойкость» и угрюмый, закованный в серую броню «Страж» — держались неестественно близко, будто спасались друг от друга в этом безбрежном одиночестве. Они образовывали призрачный таран, способный снести всё на своём пути к неизведанному.

Для Люциуса первая ночь на «Охотнике» обернулась кромешным адом. Каюта, которую ему выделили, была тесной и пропахшей смолой и тиной. Команда «Охотника» пировала буквально за стеной. Из-за тонкой переборки доносился грохочущий гул голосов. Это был не просто пир — это был ритуальный пир перед бездной. Угрюмые морские волки, чьи лица были испещрены картами прожитых бурь, распивали крепчайший ром, залпом опрокидывая стаканы. Их хриплые песни и громовые взрывы хохота были не весельем, а бравадой, попыткой заткнуть уши перед шёпотом грядущих опасностей, о которых их предупредил капитан Пётр Глубин.

Люциуса швыряло по койке, как щепку в водовороте. С каждой новой пляской теней от висячей лампы, с каждым оглушительным ударом волны о борт его внутренности выкручивало в тугой, болезненный узел. И тогда его пронзила холодная дрожь — не от качки, а изнутри, леденящая, идущая от самого позвоночника. Мышцы свело судорогой, и он с тяжёлым стуком свалился с койки на липкий от влаги и соли пол.

Его парализовало. Стоя на коленях и локтях, он чувствовал, как пол уходит из-под него, а стены смыкаются. Горло сдавил тугой, предательский ком, желудок подкатил к самой глотке. Для студента элитного заведения, привыкшего к скромному, но чистому и просторному общежитию, эта конура была плавучей тюрьмой.

Его вырвало — судорожно, беззвучно, горькой желчью и страхом. Но едва он попытался отползти, «Охотник» снова вздыбился на валу, и Люциус, беспомощный, покатился по скользкому настилу, смешиваясь с собственной рвотой, ощущая леденящий холод поражения и полного крушения своего прежнего «я».

Сознание Люциуса заволокло густым, непроглядным туманом. Мысли спутались и расползлись, словно испуганные тараканы. В глазах всё поплыло и смешалось в грязную, колеблющуюся массу, а всё тело ныло и горело. Сквозь туман он различил в дверном проёме фигуру. Высокую, облачённую в чёрные, истлевшие лоскутья ткани, которые колыхались в такт качке. Это был тот самый силуэт, что он видел на маяке — немой страж, чьё молчаливое приветствие преследовало его. Вдруг несколько огарков свечей в медных подсвечниках, привинченных к столу, разом погасли, будто их потушила невидимая рука. В каюте воцарилась кромешная тьма, но силуэт… силуэт оставался видимым. Он был чернее самой тьмы, воплощением космической пустоты, вырезанным из самой ткани реальности. Он не стоял на полу — он парил в воздухе и начал медленно приближаться.

В груди Люциуса похолодело. Чистый, животный страх, перемешанный с абсолютной беспомощностью, сковал его прочнее любых цепей. Он не мог пошевелиться, не мог издать ни звука, не мог даже подумать о сопротивлении — его разум и тело были парализованы леденящими оковами ступора.

И в этот миг «Охотник» с оглушительным рёвом и скрежетом всей своей конструкции налетел на очередную исполинскую волну. Корпус содрогнулся, и Люциуса с силой подбросило. В последнее мгновение, прежде чем его отбросило назад, он успел краем затуманенного зрения увидеть, как чёрная тень, не теряя своей жуткой формы, ринулась к нему, вытянувшись в длинную, безликую стрелу. Лоскутья её ринулись вперёд, дабы схватить и утащить в пустую бездну.

Его взор накрыла абсолютная, беспросветная тьма, поглотившая и корабль, и тварь, и его собственное сознание.

Он очнулся с резким, судорожным вздохом, словно вынырнув из ледяной воды. Слабый утренний свет робко пробивался сквозь иллюминатор, выхватывая из полумрака знакомые очертания каюты. Он лежал в своей койке, простыни были мокрыми от холодного пота, тело ломило, будто его избили. «Кошмар», — подумал он. Но следы рвоты на полу свидетельствовали об обратном.

II

Ночной шторм, исчерпав свою ярость, отступил с первыми лучами солнца, словно испуганный зверь. На смену ему пришла погода почти карикатурной, подозрительной идиллии. Небо стало бездонным и синим-синим, откуда яркое, почти белое солнце лило на палубы потоки слепящего света. Океан улёгся, превратившись в бархатистое полотно нежного лазурного цвета. Длинные, плавные волны с шелковистыми гребнями лениво накатывали на форштевни, словно ласково обнимая корабли и с тихим, ободряющим шёпотом сопровождая их всё дальше. Казалось, сама стихия, сменив гнев на милость, с нежностью подталкивала их в спину, придавая ходу лёгкую, уверенную скорость.

Люциус, едва держась на ногах, выбрался из душной каюты и, пошатываясь, поднялся на палубу. Его всего слегка потряхивало, а во рту стоял едкий, кислотный привкус ночного инцидента.

— Чёрт, да когда же это кончится?! — прокричал он в пустоту, вцепившись в холодный, обледеневший леер так, что суставы на его пальцах побелели. Волна морозных конвульсий снова пробежала по его спине, и он, свесившись с края борта, изверг в солёную бездну всё, что оставалось в его желудке. Его лицо, смертельно-бледное, с тёмными, запавшими глазами, было живым воплощением полной и безоговорочной капитуляции перед морской болезнью.

— Добро пожаловать на борт! — раздался над ним громкий, насмешливый голос.
Пётр, словно возникнув из ниоткуда, уверенно направлялся к его сгорбленной фигуре.

— Спасиб…
Люциус не успел иронично ответить, как новый приступ рвоты резко склонил его над водой.

— Ничего, привыкнешь, — ободряюще проговорил Пётр, уверенно положив твёрдую ладонь на плечо юноши. Его улыбка была спокойной и снисходительной, словно он наблюдал за естественным, хоть и неприятным, ритуалом посвящения.

— Капитан! — раздался пронзительный крик с мостика. — «Стойкость» передаёт срочный световой сигнал и спускает шлюпку на воду!

— Задний ход! — скомандовал Пётр, не раздумывая ни секунды. Его улыбка мгновенно испарилась, уступив место напряжённой собранности. — Интересно, какая беда заставила Вольтера нарушить расписание?

Шлюпка, колышась на слабых, но настойчивых волнах, медленно приблизилась к борту «Охотника». Как только трап с громким скрипом опустили, на палубу поднялись три фигуры: профессор Вольтер, а за ним Артур и Виктор. Профессор ступил на палубу с видом полного презрения, тогда как студенты нерешительно жались у поручней.

— Почему мы отбиваемся от графика? — с претензией спросил Пётр, едва Вольтер ступил на палубу.

— Графика? — профессор нервно поправил очки. — Вы так уверенно говорите, словно знаете, куда плыть.

— А разве нет? — Пётр удивлённо поднял бровь.

— Я всю ночь изучал наш маршрут! — Вольтер сделал шаг вперёд, его пальцы сжали портфель так, что костяшки побелели. — Там, куда мы плывём, нет ничего! Ни земель, ни островов! Это что за шутки, Пётр? Решили продать нашу технику и нас отдать в рабство?

— Разве на собрании в университете я не говорил, что это место не указано на картах? — Пётр развернулся к нему спиной и направился к мостику.

— Вы говорили, но вы меня, видимо, не поняли! — голос Вольтера дрожал от ярости. — Там, куда мы плывём, нет ничего ни на одной карте! Вообще! Почему вам пошли навстречу? Они в доле?

— Они мне доверяют и знают, что я прав, — уверенно сказал Пётр, останавливаясь.

— А они действительно верят в те слухи про ваши шрамы и некий артефакт? — профессор истерически рассмеялся. — Это бред! Это антинаучно! 

Пётр развернулся с такой скоростью, что Вольтер отшатнулся. Его глаза налились кровью, он схватил профессора за пиджак и с силой пригнул его через поручни к воде.

— Ещё одно слово в мою сторону, и ты будешь числиться пропавшим без вести! Именно поэтому я был против, чтобы вы брали студентов! Их возможная гибель — на ваших руках! Студенческие щенки ничего не смогут в опасной экспедиции, как и вы, жалкий теоретик!

— Поставь меня обратно! Живо! — взвыл профессор, его очки соскользнули и канули в тёмную воду.

К Петру бесшумно подошёл Роберт. Положив тяжёлую руку на плечо капитана, он пристально посмотрел ему в глаза.

— Знаю. Я знаю, — Пётр медленно поставил профессора на место. — У вас пять минут, чтобы вас на моей яхте не было! — бросил он через плечо и уже направился в сторону каюты.

Профессор Вольтер с достоинством отряхнул помятый пиджак, затем обвёл взглядом студентов. Хоть на их лицах читалась тревога, оба — и Артур, и Виктор — выглядели опрятно и даже свежо, составляя разительный контраст с Люциусом. Тот стоял, прислонившись к поручням, его одежда была в пятнах, лицо землистого оттенка, а под глазами залегли тёмные, болезненные тени.

— Я вижу, на этом судне студентам не рады, — констатировал Вольтер, приблизившись к Люциусу и наклонившись к нему так, что их разговор стал почти интимным.
Студент в ответ лишь медленно поднял взгляд исподлобья, полный немого укора и усталости.

— Всё в порядке, — его голос сорвался на хриплый шёпот, в котором слышалась неподдельная дрожь.

— Виктор рассказал мне о твоём… состоянии, — тихо, почти по-отечески, продолжил профессор. — О ночных припадках. Позволь мне приоткрыть завесу: мы предполагаем, что в городе болеет каждый. В каждом из нас дремлет некое семя безумия. Вопрос лишь в том, когда оно прорастёт. Эта экспедиция должна положить конец этой чуме, и потому я выбрал лучших. — Он ободряюще положил руку на плечо юноши, и его пальцы на мгновение сжались почти с нежностью.

— Лучших? — Люциус горько усмехнулся. — Или заражённых?

Вольтер резко выпрямился, словно от удара током. Его лицо на мгновение исказила гримаса обиды, но он тут же взял себя в руки.

— Не говорите глупостей, Шейд. Я не настолько ужасен, как, возможно, вам тут рассказали.

— Но мне ничего о вас не рассказывали, — перебил Люциус.

— Так даже лучше, — отрезал профессор, и в его голосе вновь зазвучали привычные нотки превосходства.

— Ты тоже его видел? — внезапно выкрикнул Артур, его глаза расширились, словно у загнанного животного. — Прошлой ночью! Его видел даже Виктор!

— Вздор! — резко перебил Виктор, бросая на Артура уничтожающий взгляд. — Никого я не видел. Профессор, нам ведь пора?

— Да, — Вольтер кинул взгляд на каждого из студентов, затем достал из внутреннего кармана небольшой тугой предмет, завёрнутый в вощёную бумагу, и ловко сунул его в нагрудный карман рубашки Люциуса. — Передай это Петру. — На его губах заиграла странная, загадочная улыбка, полная торжествующей тайны, словно он только что ловко переиграл своего злейшего врага. — Это попросили передать ему в порту, но, как видишь, мы с ним не в лучших отношениях.

Люциус молча смотрел, как они спускаются по трапу обратно в шлюпку. В его голове стоял густой, непроглядный туман, а тяжёлый свёрток у сердца отдавался странным, тревожным теплом.

III

Три гулких, отчётливых удара прозвучали в толщу двери каюты капитана.

— Входи, Люциус, — раздался из-за двери голос Петра, прежде чем студент успел произнести слово.

Люциус медленно отворил тяжёлую дверь. Пётр сидел за массивным столом из тёмного дерева, при свете качающейся лампы делая заметки в потрёпанном кожаном дневнике.

— Откуда вы узнали, что это я? — спросил студент, замирая на пороге.

— Я знаю поступь и стук каждого человека на этом судне. Так не стучит никто, кроме гостя, — капитан не оторвал глаза от страницы, но в углу его рта мелькнула мимолётная улыбка. — Закрой дверь.

— Я хотел бы спросить вас о профессоре Вольтере… и почему вы с ним так… не ладите.

— Присаживайся, — Пётр наконец оторвался от тетради и жестом указал на стул. — Тебе уже лучше? — его взгляд стал изучающим.

— Да, спасибо. Качка почти прошла.

— И что же ты хочешь услышать о своём профессоре? — Пётр отложил перо.

— Он ведь хороший человек, и гениаль…

— Идиот, — мягко, но неумолимо перебил его Пётр.

— Простите? — Люциус застыл.

— Гениальный идиот. Прости за прямоту, но это правда, — капитан поднялся и прошёлся к книжному шкафу. — Когда ты осведомлён о всей серьёзности и опасности предстоящего, ты не берёшь с собой детей, которые не то что опасностей не знают — они ни разу не были в настоящих экспедициях.

— Сэр, о какой именно опасности идёт речь? — Люциус почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— О смертельной! — Пётр резко обернулся и с силой упёрся ладонями о стол, отчего тяжёлые чернильницы звякнули. — Не о диких зверях или непогоде. О том, что может свести с ума или, скажем, разорвать на части.

— Но если вы подготовите нас, расскажете, чего ожидать… уровень опасности снизится, — попытался возразить Люциус.

— Ты и другие студенты… ваша безопасность — не моя забота, — отрезал Пётр, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — За этим следил, следит и будет следить Вольтер. Я лишь преследую свои цели.

— Но сейчас я на вашем судне, — заметил Люциус.

— Быстро же он от тебя отказался, — усмехнулся Пётр, и в его усмешке сквозила горечь.

— Позвольте вам признаться, — Люциус встал, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Я болен. Тем самым безумием, что охватило город. Как и Артур. Насчёт Виктора не знаю, но, возможно, и он…

Пётр, услышав это, замер. Он медленно опустился в кресло, и его взгляд стал отстранённым.

— Интересно… — прошептал он так тихо, что слова почти потонули в скрипе корабельных балок.

— И ещё… вот, возьмите, — Люциус дрожащей рукой достал из нагрудного кармана свёрток и положил его на стол. — Меня попросили вам передать.

— Кто? — Пётр мгновенно прервал своё размышление. Его пальцы схватили свёрток, быстрым движением он осмотрел его со всех сторон, а затем уставился на студента. — Кто дал тебе это?

— Не знаю… кто-то из порта… — Люциус замешкался, чувствуя, как горит лицо.

— Последний раз спрашиваю, — Пётр поднялся, и его фигура словно заполнила всю каюту. — Кто дал тебе этот свёрток?

— Мне… мне его дал профессор Вольтер! — выдавил Люциус, отступая к двери. — Ему передали в порту, чтобы он вам его передал!

Пётр молча достал из-за пояса узкий кинжал и лезвием, с хирургической точностью, разрезал бечёвку. Бумага развернулась.

— Я, пожалуй, пойду… — прошептал Люциус.

— Стой! — рёв капитана пригвоздил его к месту.

Пётр не отводил взгляда от содержимого. На столе лежал кусок камня тёмного, почти чёрного цвета, испещрённый мелкими рунами. В полумраке каюты казалось, что изнутри он источает слабое зеленоватое свечение, пульсирующее, как сердце живого существа.

— Возьми книгу на полке, — не поворачиваясь, приказал Пётр. — Она телесного цвета, кожаный переплёт, без названия. На корешке вытиснено: «Земля Нъяри-Хо».

Люциус, всё ещё дрожа, подошёл к полке. Его взгляд сразу же выхватил нужный том — он казался старше остальных, а его обложка напоминала высохшую кожу.

— Хочешь выжить — для начала ознакомься, — бросил Пётр, не отрывая глаз от светящегося камня. Его пальцы медленно сомкнулись вокруг артефакта, и по его лицу пробежала тень, в которой смешались страх и торжество.

Люциус вошёл в свою каюту, жадно прижимая к груди книгу. Текст на непонятном языке мерцал в сумерках, словно написанный фосфоресцирующими чернилами. Древность этого фолианта манила его не академическим интересом, а смутным, почти инстинктивным узнаванием — будто некогда забытые знания теперь взывали к нему из глубины памяти, которой у него не могло и быть.

***

Тем временем на «Стойкости» разворачивалась ужасающая картина, опровергающая саму возможность здравого рассудка. Уютная каюта, выделенная для двух студентов, залилась кровью и безумием.

Виктор, бледный и дрожащий, сидел на корточках, методично нанося лезвием тонкие порезы по всему своему телу.

— Этого не существует, — бормотал он, и его шёпот был похож на скрежет насекомого. — Это иллюзия. Боль — якорь. Я должен проснуться.

Рядом Артур, погружённый в некий транс, раскачивался в ритме, не совпадавшем с качкого корабля. Его лицо расплылось в блаженной, нечеловеческой улыбке, а пальцы выводили в воздухе сложные, геометрически невозможные символы.

— Я же говорил! Оно реально! — его голос прозвучал хором — его собственный и ещё чей-то, более низкий и влажный.

— Я не сумасшедший, — настаивал Виктор, впиваясь взглядом в струйки крови. — Это просто сон. Просто сон…

— Прими дар! Прозри! Не сопротивляйся, слепой червь! — Артур вскочил с неестественной резкостью и выбил нож из ослабевших пальцев Виктора. — Ты же слышишь! Оно зовёт! Тебя! Меня! Всех! — Его пальцы, холодные и цепкие, как щупальца, впились в плечи товарища.

Словно повинуясь незримому приказу, Артур поволок обессиленного, окровавленного Виктора на палубу. То, что они увидели, не поддавалось описанию.

Корабль застыл. Не в воде, а в самой реальности. Воздух сгустился, а океан вокруг превратился в неподвижное, зеркально-чёрное полотно, в котором не отражались ни звёзды, ни луна. Казалось, они зависли в пустоте между мирами.

— На колени! Поклонись! — проревел Артур не своим голосом и с силой швырнул Виктора на палубу, а сам рухнул рядом.

Из чёрного зеркала воды медленно поднялось Нечто. Длинное, тонкое, костяное тело, лишённое каких-либо признаков симметрии, было усеяно сотнями щупалец. Они извивались не в воде, а в самом воздухе, расправляясь, словно крылья некротического ангела. Вода вокруг корабля закипела и почернела, превратившись в вязкую, дышащую смолу. Из каждой зубчатой присоски на щупальцах выползли меньшие твари — слепые, пульсирующие черви, сплетаясь в живую, шевелящуюся стену. Их тела вспыхнули холодным синим сиянием, как от разряда током, а затем почернели — но не отсутствием цвета, а космической темнотой, глубиной, поглощающей свет и смысл.

Существо издало звук. Это был не визг. Это был разлом в самой ткани бытия — многослойный гул, от которого закипала спинномозговая жидкость и лопались капилляры в глазах. Звук, впивающийся в подкорку, в самую древнюю, рептильную память об ужасе перед непостижимым.

Пространство вокруг «Стойкости» сомкнулось, образовав кокон из искривлённого звёздного неба. Мир погас. Над ними проносились сгорающие космические тела, а в пустоте проплывали существа, напоминающие скатов с крыльями из туманностей и глазами — мёртвыми белыми карликами.

Вдали одна из планет — гигантский шар, покрытый геометрическими узорами — начала поворачиваться. Это была сущность, для которой осьминог — лишь случайное, примитивное сходство. Его щупальца, каждое толщиной с континент, охватывали планету. Оно оторвалось от незримой опоры, развернулась, и они увидели её центральную часть — пульсирующую, многослойную пасть, ведущую в бесконечность, усеянную не зубами, а вращающимися спиралями из костей.

Сущность росла, заполняя собой всё пространство. И когда от всего мироздания осталась лишь эта пасть, в самой её бездне, на крошечном выступе, похожем на язычок, стоял Люциус. Не испуганный, а смотрящий на них с безмолвным спокойствием.

Сознание Виктора посыпалось, как песок, его взор накрыла тёмная пелена пустоты.

***

— На помощь! — завопил Артур, сидя на своей койке.

В каюту ворвался Вольтер. Увидев Виктора, бьющегося в конвульсиях и пускающего пену вперемешку с кровью, он немедленно послал человека за врачом.

Пока профессор сидел над изрезанным телом Виктора, Артур, всё ещё тяжело дыша, встретился с ним взглядом. И на его испуганном лице на мгновение проступила другая гримаса — широкая, неестественная, дьявольская улыбка, полная нечеловеческого торжества. Она мелькнула и исчезла, словно её и не было.

Но Вольтер её увидел. Эта улыбка отпечаталась в самой тёмной глубине его сознания, где дремлет первобытный страх… страх перед необъяснимым.

IV

Трое суток Люциус провёл в агонии, став рабом собственного вестибулярного аппарата. Каждый вздох пах солёной водой и рвотой, каждый шаг корабля по пенистым гребням отзывался в его внутренностях адским бурлением. Но воля, закалённая в университетских библиотеках, взяла верх. Жалость, смешанная с брезгливостью, в глазах матросов сменилась удивлением, а затем и одобрением, когда юнец, получив от бывалых моряков пару грубых, но действенных советов и горсть каких-то серых таблеток, сумел обуздать свой взбунтовавшийся организм. Тело смирилось с вечным движением, с качкой, ставшей его новой реальностью.

Он не стал отсиживаться в стороне, памятуя о первоначальном отношении команды, видевшей в нём лишь обузу, навязанную капризом профессора, которого никто не уважал. Люциус с жадностью накинулся на работу, вкладываясь в общее дело с железным и непоколебимым упорством. Он хватался за всё подряд: от изматывающего мытья палуб, солёная корка на которых въедалась в кожу, до помощи на камбузе, где в котлах булькали на удивление сытные похлёбки. Он не брезговал ничем, и это простое, но искреннее рвение в конце концов растопило лёд неприязни. Моряки, люди простые и суровые, начали кивать ему при встрече, а их шутки, хоть и грубые, уже не несли в себе прежней колючей насмешки.

Особое расположение оказал ему Герберт Кригер, грозный исполин из личной охраны Петра, чьё тело было испещрено шрамами, красноречивее любых слов говорившими о его мастерстве. Именно он стал звать тщедушного студента на палубу по утрам, где морской ветер и свист рассекаемого воздуха сопровождали их тренировки. Кригер, обычно молчаливый и угрюмый, часами мог беседовать с Люциусом о чём-то сокровенном, и в его глазах, холодных и пронзительных, читался неподдельный интерес.

Но истинная жизнь для Люциуса начиналась с приходом ночи. Когда корабль затихал, подчиняясь лишь ритму волн. Он запирался в тесной каюте, где воздух был густ от запаха старой бумаги. При тусклом свете керосиновой лампы, отбрасывающей на стены пляшущие тени, он погружался в иную стихию. Покрывшиеся чернильными пятнами пальцы листали пожелтевшие страницы словарей древних языков, мёртвых и забытых. И с их помощью он медленно, буква за буквой, приступал к переводу того самого фолианта, что вручил ему Пётр. Тяжёлый том, будто бы нашёптывал свои тайны в ночной тишине, обещая знания, за которые, возможно, придётся заплатить непомерную цену.

Ночи изучений прошли не зря. К пятой ночи плавания сквозь чернильные воды сгустившихся текстов увенчалось первой, зловещей победой. Дрожащими от бессонницы и нервного напряжения пальцами Люциус отложил перо. Перед ним лежал перевод, больше похожий на бред сумасшедшего, но он уверен — это была правда, от которой стынет кровь.

Трактат открыл ему часть тайны пустыни Нъяри-Хо, что лежит где-то за пределами карт и известных земель. Он прочёл о Хранителях — человекоподобных существах с красной плотью, чьи тела изрезаны разноцветными рунами; чья цивилизация цвела на Земле ещё в ту эпоху, когда предок человека не спустился с дерева. Их циклопические сооружения, воздвигнутые по законам неевклидовой геометрии, и поныне немыми исполинами стоят в безлюдных пустошах, бросая вызов самому времени. Секреты их зодчества остались непознанными, ибо основаны на принципах, недоступных человеческому разуму.

И самое непостижимое — их уход. Они не были изгнаны и не пали в битве. Они просто отступили. Молчаливо и смиренно, едва первобытный человек поднял первую заострённую палку, уступив ему плацдарм для завоеваний. С тех пор они пребывают в безмолвной пустыне Нъяри-Хо, в тени, вечные наблюдатели, чьи глаза, подобные тусклым звёздам, следят за человечеством. Трактат настойчиво, твердит об одной их цели — они Хранители. Они оберегают род людской от чего-то, что не имеет имени в языках смертных. От того, что человеку не суждено познать, не лишившись рассудка.

Люциус с отчаянием осознал, что далеко не все глифы и фразы поддались его пониманию. Значения ускользали, образы двоились, оставляя за собой шлейф тревожных догадок. Но парадоксальным образом в ту ночь, едва его голова коснулась подушки, его не встретили привычные кошмары. Напротив, его сон был бездонным и пустынным, как сама Нъяри-Хо. И в этой новой, оглушительной тишине таилось куда более жуткое послание, чем в любом из прежних ужасов. Словно сама судьба, устами этих немых стражей, шептала ему: он на верном пути.