Глава 2. Логово тени

1

Было темно. Даже слишком. Воздух был густ от влажности и запаха крови. Где-то внизу слышались удары, чавканье, стоны и плеск — будто сама темнота пожирала души заключенных. Темница, прозванная «Сердечной Пустотой», была самой печально известной в Среднем Сентире. Из-за обострившейся преступности в каждом из трех уровней города имелась своя тюрьма, но именно эта, полуразрушенная, заброшенная, без надзора и управления, стала пристанищем самых опасных.

В Нижнем Сентире темницы давно пришли в запустение. Законы здесь никто не соблюдал, стража сюда спускалась лишь по особому приказу. Преступники, которых не удавалось продать, запугать или использовать — попадали именно сюда. И если попадали, то надолго. А чаще — навсегда.

Каэль шёл по узкому мосту, переброшенному над провалом, ведущим в бездну этажей. Он держал в руке старую масляную лампу — коптящую, тусклую, но всё же лучше, чем слепота. С каждой ступенью воздух становился жарче, будто внизу пылал скрытый огонь.

— «Чёрт возьми, ничего не разглядеть в этой тьме… Не завидую я этим разбойникам и убийцам», — пробормотал Каэль, освещая решетки по бокам. Его взгляд скользил по лицам — побитыми, изможденными, полными страха и ярости.

— Заберите меня отсюда! Не хочу подыхать в этом аду! — завопил один из заключённых, хватаясь за решётки.

— Хы-хы-хы… Всё будет хорошо… хорошо… — донёсся до него шёпот, переходящий в безумный смех.

— Молчать, падаль! — раздался крик сверху. — Кто не заткнется — сам спущусь и заткну вам пасти!

Голос принадлежал смотрителю — его называли Пепельный Глаз. Однажды, говорят, он сжёг заживо пятерых за попытку побега. А теперь просто охранял Пустоту, сам почти как тень среди теней.

Темница представляла собой колоссальный цилиндр, уходящий вниз на десятки этажей. Камеры располагались по кругу, одна над другой, сплошной спиралью. Каэль двигался по деревянной мостовой, шатающейся и скрипящей под ногами. Он искал лишь одного.

Большой Грима — бывший наемник из Гильдии Воров, севший за грабёж и вымогательство. По слухам, он перешел границу дозволенного, и Эфирон, глава гильдии, решил не выкупать своего подручного. Каэль знал, что предательство в таких кругах оставляет раны, которые болят дольше, чем кости.

Он заметил знак — на стене у решётки кто-то мелом нарисовал пару крыльев, изуродованных, острых, будто из костей. Такие же шрамы были у Гримы на спине — порезы в форме этих крыльев, метка, которую тот получил после обряда инициации.

Каэль постучал дважды по решётке. Звук, гулкий и пустой, утонул в камне и растворился в гнетущей тьме.

Сначала ничего. Лишь капли, падающие с потолка, и тяжёлое дыхание где-то из глубины камеры.

Потом из темноты медленно, мучительно медленно, поднялось что-то огромное. Силуэт. Сначала — плечи, широкие, как дверной проём. Затем — блеск глаз, холодный, как отражение луны в чёрной воде.

Мужчина сидел, развернувшись спиной. Даже в полумраке Каэль различил кожу, изрезанную шрамами, и следы крыльев — метку обряда. Казалось, что шрамы вот-вот зашевелятся, расправятся и прорежут тьму.

Тишина тянулась, пока вдруг не раздался голос. Глухой, тяжёлый, будто камень оторвали от скалы и швырнули вниз:

— Кто… тревожит Большого Гриму?..

Звук его голоса не просто отдавался эхом — он будто прокатывался по стенам, заставляя дерево моста дрожать.

Каэль вытер со лба пот. Здесь было невыносимо жарко, но от этого голоса холодок пробежал по позвоночнику.

— Я Каэль. Мне нужна информация. О Гильдии Воров. И об Эфироне… — он не успел договорить.

— Эфирон?! Убью! Услышу его имя — кровь закипает! — Грима рванулся вперёд, хватаясь за решётку. — Своими руками размозжу ему черепушку!

— Значит, мы с тобой на одной стороне, — спокойно сказал Каэль. — Мне нужен план здания, где скрываются они. И… где держат Мириэль. Думаю, ты знаешь, кто она.

При упоминании имени женщины лицо Гримы исказилось, но он кивнул.

— Она не та, кем кажется. Эфирон держит её не просто так… Но об этом потом. Значит, ты хочешь проникнуть к ним внутрь?

— Да. Мне нужно попасть к ним на «допрос». Всё остальное я улажу сам. Твоя задача — отвлечь внимание. Подними бунт, убей кого хочешь. Главное — сделай шум. Я открою тебе путь наружу, как только закончим.

Грима плюнул на каменный пол.

— Справедливость всё же существует, малец. Коротышка думает если я большой значит глупый, он ошибается и это его слабость. Эфирон подставил меня, бросил гнить здесь, а теперь ты сам идёшь к нему в пасть… Думаю, ты не прост. Ты хочешь открыть мне путь… Но как, черт побери, ты вытащишь меня отсюда?

Каэль ухмыльнулся, глаза его загорелись в свете лампы.

— Хм. Очень даже легко.

Грима молчал. Его тяжёлое дыхание отражалось эхом от каменных стен, будто сама темница внемлет его ярости. Он встал, ростом почти доставая до потолка камеры. Лицо скрывал полумрак, но Каэль почувствовал — перед ним не просто громила. Перед ним — раненый зверь, у которого отняли стаю.

— Легко, говоришь… — наконец прорычал Грима. — Если врешь — вырву тебе язык и отдам крысам.

Каэль не моргнул. Он уже привык, что угрозы стали языком этого мира.

— Тогда слушай внимательно. Через два пролета отсюда, по лестнице, есть старая каменная ниша. За ней — запертая дверь. Когда-то ею пользовались Хранители, чтобы доставлять тела в утилизатор. Про нее давно забыли… кроме тех, кто ищет пути выхода.

Он протянул Гриме небольшую связку тонких металлических стержней. Ключи? Нет — отмычки.

— Стражи думают, что ты безмозглый громила. Воспользуйся этим. Спровоцируй драку. Но не просто буйство — резню. Заставь смотреть на себя. Открой все клетки, кого сможешь. Чем больше хаоса, тем лучше.

Грима взял отмычки с неожиданной ловкостью. Его пальцы — грубые, в шрамах, но точные, как у часового мастера.

— Я помню про ту дверь. Мой сосед по камере был уборщиком в прежние времена. Через неё выносили мертвых. Теперь, значит, выносят живых. Хех. Так тому и быть. Я устрою им кровавую смену караула.

Каэль кивнул и начал разворачиваться, когда услышал:

— Каэль… Мириэль… ты уверен, что хочешь её найти?

Парень остановился. Сжал кулак. И прошептал, не поворачивая головы:

— Я должен. Хоть бы она и враг — я хочу смотреть ей в глаза, когда всё узнаю.

Позднее той же ночью. Темница еще спала, но Каэль — нет.

Хранитель, подкупленный им заранее, вёл по обходной лестнице. Каменные ступени были скользкими, пахло влажной пылью и горьким потом, как будто сама Сердечная Пустота потела в предчувствии грядущего.

Они поднялись на уровень выше, где стража отдыхала, пила кисловатое вино и играла в кости, лениво посмеиваясь над заключёнными этажом ниже.

Каэль задержался у одной из щелей, глядя вниз. Где-то далеко под ним, за десятками этажей, внизу затрещала решётка. Прогремел первый крик. Потом второй. Потом — рев. Нечеловеческий, пропитанный гневом и болью.

— Началось, — прошептал он.

— Нам пора, — тихо сказал Хранитель, подталкивая его к замаскированной кладке.

Вскоре темница содрогнулась. Грохот, как от обвала, всполошил этажи. Из глубины поднялся вой, потом — крик:

— ПУСТИТЕ МЕНЯ, СУКИ! ПУСТИТЕ!

Раздался металлический гул — Грима, вырвавший дверь камеры, бросил её вниз с такой силой, что она разбила мостик на уровне ниже.

Заключённые выли. Кто-то завопил псалмы. Другой начал смеяться и биться о решётку. Кто-то уже освободился. Кто-то умер. В хаосе Пустоты возрождался бунт, которого не было десятки лет. Она снова становилась живой — дышащей и опасной.

Каэль, уже пролезший через туннель, слышал крики сквозь камень, как стук сердца в груди умирающего.

Он обернулся. Гриме не нужны были слова. Он всё понял. Свое дело он сделает. И будет ждать.

Темница всё еще гремела где-то позади, но впереди было тише. И от этого — страшнее.

— Мириэль… Если ты жива… Если ты всё это время была рядом с Эфироном… почему?

Он знал, что чувства — сила. Но не знал, чья боль будет сильнее, когда они встретятся вновь.

Он шёл в пасть льву. И если умрет — то хотя бы с ответами.

2

Той же ночью. Башня Гильдии Воров

В высоком оконном проеме, словно высеченный из черного мрамора, стоял Эфирон — бледный, утонченный, с осанкой человека, привыкшего смотреть на мир сверху вниз, даже не смотря на его крошечный рост. Холодный ветер развевал полы его ночной мантии, а длинные серебристые волосы спадали на плечи, словно ручьи лунного света. Он сделал медленный глоток из тонкого бокала, наполненного рубиновым вином, и провёл пальцами по перилам балкона, как по струнам невидимой арфы.

— В городе стало слишком шумно, — пробормотал он себе под нос, глядя в сторону темницы. — Шум раздражает. А раздражение… приводит к ошибкам.

Он щелкнул пальцами.

— Зявик! Приведи пленницу. Сейчас же.

Откуда-то из-за двери раздался топот, и юркий, нервный мальчишка метнулся прочь, словно пёс, услышавший команду.

В комнате было пусто. Только пламя в камине да тяжелые тени на стенах. Башня казалась мёртвой, как и её хозяин.

Эфирон вновь взглянул в сторону темницы — и в тот же миг всполохи света озарили небо. Где-то внизу прогремел взрыв, и башня чуть дрогнула.

— Хо-хо… Бунт, значит. Забавно. Хотя вряд ли кто-то выберется из той дыры. — Он усмехнулся и снова пригубил вино. — Зявик, где ты и где пленница?

В тот же миг распахнулись двери, и внутрь ввели девушку.

Она была красива — пугающе красива. Волосы, как распущенная тьма, спадающие до талии. Бледная кожа, испещрённая синяками. Простое тёмное платье, будто сошедшее со статуи забытой богини. На шее — амулет странной формы, с камнем цвета старой крови.

— Вот и она! — радостно выдохнул Зявик, подталкивая девушку вперёд.

— Исчезни. — Эфирон даже не взглянул на слугу. — Оставь нас.

Зявик юркнул за дверь, будто его не существовало вовсе.

Эфирон медленно подошёл, глядя на девушку с ленивым, змеевидным интересом.

— Я уже всё тебе рассказала. Всё! — выкрикнула она, голос дрожал от усталости и боли.

— Знаю, знаю. Но пока твой милый братец не выполнит мою просьбу — ты останешься здесь. Моя пленница. Моя… особенная игрушка. — Он наклонил голову, как будто смаковал вкус слов. — Я не люблю проституток. Но ты… ты нечто другое. Горькая и сладкая. Как я люблю.

— Я не возлягу с тварью вроде тебя, — прошипела она. — Ты гнилой, Эфирон. И ничтожный. Я скорее умру, чем стану твоей.

— Что ж, это делает тебя ещё интереснее. Сопротивление — это тоже эмоция. А эмоции, Мириэль… — он взял прядь её волос, — …это всё, что у нас осталось в этом мире.

— Эмоции? Ты говоришь об эмоциях, как коллекционер, у которого они мертвы, запечатаны в банках. А сердце твоё — давно пустое.

— Сердце? — Эфирон отпрянул с легким смехом. — Сердце — это мышца. Его можно натренировать… или вырезать. Я выбрал второе. Слишком уж много боли от этого органа, не находишь?

Она отвернулась, сдерживая дрожь.

— У тебя ничего не выйдет, — прошептала она. — Он умнее. Чище. Ты — просто напыщенный змей с бредовыми мечтами.

Его глаза на мгновение потемнели. Пауза. Слишком долгая. Он отошёл к столику, снова сделал глоток вина, выдохнул.

— Змей, говоришь?.. — Он усмехнулся, но в голосе сквозил лёд. — Ты ведь сама такая же. Ты предала Каэля. Рассказала мне всё. Каждую мелочь. Или ты забыла? — Он подошёл ближе. — Мириэль… милая… у тебя нет выбора. Твой герой — уже мёртв. Просто не знает об этом. Я разберу его на части. Пойму, что делает его особенным. И стану лучше.

Эфирон широко, болезненно улыбнулся.

— А я рассказывал, как стал главой этой гильдии?

— Мне плевать.

Он ударил её. Резко, подло — в живот. Она согнулась, но не упала.

— А мне плевать на твоё мнение, стерва.

Он прошёлся по комнате и заговорил уже в полголоса, почти нежно, как будто рассказывает сказку:

— Было время, в гильдии правили двое: Косвион и Варарх. Сильные, мудрые, как я тогда думал. Я равнялся на них. Старался, работал, воровал, убивал — но они лишь смеялись, плевали на мои старания. А потом… просто выкинули, избив, как собаку. Я выживал на улицах. Но знаешь, что я сделал? Подделал письма. Писал им, как будто они друг друга предали. И однажды, в одной из подземных зал — они сошлись. И убили друг друга.

Он замолчал. Потом добавил:

— Косвион доживал последние секунды, а я стоял перед ним и сказал:

«Люди выше меня делают две вещи: смотрят сверху… и падают.»

Так я стал главой. Так я стал Эфироном.

Он приблизился к ней вплотную. Его дыхание было почти нежным, но в нём чувствовался гниль.

— А теперь… ты просто инструмент. Как и все. Но ты красивая, это я признаю.

Мириэль пошатнулась. Её голос дрожал:

— Я… больше не хочу боли. Прошу…

— Обещаю, больно не будет, — прошептал он, и в голосе его не осталось ни одной крупицы человечности.

Он слегка коснулся амулета на её шее, будто пробуя лёд пальцами.

— А может… — его голос стал мягким, почти мечтательным, — всё могло быть иначе. Представь: ты — не пленница. Ты — моя королева.

Мириэль молчала.

— Я сделаю тебя властительницей теней. Вместе мы станем легендой. Ты будешь в шелках и алмазах, тебе будут петь песни. А Каэль… он останется жив. Ты спасёшь его. Твоё “да” — и я отдам тебе его жизнь. Просто так. Ты выиграешь, Мириэль. Ты всё выиграешь.

Долгая пауза.

Мириэль с трудом подняла голову. В глазах всё ещё горела боль — но поверх неё плыло нечто другое. Что-то, что Эфирон не сразу заметил.

Она чуть наклонилась к нему и прошептала:

— А если я скажу “да”… ты отпустишь его?

— Клянусь, — улыбнулся Эфирон. — Твоё “да” — и он свободен. Ты свободна. Мы вместе.

Она кивнула. Очень медленно.

— Хорошо, — прошептала она. — Я… согласна.

Он замер. Его глаза расширились — не от удивления, а от наслаждения. Он почти не дышал, вглядываясь в её лицо, как будто пытался впитать этот миг в кровь.

— Вот и всё, — выдохнул он. — Вот и умница.

Он протянул к ней руку, почти ласково. И в этот миг Мириэль резко подняла взгляд — и заговорила другим, хриплым, тихим голосом:

— А теперь слушай, Эфирон. Это “да” — не для тебя. Это “да” ради него. Ради Каэля. Ты думаешь, что победил? Нет. Ты просто стал ещё одним, кем я пожертвую ради него.

Он застыл. Медленно отдёрнул руку, и в его лице появилась трещина. Страх? Удивление? Гнев?

— Ты… врёшь.

— Попробуй проверить, — прошептала она. — Сломай меня — и потеряешь всё. Дай мне выжить — и я сожгу тебя изнутри.

Он смотрел на неё долго. Потом, едва заметно усмехнулся.

— Значит, игра началась.

Снаружи башни ночной воздух густел, как дым. Где-то далеко внизу слышались крики и треск металла — Сердечная Пустота жила своей жизнью.

Каэль был всё ближе. И даже не подозревал, в какую паутину уже угодил.

3

Двери лавки распахнулись с такой силой, что воздух в ней дрогнул. На пол посыпалась пыль с верхних полок, над входом звякнул старый медный колокольчик. Варден вздрогнул — не от страха, а от неожиданности. Его руки, обтянутые тонкой морщинистой кожей, сжали край деревянного прилавка.

— Отец, послушай меня! — голос Каэля звучал как выстрел, резкий, тревожный. — Стражники не будут охранять твою лавку вечно. Пройдет неделя — и их снимут. А потом… потом сюда придут убийцы Эфирона. Это из-за меня. Но я всё скоро решу. А тебе нужно уехать. И чем дальше — тем лучше.

Варден, как ни в чём не бывало, пожал плечами и оперся о прилавок.

— Я болен, сынок. Не стоит так за меня волноваться. Я и так скоро уйду в иной мир. Можешь отозвать стражу. Думаю, справлюсь. А если нет… значит, моё время пришло.

— Нет! — выкрикнул Каэль, срываясь на крик. — Ещё не пришло! Как ты можешь такое говорить? Ты же… ты же цел и здоров…

Старик лишь вздохнул, тихо, едва слышно. Затем неторопливо, с какой-то печальной решимостью снял с себя тёмную робу, развёл полы рубахи и обнажил спину.

Каэль замер.

На коже проступали бугры и чёрные пятна, будто сама смерть поселилась под кожей. Некоторые участки сгнили до мясистого слоя, были покрыты чешуйчатыми наростами. Это было похоже на проклятие, не на болезнь.

— Это… — выдавил он, чувствуя, как что-то подступает к горлу.

— Это “Гниль Тихой Плоти”, — спокойно сказал Варден. — Ты, наверное, слышал. Она пришла ко мне год назад. Эта дрянь пожирает тело изнутри. Больно, но не быстро. Живут с ней… год, иногда чуть больше. А спасения нет. Ни зелья, ни чудо, ни вера. Только время.

— И ты мне не рассказал?! — Каэль отшатнулся, будто рана на спине старика обожгла и его самого. — Ты… ты молчал об этом всё это время?

Варден опустился на стул, словно с него ушли последние силы.

— Ты слишком вспыльчивый, сынок. Если бы я рассказал тебе об этом год назад — ты бы обошёл весь материк в поисках лекарства, зелья, артефакта… — Он покачал головой. — А я знаю: от этой заразы не убежать. Я хотел, чтобы ты жил, а не бегал за призраками надежды. Я хотел уберечь тебя от лишней боли.

Каэль тяжело опустился на колени. Слёзы, сдерживаемые с детства, тонкой трещиной прорезали лицо. Он прикрыл их ладонью, но голос выдал всё.

— Но ты ведь никогда не сдавался… Никогда! Всегда стоял до конца, бился до конца… Почему ты сейчас просто отдаёшь свою жизнь, как будто она ничего не значит?!

Старик вздохнул и посмотрел на него с необыкновенным теплом.

— Ты, видно, подзабыл, сынок… Я был твоим учителем, а ты — бойцом. Это ты не сдавался. Это у тебя в крови. А я… я всего лишь старик. Счастливый старик, потому что вижу перед собой сильного мужчину. Своего сына. И если это моя последняя зима — пусть. Я прожил её, видя, как ты становишься тем, кем должен быть.

Каэль сжал кулаки.

— Прошу… Сделай, как я прошу. Или хотя бы… хотя бы не отзывай стражу. Пусть они будут рядом. Не для тебя. Для меня. Мне нужно знать, что ты в безопасности. Покажи себе и мне, что ты ещё не слаб. Что ты всё ещё тот, кто когда-то вытащил меня из темноты.

Варден долго смотрел на него, молча. Лицо было спокойным, но в глазах, как в старом озере, колыхалась боль.

— Ладно. Стражу оставим. Пусть стоят. Но уезжать я не буду. Здесь моя лавка, здесь я жил… и здесь я уйду, когда придёт время.

Каэль встал. Провёл рукой по лицу. Кивнул.

— Договорились, отец. Тогда не высовывайся. Будь осторожен.

— Мне осторожность уже не нужна, сынок, — улыбнулся Варден. — Ты — вот кому нужна она.

Каэль ничего не ответил. Молча надел капюшон, застегнул ремни снаряжения, последний раз взглянул на отца — и вышел за дверь.

Тени скользнули ему вслед.

А лавка вновь затихла. Только пыль в солнечных лучах медленно оседала на пол, будто время решило задержаться ещё на миг.

Варден медленно опустился в кресло. Оно мягко скрипнуло под его весом, принимая его усталое тело, словно старый друг. За окном шелестел ветер, качая вывеску лавки. Свет лампы отбрасывал на пол тени, похожие на расплывающиеся силуэты призраков.

Старик закрыл глаза. Мысли медленно утекали прочь, унося его назад — в солнечные дни, когда в доме ещё звучал смех, а воздух был полон запаха дерева, золы и алхимических трав.

— Каэль, мальчик мой, держи свой гнев в узде, — звучит в памяти его собственный голос. — А то ты мне все мишени сожжёшь. Смотри, три штуки всего и осталось.

На дворе жаркий полдень. На заднем дворе лавки, в окружении деревянных заборов, стоит юный Каэль — босоногий, в испачканной рубашке, с глазами, полными огня не только в переносном смысле.

— Пап, я стараюсь… правда! Просто… никак не могу сдержаться, она внутри будто взрывается!

— Тогда сосредоточься. Сперва — дыхание. Потом — метка. Потом — разум. Всегда в этом порядке. Запомни.

Мальчик послушно зажмуривается. Его губы шепчут счёт вдохов, плечи постепенно опускаются. В нём борются две силы — детская неуклюжесть и зачатки великой мощи. В какой-то миг — он находит равновесие.

Вдох. Выдох. Поток. И вспышка.

Его глаза загораются огненным светом, словно в них отражается пылающее солнце. Кожа на руках начинает светиться, по ладоням пробегают языки пламени, но не дикие, не безумные — они послушны, как хищник, прирученный усилием воли.

— У меня получилось! Пап, ты видишь?! Я сделал это!

— Ещё как вижу, — смеётся Варден, сложив руки на груди. — Ещё пару лет тренировок, и ты сможешь управлять каждой своей эмоцией, как дирижёр оркестром.

— Правда? — В глазах Каэля блестят и пламя, и надежда.

— Конечно правда. Ты видел себя сегодня? Это уже не мальчик, а настоящий Метконосец.

Каэль радостно бросается к нему и с разбега обнимает. Его жаркие руки обвивают отца, а пепельные искры, что ещё секунду назад плясали на коже, угасают, оставляя только тепло.

— Спасибо тебе, пап… Я люблю тебя!

— И я тебя, сынок. Всегда любил. Всегда буду.

Варден открыл глаза. Комната вновь вернулась к своему безмолвному вечеру. Ветер утих. Пламя лампы чуть дрогнуло.

Он вздохнул, тяжело, почти неслышно. И прошептал:

— Даже если я уйду… ты всё равно научишься властвовать над пламенем. Не ради памяти обо мне — ради будущего, которое только ты сможешь зажечь.

4

не писать пока что про Вардена и его смерть, не писать пока что как его убил Денвар( он не убил а всё подделал). Позже Варден будет вместе с Вориль, они его исцеляют. Не сразу писать про то как узнает Каэль о том кто убил его отца, потом когда узнает что это был Денвар,писать как он борется с тем чтобы его простить.

Таверна “Косая Луна” дышала утренней усталостью. В воздухе висела смесь пролитого пива, копчёного мяса и дыма от камина. За мутными стеклянными окнами медленно бледнело небо — рассвет пробирался в город. Из-за стойки сонно выглядывал трактирщик, протирая тряпкой деревянный кружок стола. В углу, за самым тяжёлым дубовым столом, сидели Каэль и большой Грима.

На столе стояли две кружки, пустая миска и огрызок чёрствого хлеба. Пламя в камине потрескивало, и тени плясали на лицах собеседников.

— Так что, когда мне ворваться и посносить бошки тем, кто меня предал? — радостно прорычал Грима, грохнув кулаком по столу так, что кружки подпрыгнули. — Жду не дождусь, как размозжу им черепа!

Каэль откинулся на спинку скамьи, прикрыв глаза от запаха дешёвого пива, которое Грима щедро разливал на стол.

— Нужно найти подходящий момент. — Его голос был ровным, но глаза внимательно изучали громилу. — Сейчас светает. Поспешим — нас заметят. А поутру ворюги выходят из своих нор. Они рыщут по улицам, докладывают Эфирону обо всём. Думаю, ты и сам это знаешь.

Грима почесал висок, громко чавкнув зубами крошку хлеба, и опрокинул в себя полкружки пива.

— Ты прав… — протянул он с неожиданной задумчивостью. — Знаешь, может, я и кажусь большим и глупым… но вообще-то хотел быть бардом.

Он прочистил горло, кашлянул и вдруг глухо пробормотал:

— Бывала та дева, так прекрасна и мила… Каждым утром свистела и пела…

Каэль закатил глаза и поморщился.

— Так, хватит. Мои уши уже болят. Кто-кто, а бард — это перебор. Тебе бы гвардейцем в Совет пойти.

Грима нахмурился, и его лицо словно потемнело.

— Я ненавижу этих лицемерных болванов… этих сук поганых… — голос дрогнул. — Моя семья… моя… любимая…

Словно кто-то выдернул опору из-под его массивной фигуры. Огромный громила сжал кулаки, но в глазах блеснули слёзы. Он вдруг стал похож на большого ребёнка, потерявшего всё.

Каэль впервые за вечер увидел не убийцу, не головореза — а мужчину, сломанного потерей. Он тихо наклонился вперёд:

— Эй, здоровяк. Что бы ни случилось — ты справишься. Я знаю.

Он сделал паузу и, опустив взгляд, продолжил уже тише:

— У меня тоже не стало родителей. Я их почти не помню. Только колыбельные… мамины руки… запах её волос. И голос, который до сих пор в голове. Их сожгла война. Я остался один. Но потом… меня приютил человек. Он сделал меня тем, кем я стал.

Грима шумно втянул носом воздух, смахнул слёзы тыльной стороной ладони и снова схватил кружку. Выдул её до дна, громко поставил на стол и глухо выдохнул:

— Знаешь… а ты не такой уж и плохой, как про тебя болтал Эфирон.

Каэль чуть прищурился.

— Что он говорил обо мне?

— Ха, что ты безрассудный и пустой. Но я скажу тебе другое… — Грима наклонился вперёд, и в его голосе зазвучала странная смесь уважения и ярости. — Эфирон знает, что у тебя есть метка. Та самая. Их остались единицы, многие погибли в прошлых войнах.

Он постучал кулаком по столу, отчего трактирщик испуганно выглянул из-за стойки.

— Он хочет разобрать тебя, как куклу, и забрать твою силу себе. У него страшные планы. И на тебя. И на твою подругу.

Каэль сжал кулаки под столом. В пламени камина его глаза отразились, будто сами вспыхнули огнём.

— Потуши свой напалм, дружище, а то всю таверну спалишь! — Грима громко рассмеялся, опрокидывая остатки пива себе в глотку.

Каэль выдохнул сквозь зубы и погасил огонь на руках, огненные искры разлетелись и погасли, оставив лёгкий запах палёной древесины. Он умел держать огонь под контролем, но в глубине души не всегда хотел его останавливать.

— Значит, теперь я твой друг? — приподнял бровь Каэль, откидываясь на скамью.

— Да, первый, — ухмыльнулся Грима, — и, пожалуй, единственный.

— Хм… радует. — Каэль встал, накинув капюшон. — Ну что, кажется, уже светает. Самое время идти крушить черепа.

Грима с грохотом поднялся из-за стола, так что скамья едва не опрокинулась, и громко хлопнул кулаками друг о друга.

— Ха-ха! Наконец-то! — его глаза сверкнули диким азартом. — Рубель и Зубель, сучьи дети… сегодня вы поплатитесь за предательство!

Таверна вновь погрузилась в тишину. Лишь трактирщик, весь этот час наблюдавший за странной парочкой из-за стойки, проводил их взглядом, словно видел двух призраков, идущих на войну.

Напарники натянули плащи и вышли на улицу.

Утренний город встретил их туманом и пустыми улочками. Каменные мостовые были влажными после ночной росы, в лужах отражался бледный свет рассвета. Где-то на площади лениво переговаривались стражники, а с крыш капала вода.

Каэль вдохнул прохладный воздух и почувствовал, как в груди медленно загорается привычное чувство — смесь опасности, азарта и предвкушения мести. Грима шёл рядом, тяжело ступая, и казался живым тараном, готовым проломить любую преграду.

— Вперёд, к логову Тени, — сказал Каэль тихо.

Пройдя пару кварталов среднего Сентира, Каэль и Грима свернули в более тёмный и пустынный район. Здесь не было торговцев и городских стражников, лишь редкие фонари, окутанные туманом, и гул далёких голосов.
Впереди из склона горы поднималась огромная башня, словно вырубленная из самой скалы. У её подножия виднелись каналы и тёмные пещеры, где журчала вода и пряталась грязь — местные называли это место Невидимым Очагом.

Сюда редко решались сунуться обычные жители. В этих тоннелях ночевали мелкие воры, контрабандисты и бандиты. Но попасть внутрь, к самому сердцу гильдии, без членства было почти невозможно. Слухи ходили, что чужаков либо убивали на месте, либо пропускали через пытки.

Каэль остановился, разглядывая башню и каналы.
— Я… хотел бы дождаться Денвара. — В его голосе послышалась тревога. — Уверен, он придёт…

Здоровяк покосился на него сверху вниз. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на сочувствие, но быстро сменилось разочарованием.
— Думаю, он не придёт. — Голос Гримы стал неожиданно твёрдым. — И я знаю, о чём говорю.

Сердце Каэля болезненно сжалось. Слова громилы прозвучали как приговор.

— Ладно, — выдавил он сквозь зубы. — Меньше разговоров — больше крушения черепков.

Они дошли до массивной двери из старого чёрного дерева, окованной железом. Каэлю она напомнила шахтные ворота, что он видел когда-то давно, в своей прошлой жизни. Он протянул руку и трижды постучал.

Тук-тук-тук.

Спустя пару секунд в двери с глухим скрипом открылось небольшое квадратное окошко с решёткой. Изнутри дохнуло смесью перегара, тухлой воды и копчёного мяса.

— Кто ить к нам пожаловал… ик?! — раздалось раздражённое бурчание. — Мы кого попало не впускаем! Проваливайте, бродяги, пока я на вас пса не спустил!

Каэль хотел что-то ответить, но Грима наклонился к окошку первым. Его огромная голова и широкие плечи заслонили весь свет. Он посмотрел на старого пьяного охранника взглядом, от которого леденеет кровь. Это был взгляд человека, который видел смерть — и готов был её раздавать.

В таверне этот взгляд казался шуткой. Здесь, у ворот Невидимого Очага, он был предвестником бури.

Железное окошко со скрипом захлопнулось. Внутри послышался лязг засовов, приглушённые ругательства и лай какой-то злой собаки.

Через минуту дверь приоткрылась, и из щели вылился вонючий воздух канав и перегара. На пороге показался пьяный охранник — долговязый, с красными глазами и немытыми волосами, в старом кожаном доспехе. В одной руке он держал фонарь, в другой — короткое копьё, которое дрожало вместе с его пальцами.

— Ну… и кто вы такие, чтоб к нам ломиться с утра пораньше, а? — пробубнил он, щурясь.

Грима вышел вперёд, и фонарь осветил его лицо. На миг в глазах охранника промелькнул страх — взгляд громилы был холодным, как сталь.

— Мы — твоя проблема. — Его голос был низким и глухим, как раскат грома. — А теперь отойди.

Охранник инстинктивно сделал шаг назад, споткнулся о собственные ноги, но пытался сохранить видимость наглости.

— Э-э… я вас всё равно должен проверить… — голос его дрожал. — Тут так просто не войдёшь, у нас правила…

Каэль вышел из тени следом за Гримой. Капюшон скрывал его лицо, но глаза вспыхнули зелёным светом — отразилось пламя фонаря.

— Правила меняются сегодня. — Его голос был тихим, но в нём чувствовалось напряжение, как в струне перед выстрелом.

Пьяный охранник сглотнул и наконец отступил, распахнув дверь шире.
— Ладно, ладно… только тихо… а то разбудите всех…

За дверью тянулся тёмный коридор, пахнущий сыростью, дымом и мочой. Где-то в глубине скрипела цепь, слышался глухой смех и капли воды, падающие с потолка. По стенам шли старые факелы, едва освещающие путь.

Каэль и Грима шагнули внутрь. Дверь за ними с глухим звуком закрылась, отрезая их от рассветного города.

— Давно я тут не был. — Каэль провёл рукой по влажной стене, оставив след в пыли и плесени. — И ничего не меняется… Бродяги, вонь мочи и перегара, грязь и полное беззаконие.

В темноте коридора доносились стоны спящих бандитов, скрип крыс по камням и далёкий звон бутылок.

— Главное, что весь сброд собирается здесь, — хмыкнул Грима, тяжело ступая рядом. — И не засоряет наш прекрасный город. А меня больше напрягает, что меня узнают. Я тут, знаешь ли, легенда.

Каэль скользнул на него взглядом.
— Я знаю, кто ты. Именно поэтому пошёл в самую гремучую темницу, чтобы вытащить тебя. Но теперь — не отвлекаемся.

Он понизил голос, хотя вокруг и так царила мёртвая тишина.
— По плану ты врываешься через главный вход и устраиваешь хаос. Ради шоу… заглянем к подрывнику. Нам нужен дым, огонь, паника.

— Ха! Хоть я и люблю крошить черепа, но бомбы… тоже звучат неплохо! — глаза громилы заблестели.

За очередным поворотом коридора загорелся тусклый свет. Дверь лавки подрывника была вся заляпана копотью, на ней висела табличка «Стукни трижды, если живой».

Внутри пахло серой, гарью и старым маслом. За стойкой копошился щуплый старик с обожжёнными бровями.
— Приветствую вас, путники, в моём скромном заведении! — он закашлялся дымом. — Какие бомбочки желаете? Или, может, что-то особенное? У меня есть дымовая бомба, что накроет весь квартал, будто город в тумане!

Каэль шагнул вперёд.
— Нам нужно устроить пожар и панику. Видишь этого громилу? Под его лапы — всё, что рванёт и отвлечёт.

Старик прищурился, и его лицо озарила улыбка.
— О-о, да это же сам Большой Грима! Легенда Очагa! Я ваш фанат! Для вас скидка.

Грима расплылся в довольной улыбке, похлопав старика по плечу так, что тот чуть не рухнул.

Через пару минут всё было готово: мешок с дымовыми шарами, связка маленьких взрывпакетов и пара бомб, что могли разнести деревянные перекрытия.

— Ну что, пришло время веселиться, — рыкнул Грима, закидывая мешок на плечо.

Главные ворота гильдии возвышались перед ними, как пасть чудовища. Старое дерево, скреплённое ржавым железом, пахло сыростью и кровью.

— На счёт три, — сказал Каэль. — Раз… два… три!

Удар ногой Гримы прогремел как гром. Дверь слетела с петель, и внутрь посыпались бомбы. Мгновение — и по подземелью разнёсся оглушительный хлопок, завыла сирена, поднялись крики и вопли.

Каэль не стал медлить. Пока Грима превращал коридоры в хаос, он скользнул в боковой проход, который помнил ещё с юности. Узкий туннель вёл прямо к складам, а оттуда — к башне Эфирона.

Тьма глотала шаги, стены пахли плесенью и старой кровью. Вдалеке грохотал Грима — треск дерева, лязг железа, истошные вопли.

Каэль шагнул на склад и замер. Здесь было странно тихо. Слишком тихо.

— Пусто… — прошептал он себе под нос.

Каэль сделал ещё шаг, и в этот момент воздух за спиной разрезал тонкий свист. Он едва успел обернуться — и что-то тяжёлое со всего размаху врезалось в голову.

В глазах вспыхнули искры, будто раскалённые угли, и мир рванулся в сторону. Каменный пол ударил в лицо, холод впился в кожу. Сознание дрогнуло, как пламя на ветру.

В ушах бился гул, с каждой секундой становясь тише. Сквозь пелену он разглядел тёмный силуэт над собой — высокий, неподвижный, с блеском клинка в руках. Лезвие поймало отблеск факела и сверкнуло, словно насмешка.

И тьма сомкнулась.

5

Каэль очнулся в холодной каменной комнате. Голова раскалывалась, мир перед глазами плыл, словно отражение в мутной воде. Сырые стены, чадящие факелы, тёмный пол, испачканный кровью и пятнами вина. Тяжёлые цепи впились в запястья и лодыжки, оставляя глубокие борозды. Тело болело так, будто его переехала телега, гружённая булыжниками. Изо рта текла кровь, и каждый вдох отдавался во рту металлическим вкусом железа.

Тишину прорезал насмешливый, мягко-злобный голос:

— И не подумал бы, что такой умный парень, как ты, сам придёт в мою ловушку.
В полумраке выступила невысокая фигура — всего чуть выше груди Каэля, если бы тот стоял. Но низкий рост Эфирона никак не делал его смешным. Напротив — в нём было что-то тревожащее: хищное спокойствие, холодное достоинство маленького тирана, уверенного в абсолютной власти. Он был одет в расшитый халат глубокого синего цвета, а в одной руке держал кубок, из которого струилась алая влага — то ли вино, то ли кровь. Его белые волосы блестели в свете факелов, а глаза сверкали пронзительным, безжалостным весельем. За его спиной стояла Мириэль — с заплаканными глазами, будто тень самой себя.

— Видно, метконосцы не славятся умом, — сказал Эфирон, разглядывая пленника с ленивым интересом. — В тебе одна лишь самоуверенность. И вот она — привела тебя ко мне.

Каэль поднял взгляд сквозь пелену боли.

— Ублюдок… — только это он смог выдавить, чувствуя, как разбитое лицо пульсирует с каждой секундой.

Эфирон усмехнулся и, не спеша, подлил вина в кубок до краев. 

— Ха! Даже с разбитой мордой ты умудряешься оскорблять. Всё-таки забавный.

Он сделал глоток, затем медленно подошёл ближе. Его шаги были коротки, но каждый звучал отчётливо, уверенно, как удары часового механизма. Эфирон поднялся на цыпочки, глядя Каэлю прямо в глаза — снизу вверх, — но в его взгляде было столько презрения, что даже гигант бы ощутил себя ничтожным.

— Думаю, ты уже догадался, как я узнал о твоём маленьком плане, — произнёс он, с тягучим наслаждением смакуя каждое слово.

Он щёлкнул пальцами. Из тени выступил Денвар. Бледный, с пустыми глазами, будто душу из него высосали.

— Вот он, мой любимый шпион. Братик твоей дорогой девушки. Ну же, скажи хоть слово своему другу… или он тебе уже не друг?

Денвар отвёл взгляд, губы дрогнули, но слова так и не сорвались.
— Я так и думал, — ухмыльнулся Эфирон.

Денвар отвёл взгляд, губы дрогнули, но звука не последовало.

— Я так и думал, — лениво выдохнул Эфирон и наклонился к Каэлю, почти касаясь его щекой. — Ах да… чуть не забыл. Хотел напомнить тебе, что я взял в жёны Мириэль. И, знаешь, у нас была… брачная ночь.

Он облизнул губы.
— Она была довольна, поверь мне. Очень довольна.

Где-то сзади Мириэль сдавленно всхлипнула, но охранник прижал её к стене.

Каэль дёрнулся, глаза вспыхнули бешенством. Цепи впились в кожу, брызнула кровь.

— Заткнись… гнида… я тебя…

— Неа, не выйдет, мой милый, — хмыкнул Эфирон. — Я не дурак. Эти цепи выкованы из восточного металла, из руд Грондов. Метконосцы с ним беспомощны, как котята.

Он поднял кубок и притворно предложил:
— Будешь вино? Хотя, неважно. Конечно будешь.

Эфирон резко схватил Каэля за волосы и залил в рот вино, смешанное с кровью. Тот задыхался, кашлял, захлёбывался, а Эфирон, низкий и изящный, выглядел в этот миг особенно мерзко — как ребёнок, мучающий пойманную птицу.

— Вот и молодец. А теперь слушай внимательно.
Он выпрямился, раскинув руки. В тени он казался больше, чем был — маленький человек с грандиозной тенью, нарисованной пламенем факелов.

— Ты будешь разобран на кусочки. Моя игрушка. Мне нужна твоя сила. С моей головой и твоей меткой я стану повелителем всего континента! Никто не остановит меня. Я стану богом Эмории!

Каэль криво улыбнулся. По подбородку скатилась струйка крови.

— Ты говоришь о власти над континентом… — хрипло выдохнул он. — А у тебя даже над самим собой её нет.

Эфирон замер. На миг в его глазах мелькнул огонь ярости, но тут же угас, сменившись хохотом — громким, резким, болезненно высоким.

— Ха-ха-ха! А твоя любимая девушка бы поспорила!

Мириэль сорвалась с места, замахнулась, но двое громил перехватили её, впечатав обратно в стену.

Эфирон, едва заметно усмехнувшись, щёлкнул пальцами:

— Принесите голову Гримы!

Дверь заскрипела. Двое воинов внесли пику с окровавленной головой. Глаза Гримы остались открыты — мёртвый взгляд застыл в вечном недоумении.

Каэль почувствовал, как мир вокруг рушится. В груди всё сжалось, будто сердце пытается вырваться наружу. В горле стоял ком ярости и отчаяния.

Эфирон присел рядом — крошечный силуэт среди теней, глаза горят торжеством.

— Смотри, мой маленький герой. Вот так умирают твои друзья.

Он встал и отдал короткий приказ:
— Уведите в подземелье. И подлечите. Хочу, чтобы дожил до завтра. Обязательно.

Последнее, что успел увидеть Каэль, прежде чем тьма накрыла его, — пустые глаза Гримы и блеск злобного триумфа в лице маленького человека, возомнившего себя богом.

Ему снился сон — тяжёлый, удушающий, пропитанный запахом гари и звоном металла. Предзнаменование ужаса и боли, пожара и крови. Над Эмберхольдом вставала буря, несущая разрушение. Из глубин тьмы, будто из самой преисподней, пробудилось невиданное зло — то самое, что, как он смутно чувствовал, обрело силу после смерти его родителей. Оно шло на город, как лавина, сметая всё на пути.

В ушах Каэля звучали крики и стоны — одни полные ужаса, другие, наоборот, фанатичные, до жути рвущие душу:
— За Артемуса! За Палача!

Вдруг он осознал, что находится в чужом теле — одном из Хранителей Спокойствия. Его ноги сами несли его по узким улицам к штаб-квартире, сердце колотилось, словно собираясь вырваться наружу. Нужно было укрыться. Нужно было…

Но затем холодный блеск клинка мелькнул у самого живота. Удар. Вспышка боли, ослепляющая, как молния. Он рухнул на землю, а мир окрасился багрянцем. Сон оборвался.

— Боже! Ай… чёрт, как же больно… — Каэль распахнул глаза. Всё тело горело и ныло, словно его били весь день. — Присниться же такое…

— Молчать, заключённый! — прорычал стражник из-за решётки.

— Да мне плевать, — мрачно бросил Каэль, криво усмехнувшись. — Меня и так завтра расчленят… или что там он задумал со мной сделать.

— Я не знать, что с тобой будет делать наш глава, — отрезал тот, глухо звякнув ключами.

— Ну да, что может знать тупой стражник… — язвительно обронил Каэль. И почти сразу понял, что сказал лишнее.

Решётка с лязгом отворилась, и в камеру вошёл бандито подобный стражник с тенью звериной ухмылки.

— Сейчас я покажу, насколько я тупой.

Размах. Удар. Ещё один. Металл наручников холодил запястья, а вкус крови наполнил рот. Каэль мотнул головой, отбрасывая мутную пелену, и вдруг поймал очередной кулак между сжатыми в сталь руками.

Хруст — чужая кость не выдержала. Резким движением он дёрнул стражника к себе, врезав коленом в его лицо. Тот рухнул на каменный пол, потеряв сознание. Ключи с тихим звоном соскользнули с пояса, и Каэль, не теряя ни секунды, освободил руки.

Он успел сделать всего два шага к выходу, когда в проёме камеры показалась знакомая фигура. Денвар.

Минуту они просто стояли, уставившись друг другу в глаза. Время будто остановилось, и для Каэля эта минута стала самой длинной и самой мучительной в его жизни. В ней было слишком много — предательство, воспоминания о дружбе, кровь, боль и надежда.

— Я… вообще-то пришёл тебя вызволить, — наконец произнёс Денвар.
Его голос дрогнул, будто он сам не верил в свои слова. В тишине подземелья они прозвучали особенно чуждо.

Каэль усмехнулся — горько, обрывисто, через хрип и кровь.

— Ха… — он закашлялся, и с губ сорвалась алая пена. — А ты, видимо, всё ещё не понимаешь… в чём виноват. Ай… — он скривился от боли, чувствуя, как что-то хрустит внутри. С рваных ран по бокам сочилась густая тёплая кровь, пропитывая рубаху и стекая к полу. — Поздновато спохватился, Ден. У меня, наверное, все рёбра переломаны. Не слишком-то ты торопился на помощь… друг.

Денвар опустил глаза. Лицо его потускнело, будто в нём выжгли последние искры жизни.

— Мне жаль за Гримму… — он говорил глухо, будто каждое слово тянуло вниз. — Но вы сами виноваты. Ты же знал, насколько силён Эфирон. Он всегда на шаг впереди… всегда готов ко всему. Прости. Я понимаю, насколько тебе тяжело, но… прошу тебя — прости.

В глазах Каэля вспыхнула боль, резкая, как нож, перемешанная с яростью.

— После всего, что ты сделал? После всей этой лжи… и притворства? — он сплюнул на каменный пол, оставив на серой плитке тёмное кровавое пятно. — Нет, Ден. Не сейчас. Пока ты работаешь на этого ублюдка, прощения от меня не жди.

Он поднял руку, будто отталкивая его прочь. Голос стал резким, почти криком:

— И не смей прикрываться Мириэль! Она уже натворила слишком много. Как бы ты её ни любил — справится сама.

Тишина снова сгустилась. Только дыхание Каэля сбивалось, срывалось, и кровь капала на камень.

— А потом… — он говорил уже тише, почти шёпотом, но твёрдо. — Потом, когда я придумаю план… мы её спасём. Но точно не сегодня. Сейчас — прикрой меня. Мне нужно хотя бы затянуть эту дыру, иначе до выхода я не дойду.

— Я… понял, — глухо ответил Денвар и шагнул в проём коридора, заслоняя друга.

Каэль глубоко вдохнул. Радость. Самая светлая из эмоций — и самая недосягаемая в сырой, гнилой темнице. Он закрыл глаза. И изо всех сил вытянул из памяти то, что ещё могло согреть: рассвет над Сэнтиром, золотые крыши в первых лучах, детский смех… голос Варденa, полный поддержки. И — её улыбку. Ту самую. Из прошлого.

Сначала внутри что-то дрогнуло. Затем ладони вспыхнули золотым сиянием — тёплым, как первый солнечный луч после бесконечной ночи. Свет стекал по его коже, обвивал его, проникал в рваную плоть. Тело содрогалось от боли: сломанные рёбра с мучительным треском становились на место, кровоточащие края сомкнулись.

Каэль едва сдерживал крик, стискивая зубы до хруста. Казалось, каждое мгновение приближало обморок, но он не прекращал.

Когда свечение угасло, он рухнул на колени. Лоб покрылся потом, дыхание было тяжёлым, рваным, как после долгого боя.
— Я… слишком устал, Ден, — выдавил он, едва удерживаясь на руках. — Без тебя я отсюда не выберусь.

Денвар посмотрел на него. В его усталых глазах мелькнула странная, мрачная решимость.
— Мёртвым ты меня не простишь, — сказал он хрипло. — А вот живым… может быть. Я знаю потайной ход. Их здесь много, но один — самый надёжный. Мы никого не встретим.

Он на миг замолчал, будто не решаясь, и добавил почти шёпотом:
— Я уйду от Эфирона. Но… если он убьёт её за это?

Каэль поднял голову. Взгляд его был холодным, как камень.
— Ты глуп. Он не тронет её. Слишком уж она ему нравится. Это наша единственная карта.

— Я поверю тебе, — тихо ответил Денвар. Он обернулся к темноте коридора, будто к бездне. — А теперь — пошли.