§ ПРОЛОГ §: Ястреб в клетке

Воздух в тот апрельский вечер 1996 года в чеченском поле под Гехи-Чу был не просто чист и прохладен. 

Он был промыт до хрустальности прошедшим на рассвете дождем и теперь, в предзакатный час, пах сырой, оттаявшей землей, молодой травой и далеким, едва уловимым дымком – может, от печки в дальнем селе, а может, от не до конца остывшей войны. Джохар Мусаевич Дудаев, бывший генерал-майор советских Военно-воздушных сил, а ныне президент непризнанной, но исконно чеченской землей, которую он строил на протяжение долгих лет. Этот воздух, этот простор напоминали ему небо – его родную, отнятую стихию. Он стоял посреди голого поля, одинокая, поджарая фигура в замызганной парке и чёрной папахе, подставив исхудавшее, с острыми скулами лицо ветру, дующему с гор. Ветер был ему собеседником. Он говорил о свободе.

В руке он сжимал спутниковый телефон “Иридиум” – свою единственную, зыбкую нить с внешним миром, с “большой землей”, с теми, кто еще решал что-то или делал вид, что решает. Технологический амулет против полного исчезновения. 

На другом конце провода, в московском кабинете, пахнущем дорогим деревом и сигарным дымом, был Константин Николаевич Боровой, депутат Госдумы, предприниматель, фигура из другого измерения – измерения политических игр, банкетов и теледебатов.

Разговор, начавшийся с суховатых формальностей, быстро накалялся. Голос Дудаева, привыкший отдавать команды на летном поле и в бункере, звучал хрипловато – виной тому были бессонные ночи и простуда, подхваченная в сырых горных схронах.

“Константин Николаевич, вы там, в своих кремлевских кабинетах, должны, наконец, понять одну простую, как выстрел, вещь, – говорил он, и его чеченский акцент, обычно почти незаметный, прорывался теперь в жестких согласных. – Мы не бандиты, не “басаевцы” для всех подряд. Мы – нация. Къом. Мы встали с колен. И мы будем драться за свою волю до последнего патрона, до последнего вздоха, иншаллах. Вы сожгли нам Грозный. Вы думали, мы сломаемся? Нет. Мы теперь как волки – чем больше ранят, тем злее становимся”.

Он прищурился, глядя на багровую полосу заката над зубчатым гребнем гор. Позади была кошмарная, ледяная зима. Грозный, его город, город его юности и его президентства, лежал в руинах после федерального штурма, похожий на раскопанную могилу цивилизации. Улицы, где он когда-то гулял с женой Аллой, были перепаханы снарядами. Остатки его армии – некогда грозной, а теперь жалкой толпы оборванных, но яростных бойцов были рассеяны по ущельям, как песок, брошенный ветром. А сам он, Верховный Главнокомандующий без армии, Президент без столицы, как призрак, как легендарный абрек Зелимхан, метался по базам и схронам, полагаясь только на верность отдельных тайпов и зыбкую радиосвязь. Но в его тоне, в каждом слове, сквозь усталость, прорывался не слом, а холодный, стальной вызов. Вызов всей мощи империи.

Боровой на том конце провода что-то говорил о “политической ситуации в Москве”, о “разных группах влияния”, о том, что”Борис Николаевич искренне хочет прекратить кровопролитие”.

“Хочет? – с горькой усмешкой перебил его Дудаев. – Или ему просто мешают? Его собственные генералы, которые мечтают повесить на грудь еще одну звездочку за “усмирение мятежного региона”? Он готов к реальному диалогу? Не к тому, где нам диктуют условия капитуляции, а к тому, где за одним столом садятся равные? Скажите ему, Константин Николаевич… Скажите Ельцину: Чеченцы не сдадутся. Мы будем драться в горах, мы будем драться в ущельях. Каждый камень здесь станет крепостью. Каждый мальчик с “Калашниковым” – солдатом. Вы устанете от нашей свободы раньше, чем мы устанем ее защищать”.

Он не видел, как далеко на горизонте, в темнеющей лазури неба, появились две крошечные, почти неразличимые точки. Они быстро росли, превращаясь в угрожающие, приземистые силуэты. Это были два штурмовика Су-25, “Грачи”, ведомые точными, сухими командами с борта самолета дальнего радиолокационного обнаружения А-50, кружившего далеко над нейтральной территорией. Их задача была сформулирована в сухом канцелярите военных: “Обнаружить и поразить источник стабильного радиоизлучения в квадрате 74-Б”. Пилот ведущей машины, майор с бесстрастным, выхолощенным войной лицом за кислородной маской

Внизу, в наступающих сумерках, одинокая фигура с телефоном у уха была прекрасной мишенью. Пилот положил руку на рычаг управления. Его голос был спокоен, как у бухгалтера, выводящего итоговую сумму: “Цель обнаружена. Захват. Пуск.”Ракета класса “воздух-поверхность”, сорвавшись с направляющей, с шипящим, нарастающим свистом прочертила в прохладном вечернем воздухе огненную черту. Судьба, Аллах, случайность – назовите как хотите. Техника дала осечку на метр, на два. Стальная смерть угодила не в саму фигуру, а в стоявшую неподалеку, под кроной старого дуба, белую “Ниву” – машину связистов. Но смерть, особенно такая, не разбирается в метрах.

Мир для Джохара Дудаева взорвался в ослепительно-белую, оглушающую вспышку. Мощная, раскаленная взрывная волна подхватила его, как урагану и швырнула на землю с чудовищной силой. Он не почувствовал боли. Только страшный, вселенский удар, лишивший его всех чувств сразу. Осколок, размером с детский кулак, прошил воздух и вошел в основание черепа, сделав свое дело быстро и профессионально. Через несколько минут, не приходя в сознание, не издав ни звука, первый президент Чеченской Республики Ичкерия был мертв. Его жизнь – головокружительный взлет от деревенского паренька из Ялхорой до генерала стратегической авиации СССР, и затем яростный, отчаянный бросок к независимости своего же народа, полная парадоксов и неистового движения – оборвалась в внезапной, абсолютной тишине опустевшего поля. Тишине, которую нарушал только треск горящей “Нивы” и далекий, удаляющийся гул авиадвигателей.

•••

Весть разнеслась по Чечне не как новость, а как сакьа, несущая в себе одновременно горечь гибели и славу мученичества. Она летела быстрее любого радио, передаваемая шепотом на базарах, в мечетях, в домах, где окна были завешаны черными тряпками.

— Джохар ямар ву

— Аллах ца велла! Цул совцакъ хилла! Цунах Къоман Турпал хилла!

Эти мысли, как низовой пожар в сухой горной степи, мгновенно охватили все чеченские села и ущелья. Его убили не в честном бою, не в открытом сражении. Его выследили как зверя, с воздуха, с безопасной высоты, с помощью высоких технологий. Это было не военное поражение, а коварное убийство,  в самом гнусном его проявлении.

Его тело, доставленное в село, омыли и завернули в саван по обычаю. На похороны в родной Ялхорой, несмотря на опасность, пришли тысячи. Женщины рыдали, выкрикивая страшные, завораживающие йирси. Старики молча стояли, сжав кулаки, их лица были как высеченные из камня. Молодые бойцы, джигиты, клялись над могилой отомстить, положив руку на Коран и ствол автомата.

Технически безупречная спецоперация федералов обернулась для Кремля стратегической катастрофой. Она выжгла из сердец многих чеченцев последние ростки сомнения, усталости, желания какого-нибудь компромиссного мира. Она дала измотанному, разобщенному войной, клановыми распрями и бедностью народу сакральную, объединяющую цель 

— МЕСТЬ. Оьршас! – это слово теперь звучало не как название соседей, а как имя абсолютного врага. Любые разговоры о мире в рамках России, о “широкой автономии” теперь для его соратников звучали не просто наивно, а как кощунство, – предательство памяти шахида. Семя нового, еще более ожесточенного и беспощадного противостояния было посеяно в ту апрельскую ночь. И оно уже давало первые, ядовитые ростки.

Столько лет, вместе мы

Чрез боль и смерть, к свободе шли

Еще чуть-чуть и близок свет

И тебя вдруг с нами нет

Столько долгих трудных лет

Чечня, твои рыдают горы

Джохар, народ тобой ведомый

В молитве обращает взоры

Аллах, его верни

•••

Формально власть, согласно Конституции ЧРИ, перешла к вице-президенту, поэту Зелимхану Яндарбиеву. Человеку идейному, фанатично преданному идее независимости, автору пламенных стихов и радикальных заявлений. Но он был слабым администратором, “кхелан стаг”, а не поля боя или политических интриг.

Реальная же сила теперь была усийлахь вежарий – уважаемых военных командиров, полевых командиров. И здесь, в дыму партизанской войны, в зловещем свете пожаров, взошла новая звезда – Шамиль Басаев, по прозвищу “Волк”. 

Он был полной противоположностью кадровому офицеру, летчику Дудаеву. Горский самоучка, гений асимметричной войны, виртуоз дерзких налетов и психологического удара. Пока штабисты в полуразрушенных особняках Грозного строили планы обороны и вели тягучие переговоры, он понял главную, не военную, а духовную слабость федералов: их глубинную усталость от этой грязной, непонятной войны, их растянутые коммуникации и, самое главное, политическую нерешительность и разброд в самой Москве.

— Хьан къовсаме хьо аьтту бац, – говорил он своему ближайшему соратнику, арабу Хаттабу, сидя у костра в горном лагере. 

— Москва сломана. У них нет воли. Они как большой медведь, которого заели пчелы. Он мечется, ломает ульи, но от этого только злее становятся пчелы. Надо жалить в самое сердце. Чтобы он захрипел.

Его апофеозом, венцом этой стратегии, стала операция “Джихад” в августе 1996-го. 

Пока в Кремле срочно перешивали парадные мундиры для второй инаугурации Ельцина, несколько сотен его бойцов, просочившись сквозь дыры в блокаде, словно духи гор, материализовались в самом сердце Грозного, который федералы считали уже почти зачищенным. Три дня яростных, хаотичных уличных боев вернули город в ад 1994-го. Федеральные блокпосты, еще вчера уверенные в своем контроле, оказались в осаде. Войска, дислоцированные в городе, были разорваны на изолированные очаги сопротивления.

Мир облетели кадры, ставшие символом унижения и абсурда этой войны: генерал-лейтенант Константин Пуликовский, багровый от ярости и бессилия, в эфире федерального телевидения грозивший стереть Грозный с лица земли ракетными ударами, если боевики не сложат оружие. И как приговор – невозмутимый Шамиль.

Хасавюртовские соглашения, подписанные в конце августа секретарем Совбеза России Александром Лебедем, де-факто означали победу Ичкерии. Вывод федеральных войск, отсрочка решения о статусе на пять лет – для чеченцев, для полевых командиров, это читалось не иначе как признание независимости. Победа, вырванная ценой невероятного напряжения сил, крови и дерзости.

Басаев вернулся в Грозный не просто командиром, а триумфатором, настоящим къонахом, спасителем нации. Его встречали толпы, его забрасывали цветами, старики благословляли. Его авторитет в тот момент затмевал всех, включая нового, демократически избранного в январе 1997 года президента – Аслана Алиевича Масхадова, бывшего полковника советской армии, начальника штаба дудаевских сил, человека осторожного, дипломатичного, воцура по натуре.

•••

Инаугурация Масхадова в феврале 1997-го в полуразрушенном здании драмтеатра прошла под двойным, тревожным знаком. 

В одном ряду с немногочисленными российскими дипломатами, дававшими призрачную надежду на мир и восстановление, стояли, развалясь, лидеры победивших бандформирований. Их камуфляж был грязнее и боевитее парадных мундиров охраны нового президента. Самой зловещей фигурой в том ряду был араб Хаттаб ибн Ульва, “амир”, “брат” Басаева. Его отряды международных моджахедов, газаватов, были самой дисциплинированной и боеспособной силой в послевоенной Чечне. Их идеология – радикальный салафизм (который в кавказском лексиконе прочно именовался ваххабизмом) – была чужеродной, жесткой и ядовитой для традиционного, мягкого суфизма, исповедуемого большинством чеченцев.

Масхадов оказался в ловушке, из которой не было выхода. С одной стороны – страна в руинах. Не работали заводы, школы, больницы. Не было света, воды, денег. Функционировали только базары, где торговали всем подряд, и стремительно расцветали криминальные “бизнесы”: похищения людей с целью выкупа, контрабанда нефтепродуктов, торговля оружием. С другой – толпа победивших, но абсолютно неуправляемых полевых командиров, каждый из которых был авторитетом в своем районе или даже в своем квартале Грозного. Их власть зиждилась на верности лично им, а не государству.

Масхадов пытался строить государство. Издавал указы, которые никто не выполнял. Вел бесконечные, изматывающие переговоры с Москвой о компенсациях, о статусе. Говорил о восстановлении, о законе. Его тихая, настойчивая поддержка была среди мирных жителей, среди стариков, женщин, тех, кто просто хотел перестать бояться, накормить детей и залатать крышу. Но его власть была призрачной. Шамиль Басаев, назначенный им же на пост премьер-министра (в надежде обуздать), демонстративно игнорировал и его, и правительство. Он редко появлялся в Грозном, предпочитая свою ставку в Ведено. 

Реальная сила была не в креслах министров, а в верных отрядах, в контроле над делом. Раскол углублялся с каждым днем. Светские абреки, выходцы из криминального мира или националистических кругов, вроде эксцентричного Салмана Радуева или жестокого Хункар-Паши Исрапилова, презирали Масхадова за мягкотелость, за попытки договориться с шайтанами, москалями. Но они также люто ненавидели Басаева и особенно Хаттаба за пренебрежение адатами, за растущее влияние шариата и за их религиозный фанатизм, который воспринимался как покушение на саму основу чеченского общества.

— Хьайн хьуна ваьххаб ву, Шамиль? – в сердцах кричал Радуев на одном из скандальных совещаний. 

— Хьан де-нана суннийн буург ду. Хьо массарна а ловзуш ву? 

Басаев в ответ только хмурился и пускал кольца дыма, его глаза, всегда немного грустные, становились холодными, как лед в горном ручье.

•••

Август 1998.

К лету 1998 года Чечня раскололась на три враждебных лагеря: лагерь шаткого государства (Масхадов, его президентская гвардия, часть интеллигенции), лагерь радикального джихада (Басаев, Хаттаб, их газаваты) и лагерь светских националистов и криминальных авторитетов (Радуев, Исрапилов и им подобные). Воздух в республике снова был густым, но пах он теперь не свободой, а порохом, деньгами от выкупов и грядущей нах бахам.

Поводом для взрыва стала правоохранительна» деятельность. 

В селе Гудермес эмиссары Хаттаба, устанавливая шариатские суды, учинили публичную, зверскую казнь нескольких человек, обвиненных в коллаборационизме и аморальном поведении. Зрелище было настолько жестоким, что вызвало ропот даже среди привыкших к крови местных жителей. Масхадов, в последней, отчаянной попытке утвердить монополию государства на закон и суд, приказал своей гвардии, верной лично ему, арестовать главного палача – одного из командиров Хаттаба.

Приказ, к удивлению многих, выполнили. Для Басаева и Хаттаба это был не просто вызов. Это была измена, предательство основ. В своей ставке в горном Ведено, в комнате, увешанной картами и зелеными знаменами с шахадой, они держали военный совет. 

Хаттаб, молчаливый и холодный, как клинок, сидел в углу и методично, с легким шипением точил свой длинный, кривой нож о брусок. Его черные, глубоко посаженные глаза блестели в полумраке.

— Хьан цӀерца, Шамиль, – тихо начал он. — Этот… муртад. Масхадов. Он продался. Он продался русским и их куфру. Его суд – суд тагута. Он охраняет тех, кто предавал шахидов.  

Он провел пальцем по лезвию, проверяя остроту. 

— Надо резать. Резать, пока не поздно. Пока эта зараза не расползлась.

Басаев, куря папиросу за папиросой, смотрел в открытое окно на темнеющие, величественные силуэты гор. Он понимал, что военная сила сейчас на его стороне. 

Верные джигиты, прошедшие через ад Грозного-96, фанатики-смертники, готовые на всё, арабские деньги, текущие неиссякаемым потоком. И главное идея, простая и ясная, как удар кинжала: джихад. Против всех неверных и против тех, кто встает у них на пути. Масхадов стал помехой.

— Ладно, – хмуро, не оборачиваясь, бросил он. — Отправим ему маршот. Ультиматум. Чтобы освободил нашего человека, распустил их мажлис, безбожников и передал власть Совету алимов. Чтобы шариат был один на всю Ичкерию. 

Он сделал глубокую затяжку и медленно выпустил дым. Затем повернулся к молчаливым командирам, сидевшим вокруг. Их лица были суровы. 

— Но… – его голос стал жестким, командным. — Къамаш яьккха. Собирайте отряды. Брать оружие, патроны. Къамаш яьккха… К Джохару.

Последние слова повисли в воздухе. “К Джохару”. Призыв к мщению, к продолжению дела шахида, против которого, восстал предатель Масхадов?

В последних числах августа 1998 года к Грозному снова потянулись колонны “техники” — грузовиков, козликов, джипов с затемненными стеклами. В кузовах сидели бородатые мужчины в камуфляже, с безучастными лицами. Но на этот раз их целью был не русский солдат, не федеральный блокпост. Их целью было собственное, едва родившееся, неокрепшее государство. Их братья, вчерашние соратники по окопам. Гражданская война, та самая нах бахам, которой так боялись все чеченские матери, вышла из тени и застучала кованными сапогами по асфальту улиц Грозного.

Аслан Масхадов стоял у огромного, выбитого и заколоченного фанерой окна своего кабинета в полуразрушенном президентском дворце. Внизу, на улице, тускло горели редкие фонари. Город, который он мечтал поднять из руин, погружался в тревожные сумерки. Он слышал вдали, со стороны Аргуна, хорошо знакомый, зловещий рокот. Машин Басаева, Хаттаба, Радуева. Он закрыл глаза. Перед ним проплыли образы: Джохар, говорящий о свободе на том роковом поле; толпы ликующих людей на его собственной инаугурации; испуганные лица женщин в Гудермесе после казни… 

Семя хаоса, посеянное убийством Джохара и взращенное горьким, двусмысленным плодом Хасавюрта, давало свой первый, смертоносный всход. Оно разрывало нацию изнутри.Тихий, преданный адъютант постучал и вошел:

— Господин Президент. Они выдвигаются из Ведено и Аргуна. Их много. Что прикажете?

Масхадов молчал. Он смотрел на сумеречный город, где уже гасли редкие огни – люди прятались, чувствуя приближение бури. Часы его легитимной власти, отмеренные историей и этой страшной игрой, которую он уже не контролировал, тикали, отсчитывая последние минуты. Минуты перед братоубийственной бойней.

— Хьоьга хьалдадаьлла, Даьла, – прошептал он, поворачиваясь от окна. Его лицо было пепельно-серым, глаза- бесконечно уставшими. 

— Хьоьга хьалдадаьлла.

Снаружи, все ближе, нарастал гул двигателей.