§ Глава 1 §: Сыны гор

Гул двигателей, нараставший к утру перерос в канонаду. Второй штурм Грозного за два года начался не с периметра, а изнутри. Отряды Басаева и Хаттаба, как ядовитые корни, уже годами пронизывали городские кварталы. Их атака была точечной, безжалостной и идеологически заряженной. Это не было военной операцией в классическом смысле. Это была зачистка – зачистка от марионеток, предателей и «неверных».

Лейтмотив: “К Джохару!” Этот клич теперь звучал не как призыв к мщению русским, а как пароль для атаки на бывших соратников. Бойцы Басаева, многие из которых прошли через ад 1994-95 и триумф 1996-го, шли в бой с фанатичной убежденностью. Им говорили: Масхадов продался Москве, распустил истинных моджахедо» и хочет вернуть законы тагута вместо шариата. Их вел в бой не полевой командир, а “амир джихада”.

Президентская гвардия и верные Масхадову формирования (остатки отрядов Сулима Ямадаева, часть людей Руслана Гелаева, колебавшегося в своей ставке в Бамуте) держали оборону в правительственном квартале, вокруг телецентра и в нескольких укрепрайонах. Но дух был надломлен. Они сражались не с оккупантом, за которого была вся моральная ясность, а с братьями. С теми, с кем еще вчера делили пайку и патроны в одной землянке. Это была нах бахам в самом чистом, самом проклятом виде. 

На всю эту трагедию смотрели мирные жители, которые уже медленно, но верно начали уставать от войны. Одним из них был Хасан. Хасан был 35-летним электриком. Он не был ни ярым сторонником Масхадова, ни фанатиком Басаева. Он пережил первую войну, похоронил отца, убитого шальной пулей при обстреле рынка. После Хасавюрта он, как и тысячи других, вернулся в свой полуразрушенный дом в частном секторе Старопромысловского района и пытался жить. Чинил проводку у соседей за еду, носил воду из колонки, мечтал, чтобы его дети – 8-летняя Айша и 5-летний Али пошли в школу. Его мир сузился до размеров двора, печки и надежды на завтрашний хлеб.

•••

Утром 1 сентября Хасан услышал не привычные далекие взрывы, а стрельбу на соседней улице. Он выглянул за калитку и увидел, как по улице, прижимаясь к стенам, бегут несколько подростков в камуфляже с автоматами. За ними, из-за угла, ударила очередь. Один из мальчишек упал, захрипел и затих. Хасана, вцепившегося в створку калитки, пронзила ледяная мысль: стреляли не с той стороны, откуда ждали русских. Стреляли со стороны центра, от масхадовцев. 

Через час в его двор ворвались трое бородатых мужчин. У одного на рукаве была нашивка с арабской вязью – знак отряда Хаттаба.

— Хьо мича ву? (Ты кто?) – рявкнул старший, тыча стволом в грудь Хасана.

— Хасан. ЦIенош… электрик. (Живу здесь… электрик).

— Машин хуьлу? Бакъдар? (Машина есть? Топливо?)

У Хасана был старенький “Москвич-412”, чудом уцелевший. На нем он иногда возил дрова.

– Хьуьн машин тешийла хьуна. Наха хьакхаде гIортур ду. (Твою машину конфискуем. Нужно подвозить раненых), – сказал боец, даже не глядя в глаза. Это был не вопрос, а констатация. 

Мир Хасана, его крохотная опора в виде старого автомобиля, была сломана за секунду.

На следующий день “Москвич” с выбитыми стеклами и запахом крови в багажнике вернулся, брошенный у обочины. Хасан нашел в бардачке патронную гильзу и окровавленный бинт. В его доме не было света и воды. Радио молчало. Единственным источником информации стал слух, ползущий по дворам, как чумная крыса: “Басаевцы взяли рынок… Масхадовцы держат телецентр… Говорят, Руслан ведет людей из Бамута на помощь, но его перехватили у Аргуна…”. Басаев и Хаттаб применяли методы, отработанные в Буденновске и Кизляре, но теперь – против своих. Их бойцы двигались, используя мирных жителей как живой щит. Они занимали дома, зная, что по ним не решатся бить из минометов “президентские”. Они минировали подступы к своим позициям, не оставляя шансов на контратаку. А главное – они вели информационную войну. 

Через захваченные радиочастоты и громкоговорители раздавались призывы: “Братья! Не защищайте предателя Масхадова! Он ведет вас к новому рабству под Москвой! Сложите оружие, присягните шариату, и Аллах простит вас!”

Осада президентского дворца длилась пять дней. К четвертому дню у защитников кончились боеприпасы и самое страшное – вода. Масхадов, выглянув из окна своего кабинета, видел, как в сотне метров от здания, на площади, боевики Басаева устроили показательную шариатскую казнь двух пленных офицеров его гвардии, обвиненных в “сотрудничестве с ФСБ”. Это был последний психологический удар. Все было потеряно. В ночь на 6 сентября, под покровом темноты и начавшегося дождя, остатки президентской гвардии попытались прорваться на юг, к предгорьям. Прорыв был кровавым и удался лишь частично. Сам Аслан Масхадов, переодетый, с небольшой группой верных людей (среди них был и молодой, яростно преданный Ваха Арсанов), покинул дворец через давно подготовленный подземный ход, ведущий в коллектор. Он уходил не как беглец, а как тень государства, которое не смог уберечь.

Утром 6 сентября Шамиль Басаев в сопровождении молчаливого Хаттаба и своего нового “министра информации” – жестокого и амбициозного Мовсара Бараева, поднялся на балкон еще дымящегося президентского дворца. Его фигура, освещенная низким осенним солнцем, была похожа на зловещий памятник. Внизу толпились его бойцы и согнанные силой жители окрестных домов.

— Братья и сестры! – его голос, хриплый от бессонницы и курения, гремел в микрофон, разносясь эхом по пустым улицам. 

— Аллах акбар! Пал последний бастион лицемеров и предателей! Пала марионеточная, нечестивая республика Ичкерия, построенная на песке компромиссов с кафирами!

Он говорил долго. О джихаде, о шариате, о грехах Масхадова. А потом произнес ключевые слова:

— Отныне и навсегда эта земля – не “Ичкерия”. Это – ВИЛАЯТ НОХЧИ-ЧО! Часть всемирного Халифата, который грядет! Здесь будет править не мнение толпы, а Книга Аллаха и Сунна Пророка, мир ему! Первый указ: распускается так называемый “парламент” и все светские суды. Власть переходит к Шариатскому суду и Совету алимов. Амиром правоверных, до созыва совета, временно, по воле Всевышнего, назначаю себя. Иншаллах!

Толпа встретила это молчанием. Не радостными криками, как в августе 96-го, а гробовой, испуганной тишиной. Лишь бойцы Басаева и Хаттаба выкрикивали “Аллах акбар!”. Хаттаб, стоя чуть позади, с легкой, почти незаметной улыбкой наблюдал за происходящим. Его мечта – чистый, аравийский ислам на кавказской земле – начинала сбываться.

•••

Правление Вилаята началось не со строительства, а с разрушения последних остатков инфраструктуры. Свет, воду, газ отключали на месяцы – то ли из-за войн кланов, контролировавших подстанции, то ли из идеологических соображений: “не нужны нам блага кафиров”. Но главным ударом стало продовольственное эмбарго.

Масхадов, даже в самые трудные времена, поддерживал шаткие связи с Турцией, Азербайджаном, грузинскими регионами. Через эти каналы худо-бедно, но шли гуманитарные конвои, продавалось топливо, медикаменты. Новый режим, признанный террористическим и Москвой, и Западом (после заявлений об отказе от всех прежних договоренностей), оказался в полной блокаде. Границы с Россией и Грузией были наглухо закрыты. Арабские спонсоры присылали доллары и оружие, но не тонны муки и сахара. Отряды под командованием Мовсара Бараева и племянника Басаева, хитрого и жестокого Зелимхана Мунаева, начали “изымать излишки”. Под этим понималось всё: запасы зерна у крестьян, продукты в лавках, скот. “Для нужд джихада”, — говорили они. 

Сопротивлявшихся объявляли “врагами шариата”. Расстрелы на окраинах сел, в оврагах, стали будничной практикой. Тела часто не разрешали хоронить по обычаю несколько дней – в назидание. 

Зима 1998-1999 тогда для Хасана и его семьи стало самым настоящим адом. Москвич разобрали на запчасти мародеры. Денег не было. Работать было негде. Последние запасы картошки и муки, припрятанные в погребе, кончились к январю. Айша и Али постоянно плакали от голода и холода. Жена, Марет, заболела воспалением легких, но лекарств не было. Хасан, отчаявшись, пошел на рынок – не покупать, а искать хоть какой-то работы. Рынок, некогда бурлящий жизнью, был жалким подобием себя. Торговали в основном трофейным армейским имуществом, патронами, сигаретами. Еды почти не было. Цена на буханку черствого хлеба была запредельной. 

Хасан увидел объявление, наспех нацарапанное на картоне: “Требуются мужчины для работ. Пайка. Спросить Абу-Усмана”. Абу-Усман оказался суровым бородачом с северокавказским акцентом, но не чеченцем. Это был один из газаватов – международных моджахедов. Работа была страшной: рыть братские могилы и хоронить трупы на окраинном кладбище. Умерших от голода, болезней, расстрелянных. Пайка – миска жидкой пшенной каши в день и две сухие лепешки. Хасан делал это, стиснув зубы, тупо глядя в землю. Он хоронил соседа, старого Абдулу, умершего от голода. Он хоронил подростка, обвиненного в краже у боевика. Каждую ночь он возвращался домой, отряхивая с одежды могильную землю, и чувствовал, как его собственная душа умирает. Но лепешки он нес детям.

Однажды в феврале, возвращаясь с кладбища, он увидел на своем доме новую, зловещую метку – на воротах была намалевана арабская буква «ха» мелом. Это означало “харам” – запретное. Так отмечали дома, где, по доносу бдительных соседей, жили неблагонадежные: бывшие офицеры масхадовской гвардии, интеллигенция, просто те, кто редко ходил в мечеть. 

В ту же ночь к ним пришли. Трое из шариатской гвардии, пахнущих дешевым одеколоном и порохом. Главарь, молодой парень с безумными глазами, представился Амиром.

— У нас информация, что в этом доме скрывают оружие и антиисламскую литературу. А также что женщина здесь ходит с открытым лицом, нарушая законы Вилаята.

— У нас нет ничего, – хрипло сказал Хасан, загораживая дверь в комнату, где лежала больная Марет. — Жена болеет. Дети…

— Отойди! – Амир грубо оттолкнул его и вошел в дом.

Обыск был коротким и циничным. Они перевернули несколько тряпок, заглянули в пустой сундук. Оружия, конечно, не нашли. Но Амир увидел на стене старую фотографию: молодой Хасан в советской армии, в форме, с друзьями-славянами.

— А-а-а! – злорадно протянул он. — Бывший шурави? Служил у кафиров? И фотку эту неверную хранишь? Это и есть антиисламская пропаганда!

Он сорвал фотографию со стены и швырнул на пол. Стекло разбилось.

— Штраф, – сказал Амир. — Сотни долларов. Или эквивалент продуктами. В течение трех дней. Не внесешь – дом конфискуем для нужд джихада, а тебя отправим на исправительные работы в горный лагерь.

После их ухода Хасан сидел на полу среди осколков, глядя на свое улыбающееся молодое лицо на фотографии. Оттуда, из прошлой, нормальной жизни, на него смотрел чужой человек. У него не было ни денег, ни еды. Было только отчаяние. В тот момент в нем что-то переломилось. Не ярость, а холодная, животная решимость выжить любой ценой.

•••

Весна 1999

К этому времени стало ясно: Вилаят ведет страну к физическому уничтожению. Начался массовый исход. Люди шли пешком, на телегах, на полуразвалившихся машинах к границам – в Ингушетию, Дагестан. Дороги были забиты беженцами. Это был молчаливый приговор режиму Басаева.

Но сбежать было нелегко. На дорогах стояли заставы шариатской гвардии. Беглецов ловили, обвиняли в дезертирстве и предательстве джихада. Мужчин часто забирали в трудовые батальоны или просто расстреливали. Женщин и детей могли развернуть обратно, в голодный ад.

Хасан бежит. Он понял, что оставаться – значит обречь семью на смерть. Он продал за бесценок последнее ценное – медный таз своей бабушки, и купил у контрабандиста место в фургоне “ГАЗ-66”, который должен был тайными тропами идти в Ингушетию. Ночью, в дождь, они с Марет, Айшей и Али, взяв узелок с самым необходимым, прокрались к точке сбора на окраине Грозного.

Фургон был битком набит людьми. Душно, темно, пахло страхом и немытыми телами. Машина тронулась, плутая по проселочным дорогам. Через два часа их нагнал джип с вооруженными людьми. Застава. Вспыхнул фонарь. Лицо “амира” с безумными глазами — того самого, что обыскивал дом Хасана — появилось в луче света.

— Куда, братья? От джихада убегаете?

Начался обыск. Забирали последние ценности. Амир узнал Хасана.

— А, штрафник! – усмехнулся он. — Деньги принес?.. Нет?.. 

Он схватил Хасана за шиворот и потянул из фургона. Марет вскрикнула. В этот момент что-то в Хасане, долго копившееся – голод, унижения, вид разбитой фотографии, страх за детей – вырвалось наружу. Он не был воином. Он был сломленным человеком. Но в его руке, в кармане старой куртки, лежал тяжелый гаечный ключ, который он взял.. “на всякий случай”.

Когда Амир потянул его к джипу, повернувшись спиной к толпе перепуганных беженцев, Хасан выхватил ключ и со всей силой, молча, как забивают скот, ударил его по затылку. Раздался глухой, костный хруст. Амир беззвучно осел на землю. Его товарищи, ошеломленные внезапностью и тишиной насилия, на секунду замерли.

— Оьрси! Спецназ! – дико закричал кто-то из беженцев в темноте, и это сработало как психологическая атака. Боевики, испугавшись засады, бросились к джипу, втащили в него тело своего командира и, отстреливаясь наобум в темноту, рванули прочь.

В мертвой тишине, под звук удаляющегося мотора, Хасан стоял над телом, все еще сжимая в руке окровавленный ключ. Он убил. Не геройски, не в бою. Как загнанный зверь, защищая свое логово. Как тот самый “волк”. В его глазах не было торжества, только пустота и ужас от содеянного.

— Садитесь! Быстро! – крикнул водитель фургона. — Поехали, пока не вернулись с подмогой!

Хасан почти механически втолкнул в кузов плачущую семью, забрался сам. Фургон рванул с места. Они ехали всю оставшуюся ночь, и Хасан не выпускал из руки тот ключ, чувствуя, как кровь на нем липнет и сохнет. Он пересек границу своей родины не как беженец, а как убийца. Он оставлял позади не только дом, но и последние остатки себя – мирного электрика Хасана. Что оставалось впереди — он не знал.

В лагере беженцев в Назрани их встретили супом, хлебом и одеялами. Хасан молчал. Он слышал разговоры вокруг. О том, что в Чечне остался и действует Ахмат Кадыров. Что Верховный муфтий, проклявший “ваххабитскую чуму”, теперь находится в Дагестане и собирает силы. Что Москва наконец-то обратила на него внимание. Что есть слухи о формировании чеченской милиции для борьбы с Вилаятом. В этих разговорах была тень надежды, но для Хасана это была чужая надежда. Его внутренняя война только начиналась..

•••

Август-сентябрь 1999

Пока Хасан пытался выжить в палатке в Назрани, Шамиль Басаев и Хаттаб, упоенные победой внутри Чечни и уверенные в своей силе, замыслили авантюру, которая должна была стать их звездным часом, а стала началом конца. Дагестанский поход. 

Идея была проста и грандиозна: поднять под зеленым знаменем джихада соседний Дагестан, где уже существовали ваххабитские анклавы (Кадарская зона, село Карамахи). Объединившись с местными радикалами Багаутдином Магомедовым и Расулом Макашариповым, создать “Исламский джамаат Дагестана”, а затем, по цепной реакции, и весь Кавказский Эмират. В их ставке в Ведено шли лихорадочные приготовления. Со всего Вилаят стягивались лучшие, самые фанатичные бойцы. Со складов, забитых арабскими деньгами, доставали новое оружие, средства связи, форму. 

Хаттаб, как всегда молчаливый и эффективный, руководил минированием путей отхода и подготовкой диверсионных групп. Басаев, в состоянии эйфории, рисовал на картах стрелы наступления: Ботлих – Хасавюрт – Махачкала. Он видел себя новым имамом Шамилем, объединяющим горцев в священной войне. 

Ахмат Кадыров, находясь в Дагестане, имел свою агентурную сеть в Чечне. Он знал о готовящемся вторжении. И он сделал то, что стало поворотным моментом: он не просто предупредил Москву (где теперь у руля силового блока стоял решительный Владимир Путин), а публично, через СМИ, обратился к чеченскому народу и дагестанцам. Его речь транслировали на всю страну: 

“Братья-мусульмане! Те, кто идет к вам под знаменем с чужими, аравийскими лозунгами, несут не свободу и не ислам. Они несут голод, смерть и рабство. Они уничтожили нашу Чечню, и теперь хотят уничтожить ваш Дагестан. Их ислам – это ислам меча и крови, который чужд нашим отцам и дедам, которые были суфиями. Я, как муфтий, объявляю их – вне ислама! Их джихад – незаконен! Поднимитесь на защиту своих домов, своих семей, своей истинной веры!”.

Это было ничто другое, как идеологическое оружие. Кадыров легитимизировал будущее сопротивление дагестанцев и дал Москве безупречного союзника изнутри исламского мира.

•••

7 августа 1999 года многотысячная группировка (около 1500-2000 бойцов) вторглась в Ботлихский район Дагестана. Их встретил не только ошеломленный, но и уже морально подготовленный местный ополченец и федеральные силы, приведенные в повышенную готовность. Наступление, рассчитанное на эффект внезапности и панику, сразу забуксовало в ожесточенных боях за села Ансалта и Рахата. Дагестанцы, вопреки ожиданиям Басаева, не переходили массово на его сторону. Они видели в чеченских боевиках не освободителей, а захватчиков и еретиков. Новый премьер-министр Владимир Путин, которому Ельцин уже готовил дорогу к президентству, получил идеальный путь к карт-бланшу. Он действовал быстро и жестко. Федеральные силы под общим руководством генерала Виктора Казанцева начали масштабную контратаку с применением авиации и артиллерии. Но ключевым было политическое решение: это была не война с чеченским народом, а антитеррористическая операция по ликвидации незаконного вооруженного формирования, вторгшегося на территорию соседнего субъекта. Эта формулировка меняла все. 

•••

Октябрь 1999

Пока в горах Дагестана гремели взрывы, в тихом тбилисском отеле, в номере с видом на Мцхету, Аслан Масхадов провел самую тяжелую ночь в своей жизни. Он был в изгнании, но не бездействовал. Через доверенных людей он поддерживал связь с теми, кто еще сопротивлялся Вилаяту внутри Чечни: с разрозненными отрядами, лояльными ему полевыми командирами, с подпольем в городах. Он знал о голоде, о терроре, об исходе. И теперь он знал о вторжении в Дагестан.Перед ним стоял страшный выбор: молчаливо наблюдать, как «Вилаят» Басаева ведет чеченский народ к окончательной гибели в войне на два фронта? Или сделать шаг, который навсегда заклеймит его в глазах части соотечественников как “предателя”, но, возможно, спасет нацию от уничтожения?

У него на столе лежали две фотографии. Одна – Дудаев на том роковом поле. Другая – дети, погибшие от голода в Грозном зимой 1999-го. Дудаев говорил о свободе. Эти дети не дожили даже до понимания этого слова.

Утром 10 октября 1999 года, в тот самый день, когда федеральная авиация наносила массированные удары по позициям боевиков в Дагестане, Аслан Масхадов созвал в Тбилиси экстренную пресс-конференцию. В зале были журналисты ведущих мировых агентств. Он вышел бледный, но собранный, в строгом костюме, но без галстука — знак траура.Его речь была тихой, но каждое слово било, как молот:

“…Последние два года я молчал, надеясь, что разум восторжествует. Но то, что я вижу сегодня, – это не Ичкерия, о которой мечтал наш великий сын гор Джохар Дудаев. Это – концлагерь под зеленым знаменем. Те, кто захватил власть в Грозном, уморили голодом тысячи наших стариков, женщин и детей. Они расстреливают наших людей за непокрытое лицо. Они превратили нашу священную борьбу за свободу в фарс кровавого халифата, который никому не нужен, кроме них самих и их арабских хозяев. А теперь они, эти самозваные “амиры”, ведут остатки нашего народа на бойню в Дагестан, чтобы навязать туда тот же ад. Они объявили войну не России – они объявили войну всему чеченскому народу, всей нашей культуре, нашей вере, нашей человечности.

Поэтому сегодня я, как законно избранный президент Чеченской Республики Ичкерия, заявляю следующее. Режим, называющий себя “Вилаят Нохчи-Чо”, является террористическим и антинародным. Его лидеры – военные преступники. И я отдаю приказ всем, кто еще считает себя солдатом Ичкерии, всем патриотам, в чьих руках есть оружие: Поднять это оружие против Вилаята! Очистить нашу землю от этой чумы! Наша война теперь не с русским солдатом, который воюет в Дагестане с теми же бандитами. Наша война с теми, кто украл нашу свободу и превратил ее в кошмар. Я обращаюсь к Москве. Да, обращаюсь. Мы можем быть по разные стороны баррикад в вопросе о статусе. Но сегодня есть враг страшнее любых политических разногласий – враг, который убивает сам душу нашего народа. И против этого врага мы должны выступить вместе”.

В зале повисла шоковая тишина, а потом взорвалась вспышками фотокамер и криками вопросов. Масхадов не стал ничего добавлять. Он развернулся и ушел. 

Его тень, отброшенная на стену вспышками, казалась огромной и трагической. Он только что сжег за собой все мосты в мире радикального сепаратизма. Он объявил гражданскую войну внутри гражданской войны. Он сделал самый опасный и, возможно, единственно рациональный в той ситуации шаг.

В тот же вечер в кабинете Владимира Путина в Кремле на большом экране транслировали запись этого выступления. Путин, сидящий в кресле, не отрываясь, смотрел на экран. Когда речь закончилась, он медленно повернулся к сидевшему рядом министру обороны Сергееву и директору ФСБ Патрушеву.

— Ну что, – тихо сказал он. — Похоже, история наконец-то расставила все по местам. У нас появился союзник. Не самый удобный, но легитимный. Идеологически безупречный. Теперь война в Дагестане – это не наша война. Это война за будущее Чечни, где мы помогаем одной стороне против другой. Готовьте план. Не только военный. Политический. Мы будем говорить с Масхадовым.

За окном Кремля сгущались осенние сумерки. В Дагестане гремела канонада. В Чечне царил голод и террор. В Ингушетии в палатке молчал Хасан, сжимая в кармане окровавленный гаечный ключ. А в воздухе, густом от предчувствий, уже пахло новой, страшной, но теперь иной войной. Войной, в которой бывшие враги станут странными союзниками, а братья – смертельными врагами. И где цена всему – само существование чеченского народа. Вилаят находится на острии ножа