§ Глава 2 §: Горький дым
Осень 1999 года. Горный Дагестан, окрестности села Ансалта.
Дым от горящих саклей и разрывов смешивался с предрассветным туманом, создавая адскую, удушливую пелену. Отступление из Ботлиха больше походило на разгром. Мечта о Кавказском Эмирате разбилась о яростное сопротивление дагестанских ополченцев и точные удары федеральной артиллерии. Теперь армия Вилаята была не более чем потрепанной, злой и растерянной группировкой, забившейся в высокогорные аулы.
Шамиль Басаев, сидя на камне у разбитой БМП, курил одну сигарету за другой. Его знаменитая ястребиная ярость сменилась мрачной, сосредоточенной угрюмостью. Рядом, бесшумно, как тень, возился с картой Хаттаб. Его спокойствие было пугающим.
— Они не поняли, – хрипло проговорил Басаев, сплевывая. — Дагестанцы. Говорил я, что с ними надо иначе. Не как с братьями, а как с заблудшими овцами. Силу показать с самого начала.
Хаттаб не отрывался от карты.
— Силу показали, Шамиль. Они ответили большей силой. И словами их муфтия. Слова… оказались сильнее наших пулеметов.— Кадыров? Этот продажный шейх в золотых часах? Его слова — как пыль!— Пыль, которая залепила глаза нашим потенциальным сторонникам, – тихо возразил Хаттаб. — Они поверили, что мы – еретики. Это наш главный провал. Тактический – мы исправим. Идеологический… – он наконец поднял на Басаева темные, бездонные глаза, — его исправить сложнее. Нам нужен громкий акт. Очень громкий. Чтобы о наших словах снова заговорили.
Из рации на поясе Басаева шипящим голосом доложили о подходе колонны с ранеными. Среди них был и молодой амир одного из отрядов, Арби Бараев. Его привезли с раздробленной коленной чашечкой. Лицо, искаженное болью, все еще дышало ненавистью.
— Шамиль… – просипел он, хватая Басаева за рукав. — Они… они воюют с нами чеченцами. Слухи… Гелаев… Масхадов… предатели… ведут своих в бой против нас… рядом с кафирами…
Басаев вырвал руку. Он уже знал. Связные из Чечни принесли весть о речи Масхадова. Это был удар в спину, куда более болезненный, чем авиаудар Су-24.
— Масхадов мертв для меня, – отрезал Басаев, и в его голосе впервые зазвучала не только злоба, но и что-то похожее на горькое разочарование. — Он выбрал сторону тагута. Он и те, кто за ним, – такие же враги, как и русские. Хуже. Иудеи из наших же рядов. Отныне наш джихад — на два фронта.
Он обернулся к Хаттабу.
— Ты говоришь о громком акте. Я согласен. Но не здесь. Здесь мы завязли. Нам нужно вернуться домой. Очистить Чечню от этой нечисти. А потом… потом мы найдем такую цель, что весь мир содрогнется. Не какой-то там Буденновск. Цель в самом сердце России. Или… – его взгляд стал отрешенным, — или в самом сердце их союзников.
Хаттаб медленно кивнул.
В его молчаливом согласии была бездна холодной, расчетливой решимости.
•••
Лагерь беженцев “Спутник”, Назрань.
Холодный ноябрьский ветер гулял между рядами серых армейских палаток, завывая в растяжках. В палатке № 47 семья Хасана ютилась вокруг жестяной печурки-буржуйки, топливом для которой служило всё, что мог найти Хасан. Он сидел, глядя на слабый огонек, и методично, трясущимися руками, чистил тот самый гаечный ключ тряпкой, смоченной в солярке. От крови не осталось и следа, но в его глазах она виделась до сих пор.
— Дада, – тихо сказала Айша, прижимаясь к нему. — Ты опять его чистишь. Он же чистый.— Ржавеет, йо1, – хрипло ответил Хасан. — Инструмент должен быть в порядке.Это была его единственная связь с прошлой жизнью. Не с мирной, а с той, секундной, когда он перестал быть жертвой. Инструмент убийства как последний оплот контроля в мире, где он ничего не контролировал.
В палатку зашел сосед, старый учитель Салман. Он принес слухи, которые были здесь главной валютой.
— Слышал, Хасан? Кадыров в Хасавюрте. Не просто в Дагестане, а уже на границе. С ним люди из Гудермеса и Курчалоя. Говорят, он формирует отряд. Для борьбы с… – Салман понизил голос, хотя шептаться в шуме лагеря было нелепо, — с нашими же.— С какими «нашими же»? – угрюмо спросил Хасан, не отрываясь от ключа.— Ну, с этими… с ваххабитами. С басаевцами.
Хасан ничего не ответил. В его памяти всплыло лицо Амира с безумными глазами, хруст костей под ударом. “Нашими же”. Границы между “своими” и “чужими” окончательно расплылись, превратившись в кровавое месиво.
— И еще, – добавил Салман, — говорят, масхадовцы… те, что остались верны… они в горах Аргуна собираются. Руслан Гелаев людей собирает. Им русские даже оружие передают. Странные дела, Хасан. Очень странные. Брат на брата, а русские — как судьи со стороны.
— Не судьи, – внезапно, резко сказала Марет, поправляя одеяло на спящем Али. Она редко вступала в такие разговоры. — Они просто натравили одних на других. Им так удобнее.
Хасан посмотрел на жену, потом на ключ. “Натравили”? Его никто не натравливал. Его довели. Довели голодом, страхом, унижением. И он ответил. Так же, как, возможно, ответит теперь, если появится шанс ударить по тем, кто сделал его жизнь адом. Не из патриотизма. Не из веры. Из мести. Грязной, личной, животной мести.
Через несколько дней в лагере появились вербовщики. Но не с пустыми обещаниями, а с идеей. Они были другими. Одетые в смесь камуфляжа и гражданки, они не кричали, а говорили тихо, глядя прямо в глаза. На их нарукавных повязках было выведено краской: “НОЧ-БОВ” и ниже, более мелко: “Национально-освободительный чеченский батальон от терроризма и ваххабитов”.
Один из них, коренастый мужчина с умными, усталыми глазами и шрамом через бровь, подошел к костру, у которого сидел Хасан.
— Шун хIусамехь беркат, машар хуьлда!, – сказал он по-чеченски.
— Хьуна а хуьлда!, – автоматически ответил Хасан.
— Слышал, ты из Грозного. Старопромысловка.
— Да.
— Дом стоит?
— Стоял. С меткой “харам” на воротах. Что теперь – не знаю.
Вербовщик кивнул, как будто это был ожидаемый и правильный ответ.
— Меня зовут Иса. Раньше был сержантом у Масхадова. В президентской гвардии. А теперь… – он ткнул пальцем в повязку, — служу здесь. Знаешь, что это значит? “Национально-освободительный”?
Хасан пожал плечами.
— Это значит, что наша война сменила фронт, – тихо, но четко сказал Иса. — Президент Масхадов сказал прямым текстом: наша земля захвачена чумой. Чумой, пришедшей из аравийских пустынь. Чумой, которая морит наших детей голодом и вешает на наши дома арабские буквы. Мы освобождаем свою землю не для Москвы. Мы освобождаем ее для себя. От террористов и ваххабитов. Понял разницу? Это не милиция Кадырова, хотя мы с ними союзники сейчас. Это – армия настоящей Ичкерии, которая воюет за ее спасение от варваров. Хочешь отомстить тем, кто превратил твой дом в ад? Хочешь, чтобы твои дети знали, что их отец не бежал, а вернулся и выгнал нечисть? Добро пожаловать.
Речь была не пафосной, а какой-то исчерпывающей. В ней была та самая “простая цель”, которую искал Хасан, но облеченная в слова, которые придавали ей смысл больше, чем просто месть. Освобождение. От чумы.
— А кто командует? – спросил Хасан.
— Пока – я и такие же, как я. Те, кто не сломался. А в идеале.. нас благословил Масхадов. И поддерживает Кадыров. Странный союз, да. Но война – она всегда странные союзы рождает. Главное – знать, за что дерутся твои товарищи слева и справа. А они дерутся за то же, за что и ты – за свой порог.
Хасан долго смотрел на пламя, потом на свои руки. Руки электрика. Руки могильщика. Руки убийцы.
— Я не военный, – повторил он свою старую мантру.
— В этом батальоне все – бывшие невоенные, – усмехнулся Иса. — Учителя, трактористы, студенты. Научат. Главное – иметь мотивацию. У тебя она есть. У тебя она живет со старой боли.
Хасан медленно поднялся.
— Куда идти?
•••
Декабрь 1999 года. Опорный пункт “Восход”, близ села Толстой-Юрт.
Ферма превратилась не просто в учебный центр, а в идеологический плацдарм. На стене одного из сараев висел большой, нарисованный от руки транспарант: “СВОБОДА ИЧКЕРИИ – ОТ ВАХХАБИТСКОЙ ЧУМЫ!” и ниже: “НОЧ-БОВ – МЕЧ НАРОДА».
Здесь готовили не просто бойцов, а носителей идеи. Инструкторами были и русские контрактники (их называли “советниками”), и чеченцы вроде Исы. После тактических занятий часто были беседы. На них приходили и местные старейшины, и полевые имамы, лояльные Кадырову. Они говорили об истории, о традиционном исламе, о том, чем ваххабизм отличается от веры отцов.
— Они называют нас «муртадами» – отступниками, – говорил седой имам из Курчалоя. — Потому что мы чтим святых, ходим к зияратам, верим в милость Аллаха, а не только в Его гнев. Они принесли нам религию без милосердия, без истории, без души. Религию пустыни для народа гор. Это не джихад. Это духовный геноцид.
Хасан слушал. Для него, человека далекого от тонкостей теологии, эти слова были важны. Они давали имя тому злу, что пришло в его дом. Это была не просто «банда», а чужая, враждебная идеология, захватившая его родину. Его борьба из мести начинала обрастать смыслом защиты чего-то большего — своей культуры, своей, как оказалось, веры.
Когда на ферму приехал Ахмат Кадыров, он сначала долго молился с бойцами в импровизированной мечети, а потом говорил с ними.
— Вы – не наемники, – его голос гремел под низкими сводами. — Вы – воины Аллаха в самом истинном смысле! Вы очищаете землю, оскверненную ересью и кровью невинных! Президент Масхадов, да хранит его Аллах, указал нам путь. Он сказал: враг – не русский солдат, который тоже воюет с этой заразой. Враг – тот, кто украл нашу священную борьбу и опоганил ее! “Национально-освободительный” – это правильно! Вы освобождаете нашу нацию от рабства у чужих идей! От рабства у арабских шейхов, которым наши жизни — пыль! Вы бьетесь за то, чтобы наша Чечня снова стала ЧЕЧНЕЙ, а не вилаятом в чужом халифате!
Это была речь не политика, а полководца и проповедника в одном лице. Она зажигала. Она оправдывала союз с недавним врагом, возводя его в ранг святой необходимости. Хасан видел, как даже самые угрюмые бойцы выпрямляли спины.
Кадыров подошел к строю, здороваясь за руку. Остановившись перед Хасаном, он спросил:
— Как зовут бойца?
— Хасан. Из Грозного.
— Уже был в бою?
— Был. Под Комсомольским.
Кадыров внимательно посмотрел на него.
— Тяжело, сынок? Против тех, с кем, может, и в одной мечети молились?
Хасан ответил то, что чувствовал после всех этих бесед:
— В одной мечети мы молились Аллаху милосердному. Они молятся другому богу. Богу ненависти. Поэтому не тяжело, ваша светлость. Как чистить хлев от падали.
Кадыров одобрительно хлопнул его по плечу.
— Верно говоришь. Держись, воин освобождения. Самая тяжелая работа – впереди. И нам, и ему, – он кивнул на стоящего чуть поодаль Рамзана, который все впитывал, как губка, — предстоит довести ее до конца.
•••
Январь 2000 года.
Предгорья, операция по зачистке села Комсомольское.
Это была уже не учебка. Морозный воздух разрывали трели автоматов и глухие взрывы. Федералы блокировали село, где засела крупная группировка басаевцев. Внутрь, для “точечной работы”, заходили группы чеченской милиции. Они знали планировку, они могли отличить местного от пришлого.
Группа Хасана, под командованием бывшего масхадовского сержанта Исы, получила задание – очистить несколько домов на окраине. Бой был коротким и страшным. В полуразрушенном доме они наткнулись на сопротивление. Граната, несколько очередей, крики. Когда дым рассеялся, на полу лежал молодой боевик, может, лет восемнадцати. Он был ранен в живот и умирал. Возле него валялся не автомат, а старый карабин Симонова.Хасан, прикрывая, подошел ближе. Парень смотрел на него стеклянными глазами, губы шептали что-то.
— …мама… – расслышал Хасан.
На шее у боевика болталась нашивка с арабской вязью — знак отряда Хаттаба. Чужой. Враг. Тот, кто принес в его дом голод и смерть.Но в этот момент Хасан увидел не врага. Он увидел того самого подростка, которого когда-то пристрелили на его улице в первые дни переворота. Он увидел возможное будущее своего Али, если этот ад продолжится.
— Санитаров! – крикнул он, но было уже поздно. Парень выдохнул и затих.Иса подошел, грузно присел на корточки, закрыл мертвому глаза.— Мал еще был, щенок, – пробормотал он. — Идиотов набрали. Кашу им заварили, а расхлебывать нам.— Он… он “мама” просил, – неуверенно сказал Хасан.— Все они “маму” просят в конце, – безжалостно ответил Иса, поднимаясь. — А пока живы – готовы резать чужих матерей за идею. Не думай, Хасан. Думать здесь – с ума сойти. Делай свою работу. Чисти дом. Камень за камнем.
Вечером, после боя, федеральный офицер, капитан, построил их и сухо поблагодарил за работу.
— Без вас мы бы здесь втрое больше крови потеряли. Молодцы.
Его слова звучали искренне, но в них была странная, неуместная в этом аду, нормальность. Русский офицер хвалит чеченцев за убийство других чеченцев. Логика этой войны сводила с ума.
Позже, у костра, Иса, разбирая автомат, сказал:— Слышал, Гелаев в Аргунском ущелье рейд начал. На склады Басаева. Масхадов ему из Грузии карты передал, говорят. Вот так-то. Мы тут с ошметками воюем, а Гелаев, тот самый, что в 96-м против русских воевал, теперь по тылам Басаева гуляет. Мир перевернулся, Хасан.
•••
Лето 2000 года.
Пока в горах и предгорьях шла грязная, изматывающая война, в кабинетах Москвы, Тбилиси и Хасавюрта плелась другая, не менее сложная паутина.Хасавюрт. Штаб Ахмата Кадырова.Кадыров и прилетевший из Москвы полпред Президента (в этом мире — фигура, близкая к Владимиру Путину) вели тяжелые переговоры.
— Ахмат-хаджи, ваши люди работают хорошо. Но одного силового противовеса недостаточно. Нужна политическая фигура. Легитимная. Для Запада, да и для вашего же народа.— У вас есть Масхадов, – сухо заметил Кадыров. — Он ваш “легитимный” президент в изгнании.— Масхадов – символ, но не администратор. И он… не наш. Он временный союзник. У него своя игра. Нам нужна фигура, которая будет прочно связана с будущим Чечни в составе России. Эта фигура — вы.
Кадыров молча курил трубку.— Вы хотите, чтобы я стал главой администрации? Под Масхадовым?— Мы хотим, чтобы вы стали гарантом стабильности. Масхадов получит титул, представительские функции — для примирения. Реальная власть, силовая и финансовая, будет у вас. А через какое-то время… история все расставит по местам.
Кадыров понимал. Его делали “князем” при “короле в изгнании”, с перспективой самому стать королем. Но цена – полная зависимость от Москвы и вечная вражда с радикальным крылом сепаратистов.
— А что с обещаниями? Референдум? Статус?— Все будет. В свое время. Сначала нужно выиграть войну. А для этого нужен мир. Хотя бы видимость его.
А тем временем в Тбилиси, в политическом убежище Аслана Масхадова происходила совершенно другая динамика.
Масхадов и его верный соратник, молодой, амбициозный Ахмед Закаев, анализировали сводки.
— Русские наступают по всем фронтам, – говорил Закаев. — Но они используют наших как пушечное мясо в самой грязной работе. Кадыров становится их главной креатурой.— Кадыров – реалист, – устало сказал Масхадов. — Он видит, что проект Вилаята ведет к геноциду. Он выбирает меньшее зло. Как и мы.— Меньшее зло? Аслан, они используют нас! Как только мы поможем им сломать хребет Басаеву, они выбросят и нас, и Кадырова, и установят прямое правление!— Возможно, – согласился Масхадов. — Но у нас есть козырь. Легитимность. Я – законный президент, по их же прежним оценкам. И я пошел на союз. Это дает нам право голоса в послевоенном урегулировании. Если, конечно, мы выживем.— А Гелаев, Радуев? Они воюют, но не подчиняется ни русским, ни Кадырову. Они воюют за старую Ичкерию, но против Вилаята.— Гелаев – воин. Не политик. Он — наш меч. И ему тоже найдется место.
Масхадов подошел к окну. Закаев был прав. Они шли по лезвию ножа. Союз с Москвой был сделкой с дьяволом. Но альтернатива – быть сожранными другим, еще более страшным дьяволом, пришедшим с Востока..
•••
Горы Ведено. Ставка Басаева.Положение ухудшалось. Контроль над равниной был потерян. Отряды Вилаята были зажаты в горных районах. Финансирование от арабских спонсоров сокращалось – им не нравилось вкладывать в проигрышный проект. Но Басаев не сдавался. Его идея “громкого акта” обретала форму.
Он и Хаттаб сидели над картой не Чечни, а Центральной России.
— Москва, – говорил Хаттаб, водя тонким пальцем по карте. — Слишком сильно защищена. Но есть другие цели. Сердце их военной мощи. Или… символы.— Я думал о ядерных объектах, – мрачно сказал Басаев. — Но это… сложно. Нужны люди внутри.— Есть проще. Их гордость. Их чувство безопасности. Что-то, что покажет, что мы можем ударить в любом месте. Театр. Большой магазин. Школа.
Басаев поморщился.
— Школа? Дети? Это… даже для джихада… – как вдруг Хаттаб его прервал— В джихаде нет места слабости, Шамиль, – холодно прервал его Хаттаб. — Они убивают наших детей с воздуха, бомбами. Их общество должно почувствовать ту же боль, тот же страх. Только тогда они заставят своих правителей остановиться. Или… — он перевел взгляд на запад, — мы должны ударить по их новым друзьям. По тем, кто дает им деньги и разведданные. Чтобы союз рассыпался.
•••
Осень 2000 – лето 2001.
Война в Чечне превратилась в серию локальных операций: зачистки сел, рейды по горным тропам, спецоперации по ликвидации полевых командиров. “Чеченская милиция” Кадырова и отряды, лояльные Масхадову (чаще всего действовавшие под началом Гелаева), несли основную тяжесть потерь в этих операциях. Федералы обеспечивали артиллерийскую и авиационную поддержку, блокаду, спецназ для самых сложных задач.
Хасан, к своему ужасу, привык. Привык к виду смерти. Привык к постоянному напряжению. Он стал ценным бойцом – не потому что был храбр, а потому что был осторожен, знал город и не терял голову. Его повысили до командира отделения. Он теперь тоже учил новобранцев: “Не беги на звук выстрела. Обходи. Смотри под ноги. Доверяй, но проверяй”. Солдатская мудрость, оплаченная кровью.
Однажды его отделению поручили сопроводить важную персону – русского журналиста из либерального издания, который хотел сделать репортаж о “чеченцах, воюющих против террористов”. Журналист, молодой, нервный парень по имени Кирилл, постоянно задавал вопросы.
— Не кажется ли вам, что вас просто используют? Что после победы над Басаевым Москва забудет все обещания?
Хасан, молча ведя его по развалинам бывшего завода, наконец ответил:
— Меня уже использовали. Другие. Они отобрали у меня всё. Даже надежду. Сейчас у меня есть автомат и люди, которые смотрят мне в спину. И шанс, что мои дети не будут рыться на свалке. Это не политика. Это выживание. А насчет обещаний… – он хмуро усмехнулся, — я им не верю. Я верю только тому, что могу потрогать. Этому стволу. Этим развалинам. И тому, что если я сегодня не убью того снайпера на той крыше, он убьет меня завтра. Вся ваша политика — где-то там. А здесь – просто война.
Журналист записывал, но в его глазах читалось непонимание. Он искал высокие смыслы, а натыкался на простую, животную правду окопов.
•••
Тем временем, в руководстве Вилаята назревал раскол. Постоянные неудачи, давление, гибель ключевых командиров (в одной из операций ФСБ и кадыровцев был убит Мовсар Бараев) усиливали противоречия между кавказцами во главе с Басаевым и интернационалистами Хаттаба.
— Ты теряешь связь с народом, Шамиль, – как-то сказал Хаттабу один из старых абреков. — Твои арабы ведут себя здесь как хозяева. А народ голодает и бежит.— Народ должен пройти через очищение страданием, – был догматический ответ. — Джихад – не путь победы.
Но даже среди ближайшего окружения Басаева зрело недовольство. Молодой, харизматичный и крайне радикальный Доку Умаров начал открыто критиковать тактику.
— Мы засели в горах, как сурки! Нам нужна не оборона, а наступление! В самое сердце России! Или против их пособников на Западе! Нужен удар, от которого они не оправятся!
Басаев слушал его, и в его глазах загорался знакомый огонь авантюризма. Хаттаб же видел в Умарове угрозу – неконтролируемую, дикую силу, способную уничтожить и без того шаткие позиции. Но остановить раскачивающуюся лодку было уже невозможно..
•••
11 сентября 2001 года. Утро.Хасан находился на короткой передышке в Гудермесе, в казарме кадыровской милиции. Он сидел в комнате отдыха, где старый телевизор показывал помехи. Кто-то из бойцов покрутил антенну, и на экране проступило изображение. Сначала никто не понял. Американские новости. Башни-близнецы. Дым. Потом — второй самолет.В комнате воцарилась мертвая тишина. Все смотрели, завороженные масштабом катастрофы.
— Аллах акбар… – кто-то прошептал невольно.— Это… это кто? – спросил молодой боец.— Те, кто ненавидят Америку, – мрачно сказал старый сержант. — Арабы, наверное. Талибы…
Хасан смотрел на экран и чувствовал ледяную тяжесть в груди. Он вспомнил слова Исы о “громком акте”. Вспомнил разговоры о том, что Басаев и Хаттаб ищут цель, чтобы «весь мир содрогнулся». Эта мысль была чудовищной, не укладывалась в голове. Но война научила его: самое чудовищное — самое вероятное.
В тот же день по казарме пролетела новость: все увольнительные отменены, повышена боеготовность. А вечером приехал офицер из ФСБ. Он собрал командиров.
— Ситуация в мире изменилась кардинально, – сказал он без преамбулы. — То, что произошло в США – работа международной террористической сети “Аль-Каида”. Те же силы, что спонсируют и направляют Басаева и Хаттаба. Отныне наша операция здесь – часть глобальной войны с терроризмом. Ожидайте усиления помощи, в том числе от американцев. И будьте готовы – бандиты, почувствовав ветер в спину, могут пойти на отчаянные шаги. Последние данные разведки: Басаев и Хаттаб готовят крупную диверсию. Цель неизвестна. Масштаб – максимальный.
Хасан вышел на крыльцо, закурил. Вечернее небо над Гудермесом было мирным, усыпанным звездами. Где-то далеко, за океаном, горели башни. А здесь, в горах Чечни, готовился новый взрыв. Цепь страданий, которую он когда-то сломал гаечным ключом на той темной дороге, оказалась бесконечной. Она протянулась через весь мир.Он достал из кармана тот самый ключ. Он был холодным и тяжелым. Инструмент. Орудие. Символ.
“Чисти дом”, – сказал когда-то Иса.
Дом оказался огромным. И очень, очень грязным.