§ Глава 3 §: Политические игры

11 сентября 2001 года. Москва, Кремль, ночь.

За окном кабинета в Сенатском дворце горели золотом купола, но внутри царил свет холодный, люминесцентный. Владимир Путин смотрел на экран, где в петле крутились кадры: башни-близнецы, клубы дыма, второй самолет, словно врезавшийся прямо в сознание всего мира. Звук был приглушен. 

Тишину нарушал лишь шелест бумаг, который производил министр обороны Сергей Иванов, и приглушенные шаги дежурного офицера связи.

Путин не отрывал взгляда от экрана. Его лицо, обычно собранное в нейтральную, внимательную маску, было напряжено до предела. В глазах, однако, не было шока или ужаса. Был холодный, почти металлический расчет.

— Сергей Борисович, – сказал он, не оборачиваясь. — Связь с нашим резидентом в Нью-Йорке. Мне нужны первые, самые сырые оценки ЦРУ. Кто и как.

— Уже делаем, Владимир Владимирович, – отозвался Иванов. — Но уже сейчас ясно – масштаб, координация. Это не одиночки.

— Это “Аль-Каида”, – тихо, но отчетливо произнес Путин. Он наконец откинулся в кресле, повернулся к собравшимся: Иванову, директору ФСБ Патрушеву, министру иностранных дел Игореву. — Бен Ладен. Те самые структуры, что мы отслеживаем в Панкиси, в Грозном, в Хасавюрте. Те самые деньги, что идут Басаеву через аль-Валида аль-Гамиди. Их почерк.

Патрушев кивнул:
— Совпадение по методике подготовки террористов-смертников, по каналам финансирования – почти стопроцентное. Хаттаб проходил обучение в их лагерях в Афганистане.

Путин встал, прошелся к окну. Город спал иллюминацией мирной жизни, которой больше не было.
— Мир только что разделился на “до” и “после”. Наша позиция должна быть первой. Не второй, не третьей. Первой. Нам дан исторический шанс. Не упускаем его.

Он повернулся, и его взгляд стал острым, командирским.
— Николай Платонович, готовьте расширенную справку по всем соединениям между чеченскими группировками, “Аль-Каиды” и талибами. Карты, финансы, личности. Все, что у нас есть и что можем запросить у союзников. Михаил Михайлович, через два часа я звонку Бушу. Договаривайтесь о разговоре. Протокол – экстренный, личный. Николай Платонович, вы со мной. Мы будем говорить на языке, который он сейчас понимает лучше всего – на языке войны с террором.

•••

17 сентября 2001 года. Нью-Йорк. Временный офис делегации США, штаб-квартира ООН

Кабинет был собран наспех: стандартный стол из светлого дерева, флаг США в углу, флаг ООН у окна. Никаких личных вещей. Только папки, телефоны и запах – смесь кондиционера, бумаги и все еще не выветрившейся гари. Из окна открывался Манхэттен. Точнее – то, что от него осталось. Над югом острова поднимался серо-белый шлейф, медленно расползавшийся по небу, как дым от огромного костра, который невозможно потушить.

Джордж Буш сидел, сцепив руки. Он почти не смотрел в окно – будто боялся, что если посмотрит, то снова увидит падающие башни. За последние шесть дней он спал урывками, ел автоматически и говорил с десятками людей, но ни один разговор не был таким, как этот.

Когда дверь открылась и вошёл Владимир Путин, Буш встал сразу. Рукопожатие было крепким, непривычно долгим.

— Владимир.. спасибо, что нашли время, – сказал он хрипло. — Сейчас каждый час на вес золота.

— Я понимаю, – кивнул Путин. — Именно поэтому я здесь.

Он говорил негромко, без выражения сочувствия в голосе и это странным образом действовало успокаивающе. Не было ни дежурных фраз, ни попытки разделить боль. Только дело. Они сели. Несколько секунд длилась тишина – та самая, в которой оба понимали, что этот разговор может изменить не только политику, но и ход войн.

Путин положил на стол тонкую, но плотную папку.

— Джордж, я не буду говорить общих слов, – начал он. — Я хочу показать вам контекст. То, что произошло здесь 11 сентября, для нас – не абстракция.

Он открыл папку. Спутниковые снимки, аккуратно разложенные, с подписями и датами.

— Грозный, январь 1997 года, – Путин указал пальцем. — И тот же район – октябрь 1998-го.

Буш наклонился ближе. Разница была очевидной даже без пояснений: кварталы, ещё различимые на первом снимке, на втором превращались в серую, изломанную пустоту, а на поверхности арабские символы, молитвы, флаги радикалов.

— Это не боевые действия, – продолжил Путин. — Это систематическое уничтожение инфраструктуры, людей. Электростанции, водозаборы, больницы. Делалось это не в ходе штурма, а после, чтобы город нельзя было вернуть к нормальной жизни.

Он перевернул страницу.

— Сержень-Юрт. Лето 2000-го. Лагерь Хаттаба.

— Мы считали это тренировочной базой, – осторожно сказал Буш.

— Частично, – согласился Путин. — Но обратите внимание на эти здания.

Он пододвинул снимок ближе, достал карандаш, обвел несколько строений.

— Это не казармы. Это мастерские. Производство СВУ, обучение подрывников, идеологическая обработка. У нас есть перехваты лекций. Методики те же, что использовались в Афганистане и Пакистане.

Буш поднял взгляд.

— Вы уверены в связях?

Путин кивнул.

— Мы отследили несколько инструкторов. Саудовцы. Йеменцы. Люди, которые ранее появлялись в Кандагаре. Перемещения – через Турцию, Грузию. Это не локальный конфликт. Это террористическая и смертоносная сеть, угрожающая безопасности всего мира.

Пауза.

— Мишень всегда одна и та же, – тихо сказал Путин. — Мирные жители. Женщины. Дети. Не армия. Не правительство. А ощущение, что нигде нельзя быть в безопасности.

Буш медленно выпрямился в кресле. Он не отводил взгляд от фотографий.

— То, что Бен Ладен сделал Нью-Йорку за один день, – продолжил Путин, — Басаев и Хаттаб делали у нас годами. Просто у нас не было камер CNN.

Тишина стала тяжелее.

— Вы называете их частью”Аль-Каиды”, – наконец сказал Буш. — Это серьёзное утверждение.

— Я называю их тем, чем они являются, – ответил Путин. — Не сепаратистами. Не борцами за свободу. А региональным филиалом глобальной террористической структуры. Буш откинулся назад, задумался. Потом задал вопрос, который действительно имел значение:

— А чеченцы, которые воюют против них… Кто они?

Путин был готов к такому вопрос, он решил действовать на опережение, для оправдания своей тоже кровавой кампании.

— Их возглавляет Аслан Масхадов, – сказал он. — Законно избранный президент Ичкерии. Человек, с которым мы воевали в середине девяностых. И человек, который понял, что терроризм уничтожит его народ быстрее, чем любой внешний враг.

— Он публично осудил атаки на мирных жителей?

— Да. И призвал чеченцев сопротивляться радикалам. Его поддерживает муфтий Ахмат Кадыров. Это не наши марионетки. Это внутренний выбор общества, поставленного на грань выживания.

Буш медленно кивнул.

— Мне важно, – сказал он после паузы, — чтобы эта война не выглядела как война против ислама.

— Именно поэтому я здесь, – ответил Путин. — Потому что на Кавказе мусульмане уже воюют против “Аль-Каиды”. И их голос должен быть услышан.

Буш встал, подошёл к окну. Посмотрел вниз, туда, где ещё дымились руины.

— Что вы предлагаете? – спросил он, не оборачиваясь.

— Признать нашу операцию частью общего фронта, – сказал Путин. — Снять ограничения, связанные с Чечнёй. Наладить обмен разведданными. Не публично — эффективно.

Он сделал паузу.

— Чтобы следующего 11 сентября не было ни здесь, ни у нас.

Буш повернулся. В его взгляде уже не было сомнения — только тяжёлое, вынужденное решение.

— Мы не воюем с исламом, — сказал он медленно. — Мы воюем с убийцами.

Через несколько часов эти слова услышит весь мир.

Кадры этого выступления позже облетят весь мир. Буш, твердый и непреклонный:

“Мы не воюем с исламом. Мы водуем с убийцами. И сегодня мы видим удивительный и обнадеживающий пример: чеченский народ, мусульмане, сами поднялись против этих убийцев, захвативших их землю. Они сражаются против “Аль-Каиды” на Кавказе, как мы будем сражаться с ней в Афганистане. Америка поддержит эту борьбу. Мы снимаем ограничения на помощь Российской Федерации в этом противостоянии. Наш общий враг – терроризм. И мы победим его вместе!”.

В кабинете Путина, когда речь закончилась, воцарилась тишина. Затем Иванов тяжело вздохнул:

— Легитимация состоялась. Война теперь — другая.

— Теперь начинается самая сложная часть, — сказал Путин, глядя в окно. — Надо выиграть не только войну. Надо выиграть мир. И для этого нам нужен Масхадов.

•••

Октябрь-ноябрь 2001 года. Кавказские хребты и засекреченные кабинеты.

Пока в столицах политики меняли риторику, подстраиваясь под новый, грубый ветер эпохи, в горах Чечни и тишине архивов шла другая, подспудная работа. Работа без громких слов, где инструментом была не дипломатия, а сталь, радиомолчание и тонкая отрава. Прибытие первых американских и натовских специалистов, “гуманитарных рабочих” с непривычно внимательными глазами и “саперов”, чье оборудование было слишком сложным для поиска противопехотных мин, вызвало не просто недоумение, а леденящий шок у обеих сторон измотанного конфликта. Федералы и их чеченские союзники молча наблюдали, как чужаки в гражданском разворачивают антенны, ловящие не местные пересуды, а шепот со спутников.

Они привезли с собой не только ящики с техникой. Они привезли знание. Точные, как скальпель, целеуказания: координаты маршрутов курьерских троп, тепловые отпечатки тел в глубоких пещерах Шато-Аргуна, расшифровки обрывков эфира, летевших через заснеженные перевалы из далекого, уже бомбимого Афганистана. Это был новый язык войны, и Москва с Вашингтоном, скрипя зубами, начали на нем говорить.На стыке этих данных, в серой зоне молчаливого согласия, родилась операция “Призрак”.

Ее цель была элегантна и проста: удалить ключевые фигуры Вилаята с шахматной доски, не оставляя отпечатков пальцев.

•••

20 октября 2001 года. Высокогорный лагерь близ Тазен-Кале.

В сакле, вмурованной в скальный склон, пахло сыростью, керосином и старой пылью. Эмир Хаттаб, когда-то грозный и энергичный полевой командир, был теперь тенью. Его знаменитая черная борода поседела, в глубоко запавших глазах горел не прежний фанатичный огонь, а усталое, лихорадочное пламя. Война сжималась вокруг него, как удав. Рейды выматывали, местные бойцы, пугаясь этой новой, необъяснимой точности федералов, разбегались по ущельям. Его шариатская гвардия была почти разгромлена и потеряла боевой дух. 

Он сидел за грубым столом, склонившись над потрепанной топографической картой всего Кавказа. Лунный свет цеплялся за ее складки, а он через лупу водил дрогнувшим пальцем по тонким линиям хребтов, будто ища в них спасения, секретного прохода обратно в свою легенду. Тишину разорвал скрип двери.В проеме стоял юноша, связной. Его лицо, обветренное горными ветрами, было бледно, а глаза – два испуганных уголька бегали по темным углам. В руках, затянутых в грубые перчатки, он бережно, почти благоговейно держал предмет, завернутый в потрескавшийся полиэтилен.

— Эмир… Тебе. Принесли с низа, из-за линии фронта, – голос парня сорвался на шепот. — Говорят, из Афганистана. От… от Абу Умара. факат байна ядайк. уа бисур’а кусу.

Хаттаб замер. Связь с Тора-Бора, с сердцем мирового джихада, была мертва уже недели. Мысль о предательстве мелькнула и погасла – слишком изощренной была бы ловушка. Он медленно протянул руку. Полиэтилен шуршал, как сухие листья. Под ним простой бумажный конверт, чуть влажный от горной сырости.

Внутри лежало письмо. Бумага была тонкой, почти папиросной, исписанной арабской вязью, столь знакомой его глазу. Подпись внизу – та самая, узорчатая, как печать братства. Сердце эмира дрогнуло. Товарищ по оружию, один из столпов “Аль-Каиды”, сетовал на тяжелые потери под ударами неверных, восхвалял несгибаемую стойкость Хаттаба на Кавказе, этом неприступном бастионе. А потом, переходя к делу, в почти поэтических, завуалированных выражениях, описывал новую, гениальную тактику минирования, рожденную в огне афганских гор – способ сделать землю под ногами врага живой и смертельно опасной.

К письму была приложена вторая страница. Еще более тонкая, промасленная на просвет, испещренная не словами, а химическими формулами и схематичными рисунками. Это была жемчужина, драгоценное знание из самого эпицентра войны. Усталость Хаттаба как рукой сняло. Он почувствовал прилив старых сил. Вот оно – доказательство, что они не забыты, что битва продолжается. С жадностью он поднес драгоценные листы ближе к пламени керосиновой лампы, стоявшей на краю стола. Оранжевый свет заиграл на арабских буквах, выхватывая из теней сложные схемы взрывчатых веществ.Он не заметил, как от тепла его пальцев и лампы с промасленной бумаги начал подниматься легчайший, почти неуловимый парок. Не почувствовал слабого, горьковатого запаха, похожего на миндаль, – запаха, который терялся в керосиновой вони и дыме очага.

Через час эмир отложил письмо. В глазах заплыло, карта начала двоиться. “Усталость”. Он попытался встать, чтобы позвать кого-нибудь, но ноги не слушались. Еще через час мир сжался до размеров пылающей лампы. В желудке и мышцах сковало ледяной судорогой, которая затем сменилась адской болью, рвущей тело изнутри. Он рухнул на глиняный пол, судорожно сжимая в онемевших пальцах промасленный лист.

Охранники нашли его на рассвете. Тело было скрючено в немой гримасе агонии, на губах застыла  пена, а широко открытые, остекленевшие глаза с ужасом смотрели в темноту, которую он уже не видел. Связного, принесшего конверт, искали тщетно – он растворился в горной мгле, как и положено призраку.

Попытки помочь – уколы из трофейных аптечек, обрывочные молитвы были бессмысленны. Эмир Хаттаб, мастер минной войны, вдохновитель джихада на Кавказе, умер в тесной сакле на краю света. Он умер, так и не поняв, что его настигло не пулеметное предательство или шквал артиллерии.. 

Яд спал, законсервированный в химической ловушке, и ждал единственного ключа – человеческого тепла.

•••

Весть о смерти Хаттаба стала последним гвоздем в крышку гроба Вилаята. Шамиль Басаев, загнанный в глухие ущелья, превратился в призрака. Его отряд, некогда грозная сила, сократился до сотни обозленных, голодных фанатиков. Но даже в этой ситуации он планировал. Одержимо планировал тот самый “громкий акт”, который должен был переломить ход войны. Его новой целью, подсказанной оставшимися арабскими советниками, стал не Москва, а символ нового российско-американского союза в Чечне – штаб совместного координационного центра в Грозном, где работали российские офицеры и натовские советники.

Но планам не суждено было сбыться. Информацию о передвижении его группы передал ФСБ перевербованный полевой командир, уставший от бессмысленной бойни. На выходе из ущелья отряд Басаева накрыл точный артиллерийский удар, за которым последовала атака сводного отряда ФСБ и бойцов Руслана Гелаева, прекрасно знавшего эти тропы.

Шамиль Басаев, прихрамывая, отстреливаясь, с тремя верными телохранителями откатился в глубь знакомого пещерного комплекса. Последние защитники пали у входа, сраженные точными выстрелами. Внутри пахло сыростью, порохом и кровью.

Гелаев, с автоматом на груди, жестом задержал своих и эмвэдэшников у входа в последний грот.

— Он мой. Один.

Вошел. Фонарь выхватил из тьмы знакомую, исхудавшую фигуру, прислонившуюся к скале. Лицо, изрезанное усталостью и болью, но глаза все так же горели фанатичным огнем. В одной руке – пистолет Стечкина, в другой, прижатой к груди – граната Ф-1. Палец на кольце чеки.

— Руслан… – голос Шамиля был хриплым, как скрип ржавой двери. — И ты здесь. Вожделенную добычу привел своим новым хозяевам?

Гелаев медленно опустил автомат, но не выпустил из рук. Его взгляд скользнул по стенам пещеры, будто ища в тени скал призраков прошлого.

— Хозяевам? Я привел сюда людей, которые воюют с врагом. Единственным врагом, который у Чечни остался.

— Врагом? – Басаев горько усмехнулся, и от этого движения острая боль скривила его лицо. Раненая нога была вся в крови. — Я помню другого Руслана. Того, что с “волками” ходил за оружием через фронт. Того, что под Дудаевым поклялся стоять до конца. Где он? Похоронен под подачками московских генералов и улыбками европейских йилбаз?

— Он похоронен в Шатое, Шамиль! – голос Гелаева впервые сорвался, эхом раскатившись по пещере. — Похоронен под обломками того, во что ты превратил нашу войну! Мы воевали за дом, за улицу, за чтобы нас не унижали! А ты… ты начал воевать за какую-то всемирную джамаату, за идею, которой здесь, в наших горах, никогда не было! Ты привел сюда чужаков, для которых Чечня – просто полигон, а наши люди – пушечное мясо для их “священной войны”!

— Они давали нам деньги! Оружие! Веру! – крикнул Басаев, и в его крике слышалась не только ярость, но и отчаяние. — Пока мы жевали эти ваши “горские обычаи” и вспоминали предков, они давали нам победу! Хаттаб…

— Хаттаб мертв! – отрезал Гелаев. — А Вилаят рассыпался как песок. Потому что был построен на песке. На чужом песке. Мы же с тобой, Шамиль… помнишь, как после взятия Грозного в 96-м сидели? Делили трофеи? Смеялись? Ты мне тогда сказал: “Главное – не забыть, за что проливали кровь. За землю. За свободу. Не за исламский эмират до Анкары, а за чеченский дом”. Что с тобой случилось? Кто тебе душу выжег?

На секунду в глазах Басаева что-то дрогнуло. Огонь погас, оставив лишь пустую, ледяную усталость. Он посмотрел на гранату в своей руке, потом на Гелаева.

— Со мной случилась правда, Руслан. Правда оказалась горше и беспощаднее. Одна маленькая свободная Чечня в этом мире – невозможна. Или весь мир, или ничего. Или закон Аллаха, или рабство. Другого пути нет.

— Есть, – тихо, но твердо сказал Гелаев. — Жить. Восстанавливать дома. Растить детей. Не в рабстве, а в своем доме, на своих условиях. Тот путь, что ты выбрал – ведет только в пропасть. И ты утащил в нее тысячи уже. Провел джихад не против русских, а нохчи

— Заткнись! – Басаев вдруг выпрямился, искалеченное тело напряглось. Взгляд снова загорелся. — Ты просто сдался! Продался! Сменил зеленую повязку на флаг тагута и его прихвостней! Ты предатель, Руслан! Предатель Джохара, предатель той клятвы!

Гелаев медленно покачал головой. В его глазах стояла не ненависть, а бесконечная, всепоглощающая скорбь. Скорбь по другу, по стране, по тому, что могло бы быть, но сгорело в пламени чуждого огня.

— Я не сужу. Я констатирую. Я воюю за то, чтобы этот кошмар закончился. А ты… ты стал его главным символом. И ты должен исчезнуть. Чтобы Чечня могла жить.

— Чечня будет жить только под знаменем ислама! — прокричал Басаев, и его палец дернулся на кольце чеки. — Аллах акб..!

Выстрел снайпера прозвучал снаружи, сухо и негромко, словно лопнувшая струна. Пуля вошла точно в висок. Яростный свет в глазах Басаева погас мгновенно, сменившись пустым, стеклянным удивлением. Его тело, лишившись напряжения, медленно сползло по скале. Пистолет выпал первым, звякнув о камень. Рука с гранатой разжалась. Зеленый шар, лишенный чеки, с глухим стуком упал на пол и покатился.

Гелаев, застывший в двух шагах, увидел все в замедленной съемке. Увидел лицо друга, ставшее вдруг просто лицом изможденного, смертельно уставшего мужчины. Увидел скалу за его спиной, на которой они, возможно, двадцать лет назад делились махоркой и мечтами о будущем. Увидел гранату, сделавшую полоборота.Он не бросился на землю. Он просто закрыл глаза.Взрыв оглушил, но был приглушен телом и скалой. За ним, с низким, горловым рокотом, рухнул потолок пещеры. Гелаева отшвырнуло взрывной волной, осыпало градом камней и пыли.

Он пришел в себя оттого, что его тормошили за плечо бойцы. Отряхнулся, отпихнул помогающие руки. Поднялся. Перед ним лежала груда свежих, острых обломков. Из-под них торчал уголок знакомой куртки-афганки.Гелаев подошел вплотную. Встал над этой безымянной могилой. Пыль медленно оседала, и в наступившей тишине был слышен только далекий ветер в ущелье.

— Прощай, Шамиль, – прошептал он так тихо, что только он один мог это услышать. — Мы оба воевали за Чечню. Ты – за ту, что в твоих снах, я – за ту, что осталась в камнях и пепле. И ни одна из них не выжила.

Он повернулся и пошел к выходу, к свету, не оглядываясь, тихо напевая:

И вновь был принят бой
Район наш был отбит
И много техники горящею стоит
И мертвые тела, то там, то здесь
Вдруг миномета свист
Успели все присесть
Бьют минометы в ряд
Ни встать, ни побежать
Начался артналёт
Нам надо отступать
Пехота редко бьет
И бьет-то не впопад
Тут поступила весть:
“Шамиль везёт нам Грады”

 Сзади, в холодной темноте пещеры, навсегда остались два призрака: один – под камнями, другой – в его сердце. И война, которая когда-то началась как общая, окончательно разделила их, проведя последнюю, непреодолимую черту.

•••

31 декабря 2001 года. Нейтральная зона близ Владикавказа, Северная Осетия.

Особняк, некогда принадлежавший партийной номенклатуре, был превращен в стерильную, пустую коробку для исторической встречи. Ни ковров, ни картин, только полированный стол, два кресла, флаги России и Чеченской Республики Ичкерия, и скрытая записывающая аппаратура. Окна были зашторены плотными, пыльными шторами. Новый год чувствовался лишь по морозному, причудливому узору на стеклах – единственному украшению в этой комнате.

Аслан Масхадов вошел в кабинет первым. Он выглядел изможденным, годы подполья и давления выжгли его изнутри, но держался он как человек, для которого достоинство – непримиримый принцип. Темный, не новый, но безупречно чистый костюм сидел на нем, как мундир. Его глаза, глубоко запавшие, были лишены иллюзий. В них читалась тяжесть выбора, ответственности и глубокая, закованная в лед боль, которую он не позволял себе проявлять.

Он медленно обошел комнату, его шаги отдавались глухим эхом в пустоте. Он не сел, а остановился у стола, положив ладонь на холодный полированный лен, будто проверяя его прочность. Ждал. Через минуту вошел Владимир Путин. Без свиты, в темном костюме, который казался частью этой новой, безликой реальности. Его шаги были быстрыми, целенаправленными, рубящими тишину. Он вошел не как в чужое пространство, а как хозяин, возвращающийся в зал, который временно пустовал. Он кивком головы поприветствовал Масхадова и сел напротив, но Масхадов сел не сразу, выдержав паузу, покаравшую его присутствие здесь добровольным решением, а не покорным вызовом.

— Аслан Алиевич. Благодарю, что приехали.— Владимир Владимирович. У нас исчерпаны все иные варианты, кроме разговора, – поправил Масхадов, и в его тихом, низком голосе прозвучала не горечь, а констатация. — Разговаривать иногда – не значит соглашаться.

Путин положил на стол тонкую папку, звук легкого стука был неожиданно громким.

— Военная фаза подходит к концу. Басаев и Хаттаб мертвы. Вилаят как структура разгромлен. Но страна лежит в руинах. И главный вопрос теперь – что дальше.

— Дальше – выполнение тех принципов, за которые мы боролись, – сказал Масхадов, не отводя взгляда. — Независимость. Признание исторической вины России за депортацию и две войны. Гарантии безопасности и самоопределения для чеченского народа. Это не лозунги. Это условия нашего народа.

Путин слегка наклонил голову, его взгляд стал прицельным, аналитическим.

— Аслан Алиевич, давайте смотреть правде в глаза. Независимость в том виде, в каком она провозглашалась в 91-м, сейчас – путь в пропасть. Не государства, а бандитского анклава. Экономики нет. Инфраструктуры нет. Полмиллиона беженцев. И главное – в горах еще бродят банды уголовников, на которых исламистские лозунги натянуты, как маска. Дайте им суверенитет – через год мы получим новый Вилаят, только еще более озлобленный. Вы, как военный, должны это понимать лучше меня.

— Я понимаю, что вы предлагаете капитуляцию, – сказал Масхадов прямо, и его голос не дрогнул. — Но капитуляцию под названием “протекторат”. Значит, вся кровь, вся борьба моего народа – лишь для того, чтобы сменить одну форму зависимости на другую?

— Напрасно была кровь, пролитая вами и вашими людьми против чумы, – жестко, почти отрезая, поправил его Путин. — Это была не напрасная жертва. Это была жертва, которая спасла чеченский народ от полного уничтожения с двух сторон – и от наших бомб, и от их террора. Вы эту чуму сдержали. Теперь нужно спасать тех, кто остался в живых. И для этого нужны не идеалы, а механизмы. Прагматика выживания.

— Какие механизмы? Прямое правление из Москвы? Мы это уже проходили. Это порождает лишь новое сопротивление.

— Не прямое правление. Протекторат. Чечня возвращается в состав Российской Федерации как Чеченская Республика Нохчи-Чо. Но на двадцать лет – под прямое федеральное управление в сферах безопасности, финансов и ключевой инфраструктуры. Москва берет на себя финансирование восстановления, социальные обязательства. За это время нужно отстроить дома, дороги, больницы. Вырастить новое поколение, которое знает не войну, а ремесло. И обезвредить тех, кто эту войну хочет продолжить. Без компромиссов.

Масхадов молчал, его скулы слегка двигались. Он не сжимал пальцы в бессилии, а медленно соединил их перед собой, будто выстраивая невидимую стену из собственной воли.

— А какая роль в этом протекторате отводится мне? И моему правительству? Чтобы мы просто скрепили печатью ваши указы?— Вы сохраняете пост Президента Республики, – сказал Путин, отчеканивая слова. — С полномочиями… учредительными и представительскими. Вы – символ легитимности для той части народа, которая верила в Ичкерию. Вы будете мостом. Но реальная исполнительная власть, силовая и финансовая, будет у Главы Администрации, которого назначит Москва. Для эффективности.

— То есть, я — живой символ, но символ без власти, – с холодной, лишенной усмешки прямотой произнес Масхадов. — Это хуже, чем свадебный генерал. Это почетный пленник.

— Вы – гарант, — поправил Путин, и в его голосе впервые прозвучал оттенок чего-то, кроме холодной логики. Почти уважения к сложности роли. — Ваше присутствие, ваше имя будут сдерживать как радикалов, так и… излишне ретивых федеральных чиновников, которые захотят растереть Чечню в порошок. Ваша тень будет охранять ваш народ от худших эксцессов. Кроме того, мы формируем парламент. Пятьдесят процентов мест в нем гарантировано вашему блоку. Остальные – нейтральным и пророссийским силам. Все исламистские партии – вне закона.

— И что в конце этих двадцати лет? – спросил Масхадов, впиваясь взглядом в непроницаемое лицо собеседника, пытаясь найти там хоть трещину, намек на будущее. — Гарантии?

— Референдум. Через двадцать лет, в 2022 году. О будущем статусе. Под международным наблюдением ОБСЕ. Если к тому моменту республика будет стабильной, экономически состоятельной, а угроза терроризма — минимальной, народ сам решит свою судьбу. Это – исторический шанс, который вы можете дать своему народу. Шанс, которого у него сейчас нет.

В комнате повисла тягостная, густая пауза. Масхадов понимал суть сделки. Он не продавал будущую независимость — он отдавал ее в залог, под страшный процент. Он предавал мечту тысяч погибших за то, чтобы спасти тысячи живых от голода, холода и окончательного распада. Он заключал сделку не с Путиным, а с безжалостным духом Истории, который предлагал лишь один, отвратительный выход.

— Ахмат Кадыров, – вдруг произнес Масхадов без эмоций, как констатирует факт. — Он будет этим Главой Администрации? Человек, который перешел на вашу сторону.

— Он – самый логичный кандидат. Его авторитет как духовного лидера и полевого командира непоколебим. Его люди уже контролируют ситуацию на местах. И он… прагматик. Он понимает, что союз с Россией — единственный путь остановить кровь сейчас.

— Он будет править железом и страхом, – тихо, но с абсолютной уверенностью сказал Масхадов.

— Он будет править той мерой жесткости, какая требуется, чтобы удержать эту землю от нового скатывания в ад, – без тени сомнения ответил Путин. — Ваша задача, Аслан Алиевич, – быть другой мерой. Мерой достоинства, памяти и… отсроченной надежды. Надежды, ради которой стоит терпеть.

Масхадов закрыл глаза. Не чтобы спрятаться, а чтобы увидеть. Перед ним проплыли не абстрактные лица, а конкретные: суровая улыбка Джохара, глаза его командиров, погибших в чистых, но безнадежных боях, растерянные лица стариков в лагерях беженцев. Он видел не просто руины Грозного, а знакомые улицы, превращенные в лунный пейзаж. Слышал не слова из докладов, а тишину после бомбежки, губительнее любого взрыва.

Он открыл глаза. В них не было огня, но не было и покорности. Была ледяная, бездонная ясность и принятие тяжести креста. Принятие не как поражение, а как последнюю, отчаянную форму сопротивления — сопротивления забвению и тотальному уничтожению.

— Я согласен на ваши условия, – сказал он так, будто выносил приговор самому себе. — Но с двумя поправками. Во-первых, в договоре должно быть четко прописано: референдум 2022 года – обязателен. Его результаты – обязательны для исполнения. Под гарантии не только ОБСЕ, но и Совета Безопасности ООН. Во-вторых, моя охрана и аппарат формируются из моих людей. Я не буду просить милостыню у безопасности у Кадырова.Путин замер на секунду, оценивая не условия, а самого Масхадова, эту последнюю попытку отстоять крупицу суверенитета. Затем едва заметно кивнул.

— Это можно прописать. И обеспечить.

Он встал, протянул руку через стол. Масхадов медленно поднялся. Его движение было не усталым, а величавым, как у человека, поднимающего неподъемную ношу. Он взял протянутую руку. Рукопожатие было крепким, статичным, в нем не было энергии примирения, лишь взаимное признание силы и тяжести принятого решения. Не союзников. Не друзей. Двух командующих, подписавших акт о капитуляции одной армии, но на условиях, которые делали эту капитуляцию началом новой, неизвестной кампании – кампании за выживание.

— Вы оказались сильнее, чем я думал, Аслан Алиевич,- сказал Путин, глядя ему прямо в глаза, и в этих словах была не лесть, а констатация факта. — Вы сделали выбор в пользу жизни, когда легче было выбрать героическую смерть.Масхадов сжал его руку чуть сильнее, в этом сжатии был весь его непотраченный, обращенный внутрь гнев и сила.

— Я сделал выбор, который должен был сделать. Теперь ваш черед, Владимир Владимирович. Ваш черед – сдержать слово. И помочь нам не просто выжить, а однажды – жить.

Они отпустили руки одновременно. Сделка была заключена. Война официально закончилась. И началась новая, куда более сложная и тихая битва — битва за душу земли, купленной ценой независимости и вымощенной руинами, компромиссами и надеждой, отложенной на двадцать долгих, невероятных лет. Масхадов повернулся и вышел из кабинета тем же прямым, неспешным шагом, каким вошел. Не побежденным, но несущим на своих плечах всю тяжесть горького мира.