§ Глава 4 §: Последние надежды
Весна 2002 года пахла не порохом, а известкой, цементом и влажной землей.
Хасан вернулся в свой дом в Старопромысловском районе не как победитель, а как призрак. То, что он увидел, было не руинами – руины хотя бы имеют форму. Это был хаос, из которого надо было выковывать жизнь заново. Дом стоял – вернее, стояли три стены из четырех, с огромной дырой вместо крыши. Метка “харам” на воротах была замазана, но проступала сквозь побелку, как шрам. Внутри – грязь, осколки, пустые гильзы и запах тления.
Он стоял посреди этого и не знал, с чего начать. В руке он сжимал не автомат, а тяжелый молоток – первый инструмент, купленный на подъемные, которые выдавали демобилизованным бойцам “НОЧ-БОВ”. Три тысячи долларов. Цена за два года войны против своих.
Рядом, тихо, стояла Марет. Она держала за руки Айшу и Али. Дети выросли в лагере. Они смотрели не на дом, а на отца, как будто ища в его лице ответа на вопрос: “И это – наше?”
— Ну что, – хрипло сказал Хасан, и его голос прозвучал неестественно громко в этой тишине. — Будем строить.
Он подошел к тому месту, где была кухня. Под грудой обломков нашёл медный таз – тот самый, который когда-то продал. Он был помят, в дырках, но узнаваем. Хасан поднял его, отёр пыль рукавом. Потом положил на единственный уцелевший табурет.
— Вот, – сказал он семье. — Начинаем отсюда.
•••
Восстановление Чечни было похоже на заживление сложного перелома, когда кости срослись неправильно и ноют при любой погоде. Деньги текли рекой – сначала из Москвы, потом, после 2002 года, и из-за рубежа, под гарантии “особого протектората”. Американские гранты на “развитие гражданского общества”, европейские – на “восстановление инфраструктуры”. Строительные фирмы, часто с московской или питерской пропиской, возводили кварталы белых, безликих пятиэтажек на месте руин.
В Джохаре (так теперь официально назывался Грозный в честь первого президента) отстроили проспект Дудаева, центральную мечеть “Сердце Чечни” и новый президентский дворец – здание из стекла и бетона, больше похожее на штаб-квартиру нефтяной компании.
Но за фасадами новой жизни копилась иная реальность.
Аслан Масхадов, теперь “Президент Чеченской Республики Нохчи-Чо”, жил в своём дворце как в золотой клетке. Его кабинет был просторным, с видом на восстанавливающийся город, но каждый его шаг, каждый визит, каждый гость согласовывался с “Советником по безопасности” – полковником ФСБ, приставленным лично Патрушевым. Его власть была иллюзией, тщательно поддерживаемым спектаклем. Он подписывал указы о помиловании боевиков, сложивших оружие, о культурных программах, о создании комиссии по исторической памяти. Но все реальные рычаги – силовые структуры, бюджеты, распределение строительных контрактов находились в руках Ахмата Кадырова, обосновавшегося в своей ставке в Гудермесе.
Кадыров не строил дворцов. Он строил систему. Из бывших бойцов своей милиции и верных тейпов он создал “Службу безопасности Президента” (СБП), которая быстро стала государством в государстве. Они собирали “дань” с рынков, контролировали потоки гуманитарной помощи, «крышевали» стройки. Тех, кто сопротивлялся, объявляли «пособниками уцелевших ваххабитов» и делали тихо и безжалостно. Москва закрывала на это глаза. Стабильность любой ценой.
•••
Хасан, отстроив свой дом (крышу помог поставить его бывший командир Иса, пригнавший пару солдат-срочников с армейской палаткой), устроился электриком на восстановление школы. Платили мало, но регулярно. Главное, было ощущение, что он что-то создает, а не разрушает. По вечерам он учил сына, Али, основам ремесла, показывая, как держать паяльник, как читать схемы. Мальчик, перенёсший голод и страх, был тихим и сосредоточенным. Он ловил каждое слово отца.
Однажды вечером к ним зашёл Иса. Он выглядел постаревшим, в его глазах появилась постоянная усталость. Он теперь работал в “Министерстве по делам ветеранов”, которое курировал Кадыров.
— Как жизнь, электрик? – спросил он, принимая стакан чая.
— Строим, – коротко ответил Хасан. — Ты как?
— Бумаги перекладываю, – усмехнулся Иса. — Списки составляю. Кому помощь, кому – нет. Знаешь, Хасан, странная штука. Раньше мы знали, кто враг. Лицо было у него, знамя, идея. А теперь… Враг – это тот, кто не вошёл в список. Кто посмел усомниться. И лиц у него нет, только папка в кабинете.
Он помолчал, глядя на пламя в печке.
— Помнишь наш батальон? “НОЧ-БОВ”? Нас распустили. Вернее, переподчинили. Теперь мы — “батальон имени Ахмата Кадырова”. И служим не идее, а человеку. Мне сказали: “Ты воевал за Чечню? Вот он, твой Чечня — Ахмат-хаджи. Служи ему”. Для меня это немного неправильно
Хасан посмотрел на свой молоток, висевший на гвозде. Рядом, в ящике стола, лежал тот самый гаечный ключ. Он доставал его иногда, просто чтобы подержать в руках.
— Мы воевали, чтобы выжить, Иса. Чтобы дети не рылись на свалках. Они не рыются? Значит, пока правильно.
Но в его словах не было уверенности. Только усталая покорность факту.
•••
Аслан Масхадов в эти годы стал мастером тихой, почти незаметной саботажной игры.
Используя свои представительские функции, он ездил по сёлам, встречался со старейшинами, с матерями погибших. Он не призывал к бунту. Он просто слушал. И в каждой его фразе, в каждом взгляде читалось: “Я помню. Я – один из вас. И этот мир – не тот, о котором мы мечтали, но это – наш мир, и мы должны его сохранить, чтобы память не умерла”.
Он создал Фонд культуры, который собирал старые рукописи, записывал нартские эпосы, организовывал выставки о традиционном суфизме. Это был мягкий, культурный ответ на радикальный ваххабизм, который пытался стереть прошлое. И это же было тихим вызовом Кадырову, который строил культ своей личности и новой, “очищенной” от сложностей истории.
Именно Масхадов настоял на том, чтобы в новом музее была комната, посвящённая жертвам Вилаята. Не героям, не бойцам, а простым людям, умершим от голода, расстрелянным по законам шариатской гвардии. Среди экспонатов был и старый, помятый медный таз, подаренный анонимно (его принёс Хасан, так и не назвав своего имени). Возле него всегда лежали живые цветы.
На одной из таких поездок, в 2005 году, Масхадов приехал в Хасавюрт, на границу с Дагестаном, где когда-то начинался его союз с Кадыровым. После встречи с беженцами, вернувшимися домой, к нему в машину сел молодой, хорошо одетый человек. Это был Рамзан Кадыров. Ему не было и тридцати, но в его глазах уже горел холодный, хищный огонь абсолютной уверенности.
— Аслан Алиевич, отец просил передать, что вам не стоит так часто ездить в приграничные районы, – сказал он без предисловий, глядя в лобовое стекло. — Здесь ещё неспокойно. Могут быть провокации.
— Я благодарю Ахмата-хаджи за заботу, – мягко, но твёрдо ответил Масхадов. — Но моя обязанность – быть со своим народом. Всегда. И везде.
Рамзан повернул к нему голову. Улыбка не дотронулась до его глаз.
— Народ сейчас больше нуждается в порядке, чем в словах. Порядок обеспечивает отец. Ваши слова… они будоражат. Заставляют вспоминать то, что лучше забыть.
— Забыть свою историю – значит потерять себя, Рамзан, – сказал Масхадов. — Мы уже проходили через это, когда пришли те, кто хотел стереть нашу веру и заменить её чужой. Нельзя наступать на те же грабли.
— История, – отчеканил Рамзан, — это то, что пишут победители. А победили мы. Отец и Москва. Всё остальное – ненужный шум.
Эта короткая встреча стала холодным душем для Масхадова. Он понял, что имеет дело не с союзником, а с наследником, который видит в нём не символ, а проблему. Престарелый, больной диабетом Ахмат Кадыров был хоть и жёстким, но прагматиком, вынужденным союзником. Его сын был фанатиком новой веры – веры во власть как самоцель.
2008 год. Мировой финансовый кризис докатился и до Кавказа. Поток денег из Москвы сократился. Восстановление замедлилось. Начались задержки зарплат, росли цены. Недовольство, до этого тлеющее под пеплом стабильности, стало прорываться наружу.
В Джохаре прошли первые за много лет стихийные митинги. Не против России, а против местных чиновников, разворовывающих помощь. Люди вышли с портретами Дудаева и Масхадова. На следующий день эти митинги были разогнаны бойцами СБП. Были задержания. Появились первые “исчезнувшие” – активисты, которых забирали ночью и не возвращали.
Масхадов, рискуя всем, выступил с телеобращением. Он был бледен, но голос его звучал твёрдо:
— Наш народ пережил ад. Мы заплатили страшную цену за право жить на своей земле. И это право включает в себя право на справедливость, на уважение, на то, чтобы голос каждого был услышан. Насилие и беззаконие – это тот самый путь, с которого мы свернули, чтобы выжить. Я требую прекратить преследования мирных граждан и начать диалог!
Это обращение стало последней каплей. На следующий день во дворец вошёл Ахмат Кадыров в сопровождении Рамзана и десятка охранников. Он не кричал. Он говорил тихо, но каждое слово падало как камень:
— Аслан Алиевич. Вы разрушаете то, что мы строим. Вы сеете смуту. Москва недовольна. Вы либо уезжаете “на лечение”, либо… вам станет плохо здесь. Очень плохо. Выбирайте.
Масхадов смотрел на него, потом на Рамзана, который стоял с каменным лицом. Он понимал: его время как буфера истекает. Его миссия – сохранить хоть что-то от достоинства Ичкерии – близка к концу.
— Я никуда не уеду, Ахмат-хаджи, – сказал он. — Я умру здесь. На своей земле. Как и положено чеченцу.
Кадыровы ушли. А Масхадов сел за стол и написал длинное, подробное письмо. Он описывал всё: двойственность власти, произвол СБП, коррупцию, нарастающее недовольство. Он не призывал к мятежу. Он просил будущих историков “разобраться и вынести справедливый приговор”. Письмо он спрятал в тайник, ключ от которого отдал лишь одному человеку – старому, верному соратнику, жившему в Грузии.
Через два года, в марте 2010-го, Аслан Алиевич Масхадов скончался от обширного инфаркта в своём кабинете. Официальная версия – острая сердечная недостаточность на фоне хронических заболеваний. Но в народе заговорили шепотом. О том, что его известили – постепенно, капля за каплей, добавляя что-то в еду или питьё. О том, что его сломило не болезнь, а понимание полного поражения его миссии.
Похороны были грандиозными. Его хоронили как национального героя. Гроб несли и ветераны “НОЧ-БОВ”, и бойцы СБП, и московские чиновники. Над могилой в родовом селе сказали проникновенные речи о примирении, мудрости, жертве. Ахмат Кадыров, уже тяжело больной, плакал на камеру.
Но Хасан, стоявший в толпе, видел другое. Он видел, как Рамзан Кадыров, стоявший чуть в стороне, смотрел на всё это с холодной, оценивающей отстранённостью. Как будто наблюдал за сносом старого здания, которое наконец-то освобождает место для новой постройки. Той ночью Хасан достал из ящика гаечный ключ. Он лежал холодный и тяжёлый. Инструмент, орудие, символ. Хасан понял, что война, за которую он взялся, чтобы “почистить дом”, на самом деле никогда не заканчивалась. Она просто поменяла форму. Из горячей она превратилась в холодную. Из войны пуль – в войну за души, за память, за право называть вещи своими именами.
Он положил ключ обратно и закрыл ящик. Но чувствовал – скоро придётся достать его снова. Не как оружие. Как напоминание. О том, что у всего есть цена. И что расплата ещё не закончена.
•••
Смерть Масхадова оставила после себя не просто вакуум. Она оставила трещину в самом фундаменте хрупкой чеченской государственности. Формально, согласно договору 2001 года, власть должна была перейти к председателю парламента, а затем быть легитимизирована на выборах под международным наблюдением. Но парламент, наполовину укомплектованный людьми Кадырова, наполовину – масхадовскими технократами, оказался в параличе.
На сцену вышли две фигуры, олицетворявшие два возможных пути для Чечни.
Первая – Ахмед Закаев. Бывший министр культуры Ичкерии, ближайший соратник Масхадова, проведший последнее десятилетие в эмиграции в Лондоне. Он вернулся в Джохар на похороны с риском для жизни – Москва до сих пор требовала его выдачи по старым террористическим статьям. Но теперь, в новой реальности, его встречали не как преступника, а как живую легенду, последнего хранителя пламени настоящей Ичкерии. Ему было за пятьдесят, он носил элегантные костюмы, говорил тихо, с придыханием, и смотрел на мир усталыми, умными глазами человека, который слишком много видел.
Он поселился в скромной квартире в центре Джохара и через неделю дал пресс-конференцию. Зал был забит до отказа.
— Мы стоим на историческом перепутье, – сказал он, и его голос, усиленный микрофонами, звучал на удивление громко и чётко. — Двадцать лет назад Аслан Алиевич пошёл на страшный компромисс, чтобы остановить бойню и дать нашему народу шанс выжить. Он продал нашу мечту о независимости, чтобы купить нам время. Время отстроить дома, выучить детей, залечить раны. И он выполнил свою часть договора. Он сохранил наше достоинство в самых невыносимых условиях. Теперь наш черёд.
Он сделал паузу, обводя взглядом зал.
— Договор 2001 года гласит: в 2022 году – референдум о будущем статусе. Под международными гарантиями. Мы должны готовиться к нему. Не с оружием в руках. С законами, с экономикой, с образованием. Мы должны построить такую Чечню, за которую не стыдно будет проголосовать за свободу. Не Вилаят террора. Не протекторат страха. А современное, светское, европейское государство на Кавказе. «Чеченский Сингапур». Это возможно. И для этого нам не нужны новые войны. Нам нужны инженеры, учителя, врачи и честные судьи.
Речь Закаева облетела всю республику. Она нашла отклик у молодёжи, выросшей уже после войн, у интеллигенции, у тех ветеранов, кто, как Хасан, устал от бесконечной силовой круговерти. У него появились сторонники. Молодые ребята создали “Комитет-2022”, который вёл просветительскую работу, разъясняя пункты договора.
Вторая фигура – Ахмат Кадыров. К 2010 году он был уже тяжело болен раком, но его власть и авторитет были абсолютны. Он редко появлялся на публике, но его присутствие ощущалось в каждом аспекте жизни. Его портреты висели рядом с портретами Путина и Масхадова. Его цитаты украшали школьные учебники. Его сын, Рамзан, был его руками, ногами и кулаком.
Именно Ахмат Кадыров, а не Закаев, выступил с ответным обращением. Его записали в госпитале, голос был слабым, но неумолимым:
“Некоторые говорят о “мечте”. Я помню другую мечту. Мечту о «чистой земле», которая превратилась в кошмар голода и расстрельных рвов. Кто спас нас от этого кошмара? Не резолюции в Лондоне. Русский солдат и чеченский милиционер, плечом к плечу. Мы доказали, что можем быть сильными только в союзе с Россией. Сильными, уважаемыми, сытыми. Независимость? Это путь назад. В нищету, в хаос, в новую резню. Наша судьба – быть самым сильным, самым верным, самым процветающим субъектом в сильной стране. А те, кто шепчут о разрыве, – они либо глупцы, не помнящие истории, либо предатели, работающие на тех, кто хочет снова увидеть Кавказ в огне.”
Эта речь была обращена к другой части общества – к силовикам, к чиновникам, к тем, кто боялся потерять сытные места, к старикам, для которых стабильность дороже абстрактной свободы. И к Москве, для которой Кадыров был идеальным проводником влияния
Началась предвыборная кампания. Она была сюрреалистичной. Закаев, не имея доступа к телевидению (все СМИ контролировали кадыровцы), вел кампанию через интернет, через личные встречи, через молодежные форумы. Его митинги собирали тысячи человек. Он говорил о верховенстве закона, о борьбе с коррупцией, о будущем без страха.
Кадыров (формально баллотировался как “кандидат народного единства”, а фактически его кампанию вёл Рамзан) не столько агитировал, сколько демонстрировал силу. По улицам ездили кортежи чёрных внедорожников СБП. На стенах появлялись плакаты: “Сила – в единстве! Стабильность – в верности!”
Рамзан лично объезжал районы, раздавая деньги старейшинам, обещая новые школы и мечети. И намекая: “Тот, кто сеет рознь, – враг чеченского народа”.
•••
Хасан наблюдал за этим со стороны. Его сын, Али, теперь уже подросток, приходил с собраний “Комитета-2022” с горящими глазами.
— Папа, он говорит так, как будто читает мои мысли! О том, что мы можем жить как люди, а не как подданные! Что можно не бояться!
— Бояться всегда есть чего, сын, — мрачно отвечал Хасан. — Просто предмет страха меняется.
Иса, его старый командир, теперь полковник в министерстве внутренних дел Кадырова, приходил как-то пьяный. Редкостный случай.
— Знаешь, что мне поручили, Хасан? – спросил он, глядя в пустой стакан. — Составить список «неблагонадёжных» на участке. Активных сторонников Закаева. Я открываю досье, а там… сын моего двоюродного брата. Парень, которого я на руках носил. Учится на программиста. Хочет жить в нормальной стране. И я должен поставить галочку напротив его фамилии. Потому что если не я – поставят другие. И с ним будет хуже.
— Что же ты сделаешь? – тихо спросил Хасан.
— Что сделаю? – Иса горько усмехнулся. — Поставлю галочку. А потом пойду и напою его отца, своего брата, чтобы он не пускал парня на митинги. Чтобы сберег его. Вот такая у меня теперь работа, Хасан. Не дом чистить, а детей пугать, чтобы они не высовывались.
Для Хасана это был сущий кошмар
За неделю до выборов напряжение достигло пика. На центральной площади Джохара сторонники Закаева устроили самый массовый митинг – собралось около двадцати тысяч человек. Закаев говорил о будущем. В это время по периметру стояли кордоны полиции и люди в штатском с рациями. Их было не меньше.
На следующее утро Закаева нашли в его кабинете в штабе “Комитета-2022”. Он сидел за столом, склонив голову на клавиатуру компьютера. На виске – маленькая, аккуратная дырочка. Рядом лежал пистолет Макарова – служебное оружие одного из его охранников, который бесследно исчез.
Официальная версия была озвучена через два часа: “Самоубийство на почве нервного срыва и осознания бесперспективности своей борьбы”. Было даже предсмертное письмо (графологическая экспертиза, проведенная «независимыми» специалистами из Москвы, подтвердила подлинность), где Закаев якобы каялся в том, что «вверг народ в ненужные волнения».
Никто не поверил. Ни один человек во всей Чечне.
Но что было характерно для нового времени – не было и яростного, стихийного взрыва. Был леденящий, безмолвный ужас. Люди смотрели друг на друга и понимали без слов: вот она, цена. Вот он, предел дозволенного. Тот, кто поднял голову слишком высоко, получил пулю. Не в бою, не при штурме, а тихо, в кабинете, с инсценировкой позора.
Сторонники Закаева обвинили в убийстве Рамзана Кадырова и ФСБ. Но доказательств не было. Только уверенность. Улицы опустели. Митинг, запланированный на следующий день, не состоялся. Люди боялись выходить.
Похороны Закаева прошли под плотным оцеплением. Хоронили ночью, на глухой окраине. Над могилой не было речей. Только шепот: “Шахид”. Но теперь это слово значило “мученик за право говорить правду”.
На выборах, состоявшихся через три дня, “кандидат народного единства” Ахмат Кадыров набрал 98,7% голосов. Явка составила 99,2%. Международные наблюдатели от ОБСЕ отметили «отдельные недостатки», но в целом признали выборы «соответствующими духу переходного периода». Ахмат Кадыров стал безальтернативным президентом. Его первым указом был указ о “национальном примирении и забвении распрей”. Вторым – о присвоении ему звания “Герой Чеченской Республики” с формулировкой “за выдающийся вклад в прекращение гражданской войны и установление мира”.
Республика окончательно превращалась в личный улус семьи Кадыровых. Суфийский ислам, интерпретированный как идеология абсолютной лояльности власти, стал государственной религией. Память о войне с “ваххабитской чумой” канонизировали, выхолостив из неё всю сложность, превратив в простой миф о доблестных защитниках порядка против исчадий ада. Память же о Масхадове и Закаеве начали медленно вытеснять на периферию, превращая их из национальных лидеров в трагических заблудших, чьи идеи, к счастью, не победили.
Хасан в ночь после выборов вынул гаечный ключ. Он был холодным. Он больше не напоминал об убийстве на тёмной дороге. Он напоминал о чём-то другом. О том, что иногда тишина после выстрела – страшнее самого выстрела. Он положил ключ обратно и больше никогда его не доставал.
Его сын, Али, перестал говорить о политике. Он целыми днями сидел за компьютером, изучая схемы, чертежи. Однажды Хасан спросил:
— Что делаешь?
— Проектирую, – коротко ответил Али, не отрываясь от монитора.
— Что проектируешь?
Мальчик обернулся. В его глазах, таких же тёмных, как у отца, горел новый, непонятный Хасану огонь – не мечты, а холодной, сосредоточенной решимости.
— Системы. Чтобы когда-нибудь всё это стало ненужным.
Хасан не стал расспрашивать. Он понял, что его сын нашёл свой способ выживать. Не приспосабливаясь, а готовясь. Готовясь к чему-то, что сам Хасан уже, наверное, не застанет.
•••
Десятилетие, предшествовавшее 2022 году, было временем парадоксального процветания под колпаком. При прямом финансировании Москвы, Джохар превратился в город небоскрёбов, широких проспектов и гигантских мечетей. Открылись университеты, технопарки, клиники. Безработица среди молодёжи была искусственно снижена за счёт гигантского госаппарата и силовых структур.
Но это процветание было тотально зависимым и несвободным. Каждая копейка из Москвы проходила через руки кадыровской вертикали. Каждая значимая должность требовала личной преданности Рамзану (Ахмат Кадыров умер в 2014 году, и его сын беспрепятственно вступил в должность). Контроль был всеобъемлющим: от школьной программы до постов в соцсетях.
Память о договоре 2001 года и референдуме 2022 года официально не отрицалась, но её аккуратно девальвировали. В учебниках писали: “Мудрый лидер Ахмат-хаджи, понимая чаяния народа, сумел договориться с Москвой о особых условиях, которые сделали ненужным формальный разрыв”. Референдум подавался не как шанс на независимость, а как техническая процедура по закреплению “углублённой автономии”. Но в народе, особенно среди старшего поколения и тайно – среди части элит, помнивших Масхадова, – дата 2022 висела в воздухе как меч Дамакла. Что сделает Москва? Сдержит слово? Или найдёт способ его обойти? И что выберет сам Рамзан Кадыров – корону вассала Москвы или корону независимого правителя, пусть и над крошечным, полностью контролируемым царством?
Ответ начал проясняться в 2020-м. На фоне пандемии и мирового кризиса Рамзан совершил несколько визитов в Москву. Говорили о “новых интеграционных проектах”. А осенью 2021-го в чеченские СМИ попала, а затем была быстро удалена, копия черновика некоего “Договора о союзничестве и стратегическом партнёрстве”. В нём были пункты о “вечной российской военной базе в Ханкале”, о “едином экономическом, таможенном и валютном пространстве», о «согласовании внешней политики”.
Стало ясно. Независимость будет. Но это будет независимость-сателлит. Государство-клиент, государство-вассал. Формальный суверенитет – при фактической полной зависимости. Первая в истории России официальная колония в статусе союзника.
9 мая 2022 года. Дата была выбрана неслучайно. День Победы, самый сакральный праздник в путинской России. Символика была кристально ясна: “Мы победили войну вместе. Мы победили терроризм вместе. И теперь мы вместе выходим на новый уровень – уровень союза свободных народов”. Церемония проводилась на гигантской площади перед восстановленной мечетью “Сердце Чечни”. Стояла идеальная, солнечная погода. На трибунах — вся чеченская элита, московские чиновники, несколько скучающих дипломатов из “дружественных” стран (Сирия, Беларусь, Венесуэла). Телекамеры всего мира транслировали картинку.
Ровно в 10:00 начался церемониальный вывод российского военного контингента. Не боевой, а символический. Рота почётного караула в парадной форме, с развёрнутыми знамёнами, прошла торжественным маршем к ожидавшему их транспортному самолёту. Это был спектакль – основная часть группировки оставалась на базе в Ханкале, просто сменив вывески с “Министерства обороны РФ” на «Объединённую российско-чеченскую базу обеспечения безопасности». Но спектакль был великолепно поставлен.
Затем на сцену поднялись два человека. Владимир Путин, уже давно не президент, но сохранивший титул и реальную власть как “Председатель Государственного Совета”, выглядел сосредоточенным и немного усталым. И Рамзан Кадыров – в роскошном, расшитом золотом черкесском костюме, с осанкой наследственного монарха.
Они подписали толстый, в кожаной папке, “Договор о союзничестве и стратегическом партнерстве между Российской Федерацией и Чеченской Республикой Нохчи-Чо”. Вспышки фотокамер ослепляли.
Путин выступил с краткой речью:
— Двадцать один год назад здесь, на этой земле, было подписано тяжелое, но необходимое соглашение. Оно остановило кровь. Сегодня мы подписываем новое. Оно открывает новую страницу в истории братских отношений наших народов. На основе уважения, взаимной выгоды и общей исторической судьбы. Чеченская Республика Нохчи-Чо – независимое, суверенное государство. И наш самый верный союзник.
Рамзан Кадыров говорил дольше, пафосно, с придыханием:
— Сегодня сбылась мечта поколений! Мы – свободны, дон! Эта свобода добыта не враждебностью, а верностью, дон. Не предательством, а союзом. Мы доказали всему миру, что чеченский народ — народ слова и чести! Наша независимость будет вечно скреплена узами братства с великой Россией, дон! Это — наш выбор, дон! Это — наша судьба, дон!
Он закончил, подняв вверх сцепленные руки с Путиным. Толпа на площади, в основном организованная и привезённая из госучреждений, взорвалась овациями. В небо взлетели белые голуби и тысячи воздушных шаров цветов чеченского флага (зелёный, белый, красный) с добавленной в уголок маленькой российский триколором.
Хасан смотрел эту трансляцию по телевизору в своём доме, теперь уже полностью отстроенном и даже с пристройкой для взрослого Али. Рядом сидела седая Марет, их дочь Айша с мужем и маленьким сыном. Все молчали.
— Ну вот, – наконец сказала Марет. — Независимость.
— Да, – кивнул Хасан. — Какая-то.
— Отец, – тихо сказал Али, уже взрослый, бородатый мужчина, работающий инженером в телекоммуникационной компании. — Теперь что? Как жить в… независимом сателлите?
Хасан посмотрел на портрет на стене. Там висели три изображения рядом: молодой Джохар Дудаев в лётной форме, Аслан Масхадов в президентском кабинете, и Ахмат Кадыров в чёрной папахе. Символическая троица новой чеченской истории: Мечтатель, Мученик и Хозяин.
— Жить, сын, – сказал Хасан. — Просто жить. Растить детей. Делать своё дело честно. И помнить. Помнить всё. Про Джохара и его поле. Про голод в подвале. Про ключ в моей руке. Про тишину после выстрела в кабинете Закаева. Если забудем – всё повторится. Только, наверное, в другой форме.
Он встал, вышел во двор. Был тёплый майский вечер. Соседи где-то тихо праздновали, играла музыка. Где-то далеко, на базе в Ханкале, наверное, тоже праздновали русские офицеры – им теперь предстояла служба за границей, в “дружественном государстве”, с хорошими надбавками.
Хасан подошёл к старому дубу, который чудом уцелел во всех войнах. Под ним, в жестяной коробке, закопанной в землю, лежали три предмета. Он откопал её. Внутри был помятый медный таз, старый гаечный ключ и пачка писем от Исы, его командира, умершего пять лет назад от сердца. В последнем письме Иса писал: “Мы думали, что чистим дом. А оказалось, что строим новую тюрьму. И сами же в ней сторожа. Прости меня, Хасан. И береги сына. Пусть он строит что-то другое. Если сможет”.
Хасан взял ключ в последний раз. Он заржавел намертво, его уже нельзя было сдвинуть с места. Он был не инструментом, а реликвией. Хасан положил его обратно, закопал коробку. Он посмотрел на небо, где зажигались первые звёзды. Вспомнил лицо того молодого боевика, умиравшего со словом “мама”. Вспомнил суровое лицо Исы. Усталые глаза Масхадова. И яростный, фанатичный взгляд того «амира» на заставе, которого он убил.
“Какая власть не была бы над нами – чеченцы не устанут отстаивать своё право быть собой, – подумал он. – Даже если это право – просто право молча помнить и тихо надеяться. Надеяться, что следующие поколения будут умнее. Что они найдут способ быть свободными, не убивая друг друга и не продавая душу. Что они не повторят наших ошибок. Иншаллах.»
Он повернулся и пошёл в дом, к свету, к семье, к своей маленькой, выстраданной и такой хрупкой норме. За его спиной, в теплых сумерках, огромная, новая, сияющая огнями Чечня засыпала своей первой ночью формальной независимости. Независимости, купленной ценой всех надежд, всех предательств и всей крови поколения, которое так и не увидело той свободы, за которую воевало.
Но где-то в глубине, под плитами новых проспектов, которые писал Али и ему подобные, эта свобода тихо ждала своего часа. Не как призыв к оружию. Как обещание. Как долг. Как память.
Мы родились в ту ночь, когда щенилась волчица,
Утром, под рёв льва, нам дали имена.
В орлиных гнёздах вскормили нас матери,
На тучах укрощать коней учили нас отцы.
Нас матери родили для народа и отечества,
И по зову их мы храбро вставали.
С горными орлами мы свободно выросли,
Трудности и препятствия гордо одолевали.
Скорее скалы гранитные, как свинец, расплавятся,
Чем полчища врагов заставят нас склониться!
Скорее земля возгорится в пламени,
Чем мы предстанем могиле, продав свою честь!
Никогда и никому мы не покоримся,
Смерть или Свобода — одного из двух добьёмся!
Сёстры наши раны своими песнями излечивают,
Глаза возлюбленных на ратные подвиги поднимают.
Если нас подавит голод — корни будем грызть,
Если нас одолеет жажда — росу травы будем пить!
Мы родились в ту ночь, когда щенилась волчица,
Богу, Народу, Отечеству — только им мы служим!