Утро выдалось тяжёлым:

ГЛАВА XIV

Генри сидел за массивным столом в своём кабинете, когда солнце ещё только пробивалось сквозь плотные шторы. На столе лежали счета, чертежи корпусов судов, письма от поставщиков и черновик прошения о дополнительной ссуде. Переговоры шли плохо: цены на древесину выросли, железо задерживали, а сроки поджимали. Он перечитывал строки снова и снова, сжимая перо так, будто мог силой руки заставить цифры сложиться в нужный порядок.

Мысли путались — редкое для него состояние.

Стук в дверь прозвучал резко и не вовремя.

— Войдите, — коротко сказал он, не поднимая головы.

Это была экономка Джули.

Она говорила спокойно, даже подчеркнуто сдержанно, но каждое её слово отзывалось в нём неприятным холодом. Жалоба. На Марию. Слишком часто задерживается в саду. Слишком близка с Люси. Слишком… заметна.

Генри отложил перо.

Он слушал, кивая, задавал формальные вопросы — так, как должен был поступать хозяин дома. Но внутри что-то кольнуло неожиданно резко, почти болезненно. Он сам удивился этому ощущению.

Когда Джули ушла, в кабинете стало слишком тихо.

«Возможно, это была ошибка», — впервые мелькнула мысль.

Ошибка — пригласить её в дом не как гостью, не как женщину, за которой ухаживают, а как работницу. Ошибка — тогда, на рынке, просто посмотреть и уйти. Сделать вид, что ничего не произошло.

Он ясно вспомнил тот день: её растерянный взгляд, то, как она держала корзину, как чуть наклонила голову, будто ждала вопроса. Он мог тогда сказать хоть что-то. Любую глупость. Но не сказал.

Теперь она была здесь. Слишком близко — и в то же время недосягаемо.

Он отогнал эти мысли. Работа требовала холодной головы. Ситуация с экономкой разрешилась быстро, без последствий. И всё же неприятный осадок остался.

Настоящий удар пришёл позже.

Когда Люси оказалась на грани увольнения, а Мария — готова уйти вслед за ней, Генри впервые за много лет почувствовал не раздражение, не гнев, а панику. Глухую, цепкую, лишающую привычной уверенности.

Если она уйдёт — он больше никогда её не увидит.

Эта мысль ударила сильнее любых деловых неудач.

Он вдруг ясно понял: дело давно не в симпатии. Не в мимолётном интересе. В нём поселилось странное, упрямое чувство — желание, чтобы она оставалась рядом. Пусть не для него. Пусть просто в этом доме. В этом пространстве его жизни.

Когда он уезжал по делам на несколько дней, ему впервые за долгое время хотелось возвращаться. Не к дому — к ощущению, что она где-то там. Что утром она пройдёт по саду, коснётся листьев, приведёт в порядок клумбы, вдохнёт жизнь в то, что он построил.

Он никогда не думал, что чужое присутствие может так менять воздух в доме.

Каждое утро, ещё до того как просыпалась прислуга, Генри брал лошадь и объезжал свои владения. Это было его негласным ритуалом — напоминанием себе, что всё вокруг создано его трудом. Эти поля, дорожки, сад, теплицы.

В тот день он гулял по саду и  проходил медленно мимо теплицы.

И тогда увидел её.

Через стекло теплицы — Марию.

Она работала, напевая что-то едва слышно. Поправляла волосы, которые упрямо спадали на лицо. Отмахнулась от мухи и тихо рассмеялась — этот звук он уловил даже на расстоянии.

Он остановился.

Стоял и смотрел дольше, чем следовало. Поймал себя на том, что улыбается — и тут же посерьёзнел. Когда она подняла взгляд и увидела его, внутри всё оборвалось.

Он не мог сделать ни шага. Ни вдоха.

Почему сердце так бьётся?

Почему именно она?

Он рассматривал её словно впервые: простая, но удивительно цельная красота. Ровные черты. Большие глаза — слишком большие, чтобы в них не утонуть. Мысль, внезапная и пугающая, вспыхнула в голове: как бы хотелось прижаться к её щеке.

Он резко отвернулся.

Колёса кареты, лай собак, шум возвращения — реальность ворвалась слишком вовремя. Он направился к дому, почти бегством спасаясь от собственных мыслей.

Джулия вышла первой. Затем — девочка.

— Это моя дочь, Эмилия, — сказала экономка.

— Добро пожаловать, — ответил Генри машинально.

Он говорил правильно, уверенно, распоряжался чётко, как всегда. Распределил комнаты, обозначил правила, попросил впредь обращаться к нему напрямую. Они кивнули. Всё было безупречно.

Лишь поднимаясь по лестнице в кабинет, он вдруг понял, что даже не запомнил лица Эмилии.

Вся его голова была занята Марией.

«Почему?» — спросил он себя.

И ответа не было.

Только тихое, непривычное ощущение: словно что-то внутри, долго застывшее, начало оттаивать. Не болезненно. Не страшно. Скорее — настороженно, как лёд весной.

Он сел за стол и написал другу. Тому, кто умел слушать и не смеяться над сомнениями. Джеку — или Джону, как называли его в письмах. Человеку дорог и рассказов.

Отправив телеграмму с Фредди, Генри снова погрузился в работу.

До глубокой ночи.

Но даже цифры, чертежи и договоры не смогли вытеснить из его мыслей один образ — девушку в теплице, которая напевала песню, не подозревая, что стала центром его мира.