Слёзы, которые нельзя было больше скрывать
Глава XX
Мария возвращалась в комнату с необычайной лёгкостью в душе. Она уже не надеялась застать Люси — за последние дни это стало почти привычкой. Но сегодня это не тревожило её так, как прежде. Мысли её были заняты иным: первым настоящим разговором с Генри в теплице. Он был краток, почти невинен, и всё же оставил в сердце Марии тёплый след, словно солнечный луч, случайно коснувшийся кожи и не желающий исчезать.
Она медленно расстегнула платье, аккуратно сложила рабочий фартук, распустила волосы. В комнате было тихо. За окном мерцали редкие огни, и лёгкий вечерний ветер шевелил занавеску. Мария присела на край кровати, позволяя себе редкую роскошь — просто побыть в этом спокойствии.
И в этот миг дверь распахнулась.Люси буквально влетела в комнату. Лицо её было залито слезами, дыхание сбивалось, плечи дрожали, словно она бежала не по коридорам дома, а от самой себя.
Мария поднялась мгновенно.Все недосказанности, все обиды и неловкие молчания последних дней исчезли в одно мгновение. Она просто шагнула вперёд и обняла подругу — крепко, по-настоящему, как обнимают лишь тех, кого любят без условий.
— Что произошло, Люси? — тихо спросила она, прижимая её голову к своему плечу.
Голос Марии был мягким, почти шёпотом, будто она боялась спугнуть и без того хрупкое состояние подруги.
Люси не ответила. Она лишь разрыдалась сильнее, будто эти слова стали последней преградой, за которой уже невозможно было держаться. Слёзы лились без остановки — не громко, но горько, с тем надрывом, который бывает у людей, долго носивших боль внутри.
Мария осторожно усадила её у окна. Они сидели рядом, плечом к плечу. За стеклом медленно плыла ночь, и тени от деревьев ложились на стены, словно немые свидетели чужого горя.
Мария гладила Люси по спине, по волосам, не торопя, не задавая больше вопросов. Она знала: иногда слова лишь мешают.
Люси всхлипывала, пряча лицо в ладонях, затем вдруг начинала говорить — обрывками, несвязно, будто сама не понимала, где начинается её обида и где заканчивается надежда. В её словах слышались и стыд, и ревность, и боль от несбывшихся ожиданий. Она говорила о взглядах, о случайных жестах, о том, как сердце её поверило быстрее, чем разум успел предупредить.
— Я… я знала, что не должна… — прошептала она сквозь слёзы. — Но я так хотела быть замеченной… хоть раз по-настоящему…
Мария слушала молча. Внутри неё поднималась тихая, тяжёлая жалость — не жалость свысока, а та, что рождается из понимания. Она видела перед собой не строгую, сдержанную Люси, какой та была обычно, а испуганную, ранимую девушку, впервые позволившую себе чувствовать слишком сильно.
— Ты не сделала ничего дурного, — наконец сказала Мария. — Сердце не спрашивает разрешения.
Люси подняла на неё заплаканные глаза. В них было столько усталости, что Мария едва сдержала собственные слёзы.
Они сидели так долго. Ночь становилась глубже, тише. Слёзы Люси постепенно иссякали, дыхание выравнивалось. Она прижалась к Марии, как ребёнок, и впервые за долгое время позволила себе просто быть слабой.
А Мария, глядя в тёмное окно, думала о том, как странно переплетаются чувства в этом доме. Как легко радость одного становится болью другого. И как важно, чтобы в этом хрупком равновесии кто-то оставался рядом — просто чтобы выслушать, просто чтобы обнять.
В эту ночь они уснули рядом, не раздеваясь, будто боялись, что утро вновь разведёт их по разным сторонам тишины.