День без слов

Глава XXIV

Утро наступило незаметно.

Не было ни солнца, ни дождя — лишь плотная, серая пелена, будто небо заранее знало, что лето подходит к концу. Конец августа всегда был таким: обманчиво тёплым, но уже с дыханием осени за спиной.

Люси и Мария вышли из своей комнаты почти одновременно. Они не переглянулись — и это было странно, потому что раньше им хватало одного взгляда, чтобы понять друг друга. Дом встретил их непривычной тишиной. Не пустотой — нет. Скорее, сдержанностью. Как будто стены слышали слишком многое и теперь берегли молчание.

На кухне уже завтракали. Посуда тихо звенела, шаги были осторожны, голоса — приглушённы. И именно там, где стол уходил вглубь кухни, будто растворяясь в полумраке, прозвучала новость:

— В сентябре Генри уезжает.

Сказано это было буднично, без пафоса, словно речь шла о погоде или о смене скатерти. Но Люси почувствовала, как что-то внутри дома — и внутри неё — сдвинулось.

Генри уезжал каждый год. Это было известно всем. Сентябрь — время сборов, проверок, строгих осмотров судов. Его корабли должны были пройти обязательную инспекцию, прежде чем снова отправиться с овощами и фруктами в разные города, в разные порты. Поставки не просто ждали — они требовали точности, порядка, ответственности.

Так было всегда.

И всё же в этом году эти слова прозвучали иначе.

После них в доме воцарилась особая тишина. Не та, что бывает, когда никого нет, а та, когда все есть — но каждый ушёл в себя. Люди разошлись по делам, по комнатам, по обязанностям. Дом жил, работал, дышал — но молча.

Имени Джека не прозвучало.

Никто не сказал, был ли он в доме, уехал ли, или просто ещё не спускался. Его присутствие ощущалось как нечто неопределённое, как вопрос без ответа. Люси ловила себя на том, что прислушивается к каждому шагу, каждому скрипу лестницы — и тут же злилась на себя за это.

Первая встреча с Эмилией произошла в столовой.

Люси собирала посуду после завтрака, когда Эмилия подошла с другой стороны стола. Их взгляды встретились — всего на мгновение, но этого было достаточно. В этом взгляде не было ни вражды, ни тепла. Только неловкость и что-то похожее на вину.

Эмилия первой опустила глаза.

Она молча взяла тарелки и ушла на кухню, будто спасаясь работой. Люси тоже не произнесла ни слова. Она собрала то, что должна была, и вышла, ощущая странную тяжесть в груди — не обиду, не злость, а пустоту.

День тянулся медленно.

Работа была сделана, обязанности выполнены, но ни у кого не возникло желания задержаться, поговорить, посмеяться. К ужину все снова собрались на кухне, словно по негласному зову привычки.

Кучер Фредди вошёл с улицы, стряхивая с плаща невидимую пыль.

— Ветра поднялись, — сказал он. — Похолодает скоро. Думаю, через неделю осень уже вступит в свои права.

Никто не удивился.

Никто не возразил.

Все приняли эту новость так же спокойно, как и предыдущую. Словно осень была не временем года, а решением, которое давно принято.

Так прошёл этот день — ровный, серый, наполненный тишиной.

Вечером все разошлись по комнатам рано. Даже Люси и Мария не разговаривали. Они сидели рядом, но каждая была далеко.

Мария несколько раз открывала рот, чтобы заговорить — и каждый раз закрывала его. Внутри неё всё рвалось наружу: ей так хотелось рассказать Люси о Генри. О том первом разговоре, который был совсем не таким, каким она его представляла. О первой настоящей встрече, взгляде, паузах. О том, что завтра он пригласил её на прогулку.

И о том, что она совсем, совсем не хотела никуда идти.

Она боялась нарушить эту хрупкую тишину. Боялась, что её радость или сомнение будут неуместны рядом с чувствами Люси.

А Люси… Люси чувствовала, что слова сегодня были бы слишком тяжёлыми.

Так они и легли спать — каждая со своими мыслями, каждая с ощущением, что дом изменился.

И что впереди — что-то неизбежное, как осень за окном.