Утро было тихим.

Глава XXX

Дом ещё спал, будто не решался нарушить хрупкое равновесие ночи. Сквозь плотные шторы в комнату пробивался бледный, осторожный свет — он ложился на стены, на край камина, на разбросанные тени от свечей, давно погасших.

Мария проснулась не сразу.

Сначала она почувствовала тепло — ровное, живое дыхание у своего плеча. Потом — тяжесть руки, лежащей так уверенно и спокойно, словно она была там всегда.

Она открыла глаза.

На мгновение сердце сжалось: где я?

А потом воспоминания нахлынули мягко, без резкости, словно утренний туман — слова, взгляды, тепло, близость, которой она не ожидала и к которой оказалась не готова… но которую приняла всей душой.

Она лежала, не двигаясь. Боялась спугнуть это утро.

Генри спал. Его лицо в утреннем свете казалось другим — без привычной строгости, без маски хозяина дома. Просто мужчина. Уставший. Настоящий. Близкий.

Мария вдруг поймала себя на том, что улыбается.

В груди не было тревоги.

Не было стыда.

Не было страха.

Только странное, новое чувство — будто внутри стало больше воздуха.

Она осторожно приподнялась, стараясь не разбудить его, и укрылась простынёй. Комната выглядела иначе днём: большой стол с бумагами, книги, кресла у камина — всё напоминало, что ночь была реальностью, а не сном.

Он уезжает…

Мысль пришла тихо, но больно.

Сегодня.

Или уже завтра ночью.

Мария прижала ладонь к груди. Он обещал писать. Одно письмо в день. Она цеплялась за это обещание, как за нить, способную удержать её в равновесии.

Генри пошевелился.

Она замерла.

Он открыл глаза не сразу, а когда взглянул на неё — в его взгляде не было удивления. Только мягкость и та самая теплая, тихая радость, которая бывает, когда находишь то, что давно искал, сам не зная этого.

— Доброе утро, Мария… — произнёс он негромко.

Она кивнула, не находя слов.

Он приподнялся, осторожно коснулся её щеки, словно проверяя, не исчезнет ли она, если он моргнёт.

— Я боялся, что ты уйдёшь раньше, — признался он.

— Я тоже боялась… — ответила она честно.

Он улыбнулся — не как хозяин дома, а как человек, которому позволили быть уязвимым.

За окном начинался новый день.

А вместе с ним — новая глава их жизни, полная ожиданий, писем, расстояний и памяти о ночи, которая изменила всё.

   Генри сел, опершись локтем о высокое изголовье кровати, и мягким движением подозвал её к себе.

— Мария… моя дорогая, моя милая…

Она посмотрела на него — долго, внимательно — и вдруг словно вырвалась из этого тепла.

— Генри… прошу вас, — тихо сказала она, — разрешите мне съездить домой после вашего отъезда.

Он замер.

В его лице что-то изменилось: исчезла утренняя мягкость, на секунду проступила тревога, почти боль. Ему не нравилась эта мысль — вовсе не нравилась. Но он понимал. Слишком хорошо понимал, что значит тоска по дому, по родителям, по корням.

Он поднялся, накинул халат и резким, почти защитным жестом отдёрнул шторы. Комнату тут же залил свет — честный, дневной, без тайны.

— Мария… — сказал он уже иначе. — Если бы вы знали, насколько я вами дорожу. И насколько боюсь вас потерять.

Он сделал шаг к окну, затем обернулся.

— Я не хочу, чтобы вы уезжали из этого дома. Но я прекрасно понимаю, что вам тоскливо. Я не имею права запрещать… — он сделал паузу. — Только пообещайте мне, что вы не задержитесь там надолго.

Мария подошла к нему, обняла крепко, почти отчаянно.

— Я обещаю вам. Я ненадолго. Я вернусь.

Они обменялись взглядами — долгими, тёплыми, немного тревожными. После этого стали собираться к завтраку.

Генри ушёл приводить себя в порядок, а Мария вернулась в комнату.

Там было прибрано.

Слишком прибрано.

Люси ночевала здесь… — мелькнула мысль.

Мария быстро умылась, привела волосы в порядок, надела рабочее платье и, не теряя ни минуты, почти бегом направилась в теплицу.

И тут её ожидал сюрприз.

Внутри уже были садовник и миссис Джули. Экономка стояла, уперев руки в бока, взгляд — строгий, холодный.

— Мария, — сказала она, — вы изрядно опоздали.

Мария остановилась.

— Если вам приглянулся мистер Генри и вы стали его любимицей, — продолжила Джули твёрдо, — это не снимает с вас должностных обязанностей.

Слова резанули.

Мария опустила голову, словно школьница.

— Простите меня за опоздание, миссис Джули…

Больше она ничего не сказала. Просто взяла инструменты и принялась за работу.

Земля была влажной, тяжёлой. Руки быстро испачкались. Но это даже помогало — труд возвращал её к реальности. Она работала молча, сосредоточенно, будто старалась стереть следы утреннего счастья.

Садовник украдкой посмотрел на неё, но ничего не сказал.

Джули ещё немного постояла, затем развернулась и ушла.

А Мария всё работала.

И с каждым движением лопаты в её голове звучал один и тот же вопрос:

Можно ли быть счастливой здесь… и не потерять себя?

     Мария уже вошла в ритм работы: руки двигались почти машинально, мысли текли медленно, тяжело, как влажная земля под ногами. И вдруг — быстрые шаги, лёгкие, знакомые, почти бег.

— Мария! Мария!

Она обернулась — в теплицу влетела Люси. Щёки раскраснелись, глаза блестят так, будто в них отражается сразу тысяча огней. Она даже не сняла плащ, только на ходу отбросила его на скамью.

— Я должна тебе всё рассказать, — выпалила она шёпотом, но с таким жаром, будто боялась, что слова вырвутся сами, без её разрешения.

Мария невольно улыбнулась и вытерла руки о фартук.

— Ты сияешь, — спокойно сказала она. — Значит, вечер удался?

Люси схватила её за запястье, потянула ближе, почти к цветочным ящикам, словно боялась, что стены услышат.

— Это было… Мария, это было не просто хорошо. Это было так, будто весь мир вдруг стал возможен.

Она говорила быстро, сбивчиво, но в каждом слове была жизнь.

О том, как они ушли в беседку, где ещё пахло ночными цветами и сырой древесиной. Как Джек долго молчал, сидел рядом, сжав руки, будто боролся сам с собой. Как потом вдруг признался — негромко, почти шёпотом, — что его родители никогда не примут этот выбор. Что для них она — лишь девушка из дома, лишь тень, лишь невозможность.

— Он сказал, что это разрывает ему душу, — голос Люси дрогнул. — Что он не может жить так, будто мы — ошибка.

Мария слушала, затаив дыхание.

— И тогда… — Люси улыбнулась сквозь слёзы, — тогда мы начали думать. Представляешь? Не просто мечтать, а думать. Он сказал, что найдёт способ. Что уедет со мной. Или сначала один, а потом заберёт меня. Или… — она рассмеялась тихо. — Или представит меня миру так, что никто не посмеет сказать «нет».

Люси говорила о побеге, как о свободе. О дорогах, о городах, где их никто не знает. О том, что, возможно, он сделает всё правильно — по правилам, медленно, с достоинством. Но главное — вместе.

— Я готова ждать, Мария, — сказала она вдруг серьёзно. — Я сказала ему это. И он… он поцеловал меня так, будто боялся потерять.

Она на мгновение замолчала, потом выдохнула:

— Я никогда не чувствовала себя такой живой.

Мария смотрела на неё с нежной, тёплой улыбкой. В этой радости подруги было что-то почти святое.

— Я так рада за тебя, — тихо сказала она.

Люси вдруг внимательно посмотрела на неё, словно только сейчас по-настоящему увидела.

— Подожди… — она прищурилась, шагнула ближе. — А ты где была утром?

Мария не успела ответить.

— Дорогая моя Мария… — протянула Люси, заглядывая ей прямо в глаза, слишком внимательно. — Где ты ночевала?

В этот момент дверь теплицы скрипнула.

Вошёл садовник.

— Мария, — сказал он деловито, — миссис Джули просила напомнить про пересадку у дальнего ряда.

Люси резко выпрямилась. Вся её мягкость исчезла, будто её и не было.

— Прекрасно, — холодно бросила она, повернулась на каблуках и, не оглянувшись, вышла.

Мария осталась стоять среди растений, с ощущением, будто между ней и подругой вдруг повисло нечто невысказанное, тяжёлое.

Она снова взялась за работу.

Но мысли уже были не в земле.

Они ушли далеко — туда, где слова ещё не сказаны, а взгляды начинают задавать вопросы.