Утро без писем:
Глава XXXIII
Мария проснулась внезапно, словно её выдернули из сна чьей-то невидимой рукой. Сердце билось чуть быстрее обычного, а мысли путались, не желая выстраиваться в порядок. Она резко села на кровати и тут же вскочила, словно опаздывала, хотя не могла бы сказать — куда.
В комнате было светло, но этот свет не приносил ясности. Она торопливо одевалась, суетливо перебирая вещи, и вдруг заметила, что не может найти фартук. Тот самый, привычный, всегда лежавший на спинке стула или аккуратно сложенный у изголовья. Мария перевернула покрывало, заглянула под кровать, снова оглядела комнату — тщетно.
— Как же так… — прошептала она.
Её рассеянность пугала.
Неужели этот короткий отрезок рядом с Генри, эти дни и ночи, эта внезапная близость так изменили её, что даже простые вещи теперь ускользали из рук?
Не найдя фартука, Мария вышла из комнаты и направилась на кухню — без него, почти смущённая, будто забыла часть самой себя.
На кухне было оживлённо. Утренний шум, звон посуды, приглушённые голоса — жизнь шла своим чередом. За длинным столом сидели служащие, и среди них Мария сразу заметила Фредди. Он завтракал спокойно, не спеша, словно ночь отъезда вовсе не коснулась его.
Мария остановилась у порога.
Сердце сжалось.
Ей так хотелось подойти сразу, спросить, услышать ответ — любой. Но начинать подобный разговор при всех казалось ей неловким, почти неприличным. Она села за стол, взяла чашку с тёплым чаем, но почти не притронулась к нему, следя лишь за тем, как Фредди доедает и поднимается из-за стола.
Он взял трость, надел пальто и направился к выходу.
Мария встала так резко, что едва не опрокинула стул. Чай остался нетронутым.
— Мистер Фредди! — позвала она, выбегая вслед за ним и чуть не споткнувшись на пороге.
Он обернулся, удивлённо приподняв брови.
— Ой, Мария… что с вами? Что произошло?
Она остановилась, переводя дыхание, и тихо, почти шёпотом спросила:
— Перед тем как уезжал мистер Генри… не оставлял ли он вам записку? Или… что-нибудь для меня?
Фредди посмотрел на неё внимательно, будто подбирая слова.
— Оставил, — ответил он наконец. — Но не для вас.
Мария кивнула.
Ни вопроса. Ни упрёка.
Она развернулась и молча пошла обратно. Шаги её были ровными, но внутри всё обрывалось. Вернувшись на кухню, она снова села за стол, взяла чашку — теперь уже остывшую — и сделала несколько глотков, не чувствуя вкуса.
Значит, ни записки… ни письма.
Как странно.
Как больно это осознавать.
Мысли путались, одна цеплялась за другую. Может, он не успел. Может, счёл ненужным. А может… она слишком много ожидала.
В этот момент в кухню вошла Люси.
— Доброе утро, — сказала она мягко и тут же посмотрела на Марию. — Ты так быстро убежала… я даже не успела пожелать тебе доброго утра.
Мария слабо улыбнулась.
— Прости… я засуетилась. Потеряла фартук. Не могу найти.
И тут раздался строгий голос экономки.
— Мария. Ваш фартук лежит в теплице. И впредь, будьте добры, кладите свои вещи на место.
Экономка выпрямилась, стряхнула с рук невидимую пыль, поставила чашку на стол и вышла — гордо, холодно, как всегда.
Люси удивлённо посмотрела ей вслед, потом на Марию.
— Что случилось? Почему она такая… злая?
Ответа не последовало.
В кухне воцарилась неловкая тишина — та самая, когда все будто что-то знают, но никто не решается сказать вслух. Через минуту каждый снова занялся своим делом.
Люси ушла к своим обязанностям.
Мария — в теплицу.
Там было тепло, пахло влажной землёй и зеленью. Садовник что-то спрашивал её, рассказывал о растениях, о погоде, о будущей весне — но Мария не слышала ни слова. Она работала машинально, руками, не сердцем.
Все её мысли были далеко.
Генри уехал.
И от этого становилось так пусто, будто из неё вынули что-то важное.
Ей было тяжело. По-настоящему тяжело.
И особенно больно от того, что он не успел — или не захотел — оставить распоряжение о её поездке к родителям. И ещё больнее от осознания, что для неё нет ни одного письма. Ни строчки. Ни знака.
Мария опустила глаза, продолжая перебирать землю, и в этот миг поняла:
разлука начинается не тогда, когда человек уезжает,
а тогда, когда ты остаёшься — без слов, без вестей, наедине со своими мыслями.
И теплица, полная жизни, показалась ей вдруг слишком тихой.