Комната под самой крышей:
Глава III
После разговора с матерью Эмилия не находила себе места. Слова Джулии — резкие, ядовитые, полные ненависти — будто застряли у неё в груди. Мысль о том, что Марии грозит опасность, не давала ей ни покоя, ни сна. Она знала: молчать нельзя. Если не сейчас — то никогда.
К вечеру Эмилия решилась. Она села за маленький стол у окна и начала писать. Почерк её был неровен — не от неумения, а от волнения. Каждое слово давалось трудно, словно она вытаскивала его из самой глубины сердца. Она писала о матери. О письмах. О злости. О том, что Марии следует быть осторожной.
Она не услышала шагов.
Дверь открылась внезапно.
— Что ты делаешь? — голос Джулии был холоден, но в нём уже звучала настороженность.
Эмилия подняла голову. В этот миг страх уступил место решимости.
— Я пишу, — сказала она тихо, но твёрдо. — И я тебе больше не позволю. Ты не разрушишь любовь Генри и Марии. Я всё им расскажу.
Джулия побледнела, затем лицо её исказилось.
— Что ты сказала?
Она шагнула вперёд, вырвала листы из рук дочери. Не читая, разорвала их на части, почти с наслаждением, и бросила в камин. Бумага вспыхнула мгновенно, слова исчезли в огне, словно их никогда и не было.
— Ты никуда не выйдешь из этой комнаты, — произнесла она глухо. — До тех пор, пока я не решу, как изгнать Марию из этого дома.
Она сняла ключ с полочки, задержала его в руке на секунду — будто подтверждая своё право — и вышла. Дверь захлопнулась. Щёлкнул замок.
Эмилия осталась одна.
Комната её находилась высоко, почти под самой крышей. Окна выходили в сторону полей — серых, пустых, залитых дождём. Ни дорожки, ни людей. Она подошла к окну, посмотрела вниз и сразу поняла: прыгнуть невозможно. Даже попытка была бы безумием.
Она попыталась крикнуть — голос утонул в ветре. Никто не услышал.
Эмилия села на кровать и разрыдалась. Не тихо, не сдержанно — а так, как плачут дети, впервые столкнувшиеся с жестокостью мира. Но даже сквозь слёзы в ней жила мысль: я должна что-то сделать.
Под кроватью она нащупала перо — старое, закатившееся туда, забытое. В чемодане, среди аккуратно сложенных платьев, нашла несколько чистых листов.
И снова начала писать.
Теперь — медленно. Осторожно. Она писала понемногу, прятала записки в подкладку одежды, между страницами книг, в складках белья. Каждая строчка была признанием, предупреждением, надеждой.
Она думала бросать записки из окна — но дождь шёл почти беспрерывно. Бумага размокла бы, чернила растеклись, и всё было бы напрасно.
Она осмотрела дверь. Искала щель. Хоть малейшую. Если бы кто-то подошёл — Мария, Люси… Но дверь была толстой, тяжёлой, плотно пригнанной. Ни единого зазора.
И снова — тупик.
Стыд за мать накрывал её волнами. Страх — следом. А затем приходила безысходность: тяжёлая, вязкая, как осенний туман за окном.
Эмилия не вышла из комнаты ни на следующий день, ни через день.
Ни через неделю.
Джулия приходила молча. Ставила на стол воду, хлеб, иногда тарелку тёплой еды. Не смотрела в глаза. Не говорила ни слова — кроме одного.
— Все знают, что ты болеешь.
И уходила.
А Эмилия оставалась.
С записями, спрятанными у сердца.
С правдой, которую пока некому было услышать.
И с надеждой, которая, несмотря ни на что, всё ещё жила в ней — тихо, упрямо, наперекор замкам и страху.