Глава II: Иллюзия игры и ледяной оскал бетона

Первый день в этом бетонном склепе начался с гулкого эха моих собственных шагов. Сопровождающий в серой форме, чье лицо напоминало застывшую маску, вел меня по бесконечным коридорам. Стены здесь были выкрашены в мертвенно-бледный цвет, а лампы дневного света под потолком раздражающе гудели, создавая саундтрек для нарастающей паники. Но когда тяжелая железная дверь в общий зал распахнулась, мой страх на мгновение сменился ошеломляющей радостью.

Среди толпы испуганных и растерянных детей я увидела знакомые лица. Там, в углу, прижавшись друг к другу, стояли мои одноклассницы. Ева, которой было тринадцать, выглядела самой сосредоточенной: ее высокий рост и прямой взгляд всегда внушали нам спокойствие. Рядом с ней стояла двенадцатилетняя Анфиса — невысокая, с копной взъерошенных волос и вечным вызовом в глазах. Мы бросились друг к другу, вцепившись в плечи так крепко, будто от этого зависело наше выживание. Ева шепотом сказала, что ее родители тоже привезли ее сюда «на время», поверив рекламе элитного отдыха. Мы были вместе, и это казалось спасением.

Первый день сотрудники лагеря старательно превращали в праздник. Нас собрали в огромном помещении, похожем на ангар, и объявили о начале грандиозного лазертага. Это было странно — играть в войнушку в месте, которое и так выглядело как военный объект. Нам выдали тяжелые жилеты со светящимися датчиками и пластиковые винтовки. Мы носились по лабиринтам из фанерных щитов, кричали, стреляли красными лучами и на мгновение забыли, где находимся. Смех Анфисы колокольчиком рассыпался по залу, а Ева мастерски выстраивала тактику нашей команды. Но даже тогда я заметила нечто пугающее: вожатые не улыбались нам в ответ. Они стояли на возвышениях, неподвижные, как статуи, и их взгляды провожали каждое наше движение с холодным, почти научным интересом. Они не были аниматорами. Они были надзирателями.

Первая ночь наступила внезапно. Нас развели по блокам, которые больше напоминали камеры, чем жилые комнаты. Узкие койки с жесткими матрасами, отсутствие окон и тяжелые двери, закрывавшиеся снаружи с характерным щелчком магнитных замков. Я лежала, глядя в темноту, и слушала, как за стеной гудит вентиляция. В этом шуме мне слышались стоны, но я убеждала себя, что это просто ветер. Мы заснули послушно и сладко, вымотанные беготней первого дня, не зная, что это был последний спокойный сон в нашей жизни.

Второй день принес первые трещины в нашу иллюзию безопасности. Утром сотрудники выглядели иначе: в их глазах появилась зловещая пустота. Они стали более резкими, их движения — более дергаными. Нас повели в столовую, где на столах дымились горы еды. Это была странная пища для детского лагеря: жирные сосиски, горы мучного, тяжелое мясо, истекающее маслом. Вредная, тяжелая еда, которая камнем ложилась в желудок. Нас откармливали. Я видела, как Анфиса с подозрением ковыряет вилкой в тарелке, а Ева хмурится, глядя на то, как жадно едят другие дети, чьи глаза начали приобретать странный, затуманенный блеск.

После завтрака нас вывели во внутренний двор, где были установлены странные аттракционы. Огромные скользкие маты, разложенные прямо на асфальте, напоминали наземные горки. Сверху на них были направлены шланги, из которых хлестала ледяная вода, превращая поверхность в каток.

— Развлекайтесь! — скомандовал голос из репродуктора, лишенный всяких эмоций.

Мы катались по этим матам, обливаемые ледяными струями. Сначала казалось весело, но вода обжигала холодом, а шланги хлестали по телу с такой силой, что на коже оставались красные полосы. Нас заставляли лазать по высоким железным турникам и столбам, торчащим посреди двора. Мои одиннадцатилетние руки скользили по металлу, мышцы ныли от напряжения, но вожатые лишь молча указывали пальцем вверх, если кто-то пытался спуститься раньше времени. Это не было игрой. Это была проверка физической выносливости, калибровка наших тел.

К вечеру второго дня атмосфера окончательно сгустилась. Дети притихли, стали подавленными. Мы с Евой и Анфисой старались не отходить друг от друга ни на шаг. Вторую ночь мы уснули уже не так сладко. Сквозь сон я слышала странный шум в коридорах — топот множества ног, скрежет металла и приглушенный детский плач. Воздух в комнате стал тяжелым, пахнущим горелой проводкой. Я проснулась среди ночи и увидела, как в щели под дверью мерцает странный синеватый свет. Мне было страшно закрывать глаза: казалось, что если я усну, то проснусь уже не в этом мире.

Вторая ночь стала границей. Мы еще были детьми, приехавшими в лагерь, но бетонные стены уже начали свою работу по превращению нас в нечто иное. Утром должен был начаться третий день — день, когда призраки обретут голос, а тайна лагеря раскроется во всей своей кровавой красе.