Вивисекция скуки

Терпение — это добродетель снайперов, рыбаков и идиотов. Я не относился ни к одним, ни к другим, ни к третьим. Я был Архитектором, которому приказали копать траншею чайной ложкой.

Я снял квартиру в доме напротив. Типичная «хрущевка», пропахшая жареным луком, кошачьей мочой и безнадежностью. Окно третьего этажа давало идеальный обзор на окна Елены Волковой. Мое оборудование стоило больше, чем весь этот дом вместе с жильцами и их органами, проданными на черном рынке.

На столе передо мной гудели серверы, обрабатывающие потоки данных. Я выпил третий энергетик за утро. Банка смялась в моей руке с жалобным хрустом.

— Давай же, — прошипел я, глядя в монитор. — Сделай хоть что-нибудь, черт бы тебя побрал. Перейди дорогу на красный. Укради шоколадку. Посмотри порно.

На экране Елена Волкова пила чай. Она смотрела в окно. Она сидела неподвижно уже сорок минут.

Моя работа всегда строилась на поиске трещин. У каждого человека есть фасад — то, что он показывает миру, и подвал — то, где он прячет свои трупы, долги и извращения. Обычно разрушение фасада занимает у меня от двух часов до двух суток. Люди предсказуемы. Они хотят секса, денег или славы. И ради этого они лгут.

Святость — это миф, придуманный грешниками, чтобы оправдать свою лень. Если человек кажется вам святым, значит, вы просто недостаточно глубоко копали его огород. Или же трупы закопаны под фундаментом.

Но Елена была аномалией.

Прошло трое суток с тех пор, как я взял ее «под колпак». Я пропустил её жизнь через мясорубку аналитики. И на выходе получил дистиллированную воду.

7:00 — подъем. 7:30 — завтрак (овсянка на воде, без сахара). 8:15 — выход из дома. Маршрут до работы пешком, всегда по одной стороне улицы. 9:00 — 18:00 — работа в архиве. Она перебирала пыльные папки с документами о городской канализации 50-х годов. Никаких перекуров. Обед в одиночестве: контейнер с гречкой. 18:45 — магазин. Список продуктов всегда один и тот же: хлеб, молоко, овощи, куриное филе. 19:30 — дом. Чтение. Вязание (серьезно, кто в 21 веке вяжет носки?). 22:30 — отбой.

Никаких любовников. Никаких подруг. Никаких звонков, кроме как от мамы раз в неделю («Да, мам, поела. Да, тепло оделась»).

Ее цифровая тень была еще бледнее. В браузере — новости погоды и каталоги пряжи. Соцсети? Страница «ВКонтакте» с фотографией кота на аватаре и последним репостом рецепта пирога три года назад. Мессенджеры чисты, как слеза младенца.

Это бесило. Это сводило меня с ума. Это было неестественно.

— Не бывает так, — сказал я своему отражению в темном мониторе. — Не бывает людей без грязи. Даже у монахинь есть тайные мысли, за которые им стыдно на исповеди.

Я решил перейти от пассивного наблюдения к активному вмешательству. Мне нужен был доступ внутрь. Мне нужно было установить «глаза» и «уши» в ее святилище скуки.

Она ушла на работу ровно в 8:15. Я подождал десять минут, убедился, что она не забыла утюг и не вернется, и вышел из своего укрытия.

Дверь в её подъезд открывалась универсальным магнитным ключом. Внутри пахло сыростью и старой краской. Я поднялся на третий этаж. Дверь Елены была простой, деревянной, обитой дешевым дерматином, из которого торчали шляпки гвоздей. Замок — советский цилиндровый механизм, который можно открыть скрепкой и добрым словом.

Я справился за двенадцать секунд.

Щелчок. Дверь подалась внутрь с тихим скрипом.

Я шагнул в квартиру, надевая бахилы. Воздух здесь был спертым, застоявшимся. Так пахнет в музеях, где экспонаты давно умерли, а смотрители спят на стульях.

Квартира была маленькой. Однокомнатная «хрущевка» с ремонтом, который остановился где-то в начале нулевых. Бежевые обои. Коричневый линолеум. Сервант с хрусталем, которым никто никогда не пользовался.

Я начал осмотр. Быстро, методично, профессионально. Я искал не улики, я искал личность.

Открыл шкаф. Одежда висела по цветам. От темного к светлому. Все вещи дешевые, практичные, но идеально выстиранные и отглаженные. Никакого кружевного белья, спрятанного в глубине полки «для особого случая». Только хлопок.

Я проверил ванную. Зубная щетка, паста, кусок детского мыла. Шампунь «Ромашка». В аптечке — аспирин, активированный уголь и пластырь. Никаких антидепрессантов, никаких снотворных, никаких противозачаточных.

Нормальность — это самая подозрительная из всех патологий. Когда я вижу человека, у которого все «нормально», я инстинктивно ищу, где он прячет бензопилу. Потому что быть абсолютно нормальным в этом сумасшедшем мире может только безумец.

Я достал из кейса оборудование. Микрокамеры размером с булавочную головку. Жучки, способные уловить шепот через две бетонные стены.

Я работал как хирург. Одна камера в датчик дыма в прихожей. Вторая — в корешок книги на полке (Толстой, «Воскресение», как иронично). Третья — в вентиляционную решетку на кухне. Аудио-жучки под столешницу, за изголовье кровати, под ванну.

Я хотел знать, как она дышит во сне. Я хотел слышать, как она ругается, ударившись мизинцем о ножку стола. Я хотел найти хоть что-то человеческое в этом роботе.

Я прошел на кухню. Открыл холодильник. Пустота и порядок. Яблоко лежало строго по центру полки.

Внезапно мой взгляд упал на мусорное ведро. Единственное место, где люди честны. Я надел новые перчатки и высыпал содержимое на расстеленный пакет.

Чеки из супермаркета. Очистки от картофеля. Чайные пакетики. Скомканная бумага. Я развернул бумажный комок. Это был лист из блокнота. На нем ровным, каллиграфическим почерком было написано одно слово: «Существовать». И оно было зачеркнуто с такой силой, что бумага прорвалась.

— Ага, — прошептал я. — Вот она, трещина.

Это было немного, но это было начало. Она не просто жила, она терпела эту жизнь. Она заставляла себя существовать. Значит, внутри этой оболочки есть конфликт. А где есть конфликт, там можно вставить ломик и нажать.

Я собрал мусор обратно, так, чтобы ничего не нарушить. Протер поверхности, которых касался. Проверил, не сдвинул ли я коврик в прихожей ни на миллиметр.

Я вышел из квартиры, оставив за собой невидимую сеть наблюдения. Теперь я был в её доме. Я был призраком, сидящим у неё на плече.

Вернувшись в свою берлогу, я включил мониторы. Картинка пошла. Черно-белая, четкая, безжалостная. Четыре ракурса её жизни.

Я ждал вечера.

Елена вернулась в 19:35. Задержалась на пять минут. Я отметил это в журнале наблюдений.

Она вошла, сняла пальто, аккуратно повесила его на вешалку. Поставила сумку на стул. Прошла на кухню. Поставила чайник.

Я смотрел на экраны, чувствуя странное раздражение. Я видел сотни людей через скрытые камеры. Обычно, оставшись одни, они меняются. Они ковыряют в носу, чешут задницу, танцуют перед зеркалом, разговаривают сами с собой. Маска спадает.

Елена не менялась. Она оставалась такой же прямой, собранной и механической, как и на улице. Словно она знала, что за ней наблюдают. Или, что еще хуже, словно ей нечего было снимать. Маска приросла к лицу.

Она села за стол с чашкой чая. Взгляд в одну точку.

— О чем ты думаешь? — спросил я экран. — Мечтаешь взорвать этот архив? Планируешь убить соседа? Дай мне эмоцию, сука. Дай мне хоть что-то.

Люди боятся одиночества не потому, что им скучно. Они боятся остаться наедине с голосом в голове, который постоянно шепчет правду о том, какие они ничтожества. Мы заполняем тишину шумом, телевизором, разговорами, лишь бы заглушить этот шепот. Елена жила в тишине. Либо она глухая, либо она договорилась со своим демоном.

Я переключил камеру на спальню. Потом на ванную. Я хотел увидеть её лицо крупным планом, когда она будет умываться перед сном. Обычно в ванной люди наиболее уязвимы. Они смотрят на себя, ищут морщины, выдавливают прыщи, репетируют улыбки.

Я вывел изображение с камеры, спрятанной в вентиляции ванной комнаты.

Раковина. Полотенцесушитель. Ванна. Плитка.

Я нахмурился. Что-то было не так. Мой мозг, натренированный на поиск деталей, подал сигнал тревоги. Геометрия пространства была нарушена. Чего-то не хватало.

Я переключил на камеру в прихожей. Вешалка. Обувная полка. Стена.

Я переключил на спальню. Шкаф. Кровать. Комод.

Я отмотал запись назад, к моменту моего визита. Я ведь был там. Я все видел. Но мой мозг отфильтровал это как несущественное, потому что привык видеть стандарты.

Меня пробил холодный пот. Я начал лихорадочно переключать камеры, приближая изображение.

В ванной над раковиной — пустой кафель. Там, где у любого нормального человека висит зеркало, чтобы чистить зубы и брить лицо, у нее была просто стена. Гладкая, бежевая стена.

В прихожей — пусто. Никакого ростового зеркала, чтобы проверить одежду перед выходом.

В спальне на комоде — пусто.

Я схватил мышь и начал просматривать запись с нательной камеры, которую я носил во время взлома. Я проходил по квартире. Я искал отражения, чтобы случайно не «засветиться» самому. Но я их не нашел, потому что их не было.

Во всей квартире Елены Волковой не было ни одного зеркала. Ни маленького, ни большого. Ни даже отражающей поверхности. Чайник был матовым. Шкаф — матовым.

— Твою мать… — выдохнул я.

Это была не скука. Это была патология.

Человек, который избегает своего отражения. Человек, который удалил саму возможность увидеть себя со стороны.

Почему?

Уродство? Нет, она обычная. Религия? Секта? Возможно. Психическое расстройство? Эйсоптрофобия — боязнь зеркал?

Или…

Или она боится увидеть в зеркале не себя.

Я приблизил изображение на экране. Елена в ванной умывалась. Она делала это вслепую. Она на ощупь наносила крем. Её движения были отточены годами привычки. Она не хотела видеть своё лицо. Она стирала себя из визуального пространства.

Внезапно она замерла. Вода была выключена. Тишина в квартире была абсолютной.

Елена медленно подняла голову. Прямо туда, где должна была быть вентиляционная решетка. Прямо в объектив моей микрокамеры.

Она не могла видеть камеру. Это невозможно. Объектив — два миллиметра. Он скрыт за жалюзи решетки.

Но она смотрела. Прямо мне в глаза через цифровую бездну.

Её лицо было мокрым. Капли стекали по щекам. И на секунду, всего на долю секунды, скучная маска архивариуса сползла.

Я увидел взгляд. В нем не было страха. В нем не было скуки. В нем была такая древняя, ледяная тьма, что я инстинктивно отшатнулся от монитора.

Она улыбнулась. Уголком рта. Едва заметно. Не мне. Она улыбнулась пустому месту, где должно было быть зеркало.

— Я вижу тебя, — прошептала она одними губами.

Я выкрутил звук на максимум. Только шум воды в трубах. Она не произнесла ни звука. Я прочитал по губам.

Или мне показалось?

Когда ты долго смотришь в бездну, бездна начинает махать тебе рукой. И самое страшное не то, что она там есть. А то, что она выглядит до боли знакомой.

Я потянулся к пачке сигарет, но рука замерла. Я смотрел на пустое место над раковиной на экране. Отсутствие зеркала кричало громче любой улики.

Это был не просто “крючок”. Это был капкан. Женщина, которая не выносит своего отражения, скрывает что-то куда страшнее, чем любовник или долг. Она скрывает другую личность.

И мне предстояло вытащить эту личность наружу.

Я набрал сообщение своему хакеру на фрилансе: «Мне нужно всё о психиатрических клиниках в регионе за последние 15 лет. Ищи пациентов с диссоциативным расстройством или тяжелыми фобиями. Фамилия может быть другой».

Отправил.

На экране Елена выключила свет в ванной и ушла в темноту спальни.

Игра началась по-настоящему. И первый ход сделала она, просто не повесив зеркало.

Я откинулся в кресле, глядя на черный прямоугольник монитора. И тут мой взгляд упал на маленькое зеркальце, которое я использовал для осмотра труднодоступных мест при установке жучков. Оно лежало на столе. В нем отражался кусок моей комнаты за спиной. Дверь. Ручка двери медленно, беззвучно поворачивалась вниз.

Я не слышал шагов на лестнице. Я не слышал лифта. Моя аппаратура не засекла сигнал взлома внешнего периметра.

Но ручка поворачивалась. Кто-то входил ко мне.