Союз монстров

Городская канализация пахнет не дерьмом, как принято думать. Она пахнет временем и разложением. Это запах мокрого камня, ржавого железа и чего-то сладковатого, что остается от крыс, не сумевших переплыть поток во время ливня.

Мы спустились под землю час назад. «Солярис» пришлось бросить в промзоне — над районом начали кружить дроны с тепловизорами. Елена сказала, что коллектор — единственная слепая зона в городе, где «Большой Брат» слеп, глух и страдает от насморка.

Я шел за ней, освещая путь тусклым экраном телефона, на котором оставалось 12% заряда. Мои итальянские туфли чавкали по жиже неизвестного происхождения. Мой костюм, стоивший как почка на черном рынке, превратился в лохмотья.

— Не отставай, — её голос эхом отразился от сводов тоннеля. — Здесь есть ответвления, которые ведут в никуда. Или прямо в турбины водоочистки.

— Романтично, — буркнул я. — Первый раз веду даму в ресторан, где подают крысиный яд.

— Сарказм — это рвотный рефлекс интеллекта, Марк, — отозвалась она, не оборачиваясь. — Ты пытаешься отгородиться шутками от реальности. А реальность такова: мы крысы. И нам нужно научиться думать, как крысы, чтобы выжить.

Мы вышли в более широкую галерею. Это был старый ливневый коллектор, построенный еще пленными немцами. Кирпичная кладка, высокие своды. Здесь было суше. В углу, на бетонном возвышении, кто-то (бомжи или диггеры) притащил старый матрас и пару ящиков.

— Привал, — скомандовала Елена.

Она села на ящик, достала из кармана то самое молоко, которое я купил в восьмой главе, и сделала глоток. Пакет был помят, но молоко еще не скисло.

Я рухнул на матрас. Пружина вонзилась мне в ребро, но мне было плевать. Я устал. Я был мертв по документам, предан отцом и загнан в угол.

— У нас есть три часа, — сказала она, глядя на часы. — Потом уровень воды поднимется. Сброс с ТЭЦ.

— И что мы будем делать три часа? — я сел, прислонившись спиной к холодной стене. — Играть в города? Или обсуждать, как именно нас убьют?

— Мы будем синхронизироваться, — ответила она.

— Я не хочу с тобой синхронизироваться. Я хочу тебя использовать, чтобы выбраться, а потом забыть, как страшный сон.

Елена поставила пакет с молоком. В полумраке её лицо казалось высеченным из мрамора. Очки она сняла, и её глаза без стекол смотрели на меня с пугающей прямотой.

— Ты все еще мыслишь как жертва, Марк. «Выбраться», «Забыть». Ты хочешь вернуть свой комфорт.

Комфорт — это наркоз, который общество вкалывает нам, чтобы мы не дергались, пока нас стригут. Мягкий диван, теплый душ, доставка еды — это не достижения цивилизации, это прутья клетки. Как только вы привыкаете к теплу, вы становитесь управляемыми. Достаточно пригрозить отключить отопление, и вы подпишете любой договор.

— А ты, конечно, выше этого? — огрызнулся я. — Ты же у нас сверхчеловек. Ешь гречку, живешь без зеркал, спишь в коллекторах.

— Я не сверхчеловек. Я — функция. Оптимизированный алгоритм выживания.

— Ты — социопат, — сказал я. — Не льсти себе терминами. У тебя просто атрофирована часть мозга, отвечающая за сочувствие.

— А у тебя? — она наклонилась вперед. — Ты убил репутацию невиновной женщины. Ты пытался сдать меня на убой час назад. Ты, Марк, такой же монстр. Просто ты монстр с комплексом вины. Ты убиваешь, а потом плачешь в подушку. Это не делает тебя лучше. Это делает тебя лицемерным.

Я вскочил. Ярость ударила в голову.

— Я не монстр! — мой крик отразился от стен, многократно усиленный эхом. — Я профессионал! Я делаю работу! Я не получаю от этого удовольствия!

— Правда? — она тоже встала. Она была ниже меня на голову, но сейчас казалось, что она смотрит на меня сверху вниз. — А когда ты писал план моей дискредитации… Когда ты создавал то БДСМ-видео… Разве ты не чувствовал азарта? Разве ты не восхищался своим мастерством? Разве власть над чужой судьбой не возбуждала тебя сильнее, чем секс?

Я замолчал. Она била в точку. Хирургически. Да. Я чувствовал это. Холодное, сладкое чувство всемогущества. Ощущение, что я — Бог, который пишет сценарий жизни маленького человека.

— Признай это, — прошептала она. — Признай свою природу. Мы здесь не потому, что мы жертвы. Мы здесь, потому что мы хищники, которые поссорились из-за территории.

Я отвернулся. Смотреть на неё было невыносимо, как смотреть на солнце. Или в черную дыру.

— Ладно, — выдохнул я. — Допустим. Мы оба ублюдки. Союз монстров. Тебе легче от этого?

— Мне не нужно, чтобы было «легче». Мне нужно, чтобы было «эффективнее». Пока ты врешь себе, ты уязвим. Ты совершаешь ошибки, как с тем доносом в ФСБ. Ты действуешь на эмоциях. Мне нужен партнер с холодным рассудком.

Я подошел к краю платформы. Внизу шумела черная вода.

— Расскажи мне про «Катарсис», — сказал я, меняя тему. Мне нужно было переключить внимание. Мне нужно было понять, с кем я на самом деле имею дело. — Я видел даты. Пять лет. Что они делали с тобой?

Елена села обратно на ящик. Она долго молчала, глядя в темноту тоннеля.

— Ты знаешь, как тренируют бойцовских собак? — спросила она тихо. — Их бьют. Их морят голодом. Их стравливают с другими собаками.

— Тебя били?

— Нет. Физическая боль — это примитивно. Боль рождает ненависть, а ненависть — это энергия. Им не нужна была ненависть. Им нужна была пустота.

Она потерла виски, словно у неё болела голова.

— «Катарсис» — это не тюрьма. Это санаторий. Сосны, озеро, белые халаты. Хорошее питание. Вежливые врачи. Доктор Самойлов… он умел улыбаться так, что ты хотел рассказать ему всё.

Я вздрогнул при упоминании Самойлова. Мой терапевт. Мой платный друг.

— Первые полгода они просто разговаривали, — продолжила Елена. — Разбирали мою жизнь. Мои страхи. Мои привязанности. Они искали «крючки». У каждого человека есть то, что делает его человеком. Любовь к маме. Мечта о море. Страх пауков.

Личность — это не монолит. Это конструкция из спичек и желудей, склеенная детскими воспоминаниями и социальными нормами. Если знать, какую спичку вытащить, вся конструкция рассыплется. Мы думаем, что наш характер — это сталь. На самом деле, это пластилин.

— А потом?

— Потом началась «Фаза 2». Деконструкция. Меня поместили в камеру сенсорной депривации. Темнота. Тишина. Невесомость в соленой воде. Часами. Днями. Ты теряешь ощущение времени. Ты теряешь границы тела. Твой мозг начинает галлюцинировать, чтобы заполнить пустоту. Ты видишь кошмары. Ты проживаешь свои худшие страхи снова и снова.

Её голос стал механическим. Она диктовала отчет о вскрытии собственной души.

— Когда ты выходишь оттуда, ты разбит. Ты ищешь опору. И они дают её. Они дают тебе логику. Чистую, холодную логику. Они учат тебя: «Эмоции — это боль. Эмоции — это хаос. Откажись от них, и ты станешь неуязвимым».

— И ты отказалась?

— Не сразу. Я сопротивлялась. Я цеплялась за воспоминания. За кота, который был у меня в детстве. За запах дождя. И тогда они ввели медикаментозную коррекцию. Препараты, которые блокируют лимбическую систему. Ты видишь что-то грустное, но не чувствуешь грусти. Ты видишь что-то смешное, но не смеешься. Ты просто… регистрируешь факт.

Она подняла руку и посмотрела на свою ладонь.

— Через три года я забыла, как меня зовут. Я стала «Объектом Зеркало». Моя задача была отражать других пациентов. Я должна была становиться ими. Копировать их мимику, их манеру речи, их психозы. Я была актрисой, которая играет роль в пустом театре.

— Зачем? Какая цель?

— Создание идеального социального хакера. Человека, который может встроиться в любую группу, в любую организацию, стать «своим», разрушить её изнутри и выйти, не оставив следов. Шпион нового поколения. Не Джеймс Бонд с пистолетом, а серая мышь, которая незаметно подгрызает несущие балки.

Я слушал её, и волосы шевелились на затылке. Это было гениально и чудовищно. Самойлов. Тот самый мягкий, добрый Самойлов, который советовал мне пить ромашку перед сном, создавал в лесах Карелии чудовищ.

— Но ты сбежала, — сказал я.

— Нет. Я же говорила. Меня выпустили. Я прошла финальный тест.

— Какой?

Елена повернулась ко мне. В полумраке её лицо казалось черепом, обтянутым кожей.

— В комнату ввели человека. Это был мой бывший жених. Единственный человек, которого я любила до «Катарсиса». Они сказали: «Он работает на иностранную разведку. Он враг. Убеди его совершить самоубийство. У тебя час».

Я сглотнул. Во рту пересохло.

— И что ты сделала?

— Я убедила его, — просто сказала она. — Я использовала всё, что знала о нем. Его комплексы, его чувство вины передо мной за то, что он не искал меня. Я разобрала его психику за сорок минут. Он вскрыл вены осколком очков, которые я ему «случайно» разбила.

Тишина в коллекторе стала оглушительной. Даже вода, казалось, перестала шуметь.

— Ты… ты убила его словами?

— Да. И знаешь, что самое страшное, Марк?

— Что?

— Я ничего не почувствовала. Ни жалости. Ни торжества. Ни горя. Я просто посмотрела на часы и отметила, что уложилась в норматив. Я стала идеальным инструментом.

Она встала и подошла ко мне вплотную. От неё пахло сыростью и тем самым холодным электричеством.

— Вот почему у меня нет зеркал, Марк. Потому что когда я смотрю в зеркало, я вижу не себя. Я вижу его глаза в тот момент, когда он резал руку. И я вижу, что мне всё равно. Это единственное, что меня пугает. Моё абсолютное равнодушие.

Люди боятся ада, где черти жарят грешников на сковородках. Но настоящий ад — это стерильно белая комната, где вы совершаете ужасные вещи и при этом спокойно проверяете пульс. Ад — это отсутствие возможности искупить вину, потому что вы не чувствуете вины.

— Теперь ты знаешь, кто я, — сказала она. — Я не просто хакер. Я — оружие массового психологического поражения. И я сломалась. Мой программный код дал сбой.

— Какой сбой? — спросил я.

— Я захотела отомстить. Месть — это эмоция. А эмоции мне запрещены. Это парадокс, который разрушает мою прошивку.

Она вдруг пошатнулась. Я инстинктивно подхватил её за локоть. Она была ледяной.

— Лена?

— Всё нормально, — она вырвала руку. — Просто… батарейка садится. Моему мозгу нужно много глюкозы, чтобы подавлять программы.

Она снова села на ящик.

— Теперь твой ход, Марк. Ты знаешь мою историю. У тебя есть флешка с компроматом на отца. Ты можешь уйти. Оставить меня здесь гнить.

Я посмотрел на неё. Убийца. Чудовище. Жертва.

Я подумал о своем отце. О том, как он продал меня. О том, как Самойлов лечил меня, параллельно создавая таких, как Елена.

Мы были продуктами одной фабрики. Просто разные партии.

— Я не уйду, — сказал я.

— Почему? Жалость?

— Нет. Профессиональный интерес. Я хочу увидеть, как ты используешь свои навыки на тех, кто тебя создал. Я хочу видеть, как Самойлов вскроет вены.

Елена улыбнулась. Жуткой, бледной улыбкой.

— Хороший ответ. Правильный.

Внезапно она полезла за пазуху и достала сложенный лист бумаги.

— Я сказала, что меня выпустили. Но я не сказала, почему они позволили мне работать в архиве. Они думали, что контролируют меня. Что я — спящий агент.

Она развернула лист. Это была схема. Сложная, похожая на карту метро, но с формулами и узлами связи.

— Что это? — я поднес телефон, чтобы посветить.

— Это то, что я разрабатывала в «Катарсисе» последние два года, — сказала она. — Проект «Архитектор правды». Моя дипломная работа.

— Я думал, «Архитектор» — это просто алгоритм для новостей.

— Бери выше, Марк. Это методика. И она была создана не для политики.

Она подняла на меня глаза, и в них я увидел настоящий ужас. Впервые за всё время.

— Эта программа была написана для одного конкретного человека. Я разрабатывала методы взлома личности, тестируя их на симуляциях. Но целевым объектом был не абстрактный враг.

— А кто?

Елена глубоко вздохнула.

— Ты, Марк.

Я отшатнулся.

— Что?

— Все пять лет в «Катарсисе» я тренировалась на твоем психологическом профиле. Твое досье было моим учебником. Твои реакции были моими задачами. Я знаю тебя лучше, чем ты сам, потому что я писала скрипты для твоих срывов. Твоя бессонница? Моя идея. Твоя паранойя? Я предложила усилить этот параметр в 2018-м.

Она ткнула пальцем мне в грудь.

— Ты не просто жертва системы. Ты — мой проект. Моя курсовая работа. И я здесь, чтобы исправить ошибки в коде.

Где-то далеко в тоннеле раздался плеск. Ритмичный. Кто-то шел по воде. Елена мгновенно задула экран моего телефона, погрузив нас в абсолютную тьму. — Они здесь, — прошептала она мне на ухо. — И они привели с собой «Гончих». — Кого? — Пациентов из блока «Б». Тех, у кого удалили не только эмпатию, но и инстинкт самосохранения. Бешеные псы. Она вложила мне в руку холодный металлический предмет. — Что это? — спросил я. — Нож, — ответила она. — Стрелять нельзя — акустика выдаст. Придется резать. Вспомни, чему я тебя «учила» в симуляциях, Марк. Бей в шею.