Панкейки остынут

    Дина проснулась в воскресенье с ощущением что что-то нужно сделать.
    Не срочно — просто нужно. Как когда долго откладываешь разговор и в какой-то момент понимаешь, что больше нельзя. Не потому что стало хуже — просто потому что накопилось.
    Она лежала и смотрела в потолок. Светящиеся звезды при дневном свете были совсем бледными — почти невидимыми, просто чуть более светлые пятна на фиолетовом потолке. За окном было серо и тихо, как почти каждое утро в Милфорде в октябре. Такое небо, которое не собирается ни дождем, ни солнцем — просто висит, ровное и непреклонное.
    Дина думала о фразе.
    «Самое трудное — это не объяснить. Самое трудное — это дождаться пока они сами поймут».
    Мэгги произнесла ее ночью — на кухне, когда думала, что никто не слышит. До разговора с миссис Картер. До того, как миссис Картер вообще рассказала про Линду. Значит она знала эту фразу раньше. Значит Том рассказывал — или что-то еще, что-то чего Дина пока не понимала и что сидело в голове как задача с неизвестным условием.
    Она встала.
    Половицы в ее комнате скрипели в двух местах — у кровати и у окна. Она знала их наизусть, обходила автоматически. Коврик у кровати был старым, с вытертым ворсом — она купила его в восемь лет на школьной ярмарке потому что на нем был напечатан космос, планеты и звезды. Планеты давно стерлись, остались только звезды — бледные, как те на потолке.
    В ванной пахло ее шампунем — зеленое яблоко — и чем-то еще, легким и незнакомым. Мэгги пользовалась другим мылом. Дина поняла это на третий день — запах был нейтральным, почти без запаха, как в хорошей гостинице. Она никак не могла к нему привыкнуть — не потому что плохо, просто непривычно.
    Зеркало в ванной было старым — с чуть мутным углом справа, который давал неточный отблеск. Папа собирался поменять его три года назад, купил новое, оно до сих пор стояло в кладовке в упаковке. Дина смотрела на свое отражение — на темные круги под глазами, которые появились не от недосыпания, а от того что она плохо спала последние несколько ночей. На волосы, которые надо было бы подстричь еще месяц назад. На лицо, которое было просто лицом — ее собственным, знакомым, без сюрпризов.
    «Ты на нее похожа», — сказала миссис Картер.
    Дина смотрела на себя. Пыталась увидеть что-то — черту, взгляд, что-нибудь что можно было бы назвать «это от мамы». Не получалось. Когда не знаешь на что смотреть — не видишь ничего.
    Она умылась холодной водой, расчесала волосы и спустилась вниз.
   
    На кухне пахло кофе и чем-то сладким — не выпечкой, а карамелью или бананом, что-то теплое и немного праздничное для воскресного утра. Мэгги стояла у плиты. На столе стояла миска с нарезанными бананами — желтыми, спелыми, с темными точками, которые означали правильную степень зрелости. На сковородке шипело и пахло сдобой.
    За окном клен стоял голым — последние листья наконец ушли, и теперь дерево было просто ветками против серого неба. Четкое, почти графическое.
    — Доброе утро, — сказала Мэгги, не оборачиваясь.
    — Угу, — сказала Дина.
    Она взяла стакан из сушилки — тот самый, высокий, с синей полосой, который всегда брала по утрам — налила воды из фильтра. Выпила медленно, стоя у холодильника. На холодильнике по-прежнему висели магниты — двадцать три штуки, она знала их все. Диснейленд, Вашингтон, Ниагарский водопад — это ее. Остальные шестнадцать — оттуда, из до-Дины. Из жизни, которую она не помнила.
    — Что это? — спросила она.
    — Панкейки с бананом. — Мэгги перевернула один — золотистый, ровный, с пузырьками на поверхности. — Американский рецепт. Я решила, что пора.
    — Пора?
    — Мы уже делали австрийское, израильское, марокканское, персидское. Американское было логичным следующим шагом.
    Дина посмотрела на сковородку. Панкейки были именно такими как на фотографиях в интернете — пышными, высокими, с правильной корочкой. Рядом на столе стояла стеклянная бутылка кленового сиропа — настоящего, темного, не того искусственного в пластике, который папа иногда покупал в «Харте» и который пах химией.
    — Папа встал?
    — Час назад. Поехал за газетой и в хозяйственный — говорит нужны лампочки для гаража.
    Дина кивнула. Папины воскресные утра часто начинались с таких экспедиций — лампочки, шурупы, какая-нибудь мелочь которую он замечал в субботу и не мог забыть. Он возвращался довольный, с пакетом, иногда с чем-то лишним что не планировал покупать, но увидел и взял. Прошлым летом принес набор отверток «пока они лежали рядом с кассой». Отвертки до сих пор лежали в ящике стола в прихожей нераспакованными.
    Мэгги поставила перед ней тарелку.
    Три панкейка, бананы сверху, маленький кувшин с сиропом сбоку. Стол был накрыт как всегда — аккуратно, без лишнего. Салфетка сложена треугольником. Вилка справа.
    Дина опустилась на стул.
    Взяла вилку.
    И остановилась.
    Вот оно — то ощущение которое она не могла назвать с утра. Она сидит на своем месте у окна, перед ней тарелка с едой, которую никто не просил готовить, рядом кленовый сироп, который она не покупала, и все это — часть утра которое стало привычным за две недели. Незаметно, без ее разрешения.
    Мэгги мыла сковородку — спиной к Дине, привычными точными движениями. Вода текла, шипела горячая поверхность металла.
    Дина смотрела на эту спину.
    — Мэгги.
    Вода выключилась. Мэгги обернулась — спокойно, без спешки.
    — Да.
    — Мне нужно кое-что сказать.
    — Я слушаю.
    Дина положила вилку. Смотрела на стол — на голубую каемку тарелки, на желтые бананы, на маленький кувшин с сиропом.
    — Я не просила тебя готовить мне завтрак каждый день.
    Пауза — короткая.
    — Это правда, — сказала Мэгги.
    — И ужин тоже. Я не просила.
    — Да.
    — И вообще — я не просила тебя быть здесь. — Дина подняла взгляд. — Это папа решил. Не я.
    Мэгги стояла у раковины с мокрыми руками и смотрела на нее — ровно, без того выражения которое взрослые надевают, когда их критикуют и которое означает «я слушаю, но уже составляю ответ».
    — Я понимаю, — сказала она.
    — Ты не мама. — Дина говорила тихо — не агрессивно, просто тихо, как говорят вещи, которые долго носили внутри. — Ты никогда не будешь мамой. Это не оскорбление. Просто факт.
    — Да, — сказала Мэгги. — Это факт.
    Тишина.
    Дина ждала. Она не знала, чего именно — может обиды, может возражения, может того особого взрослого голоса, которым говорят «я понимаю, как тебе тяжело» и который она терпеть не могла, потому что он всегда означал что человек не понимает и не собирается.
    Мэгги взяла полотенце. Вытерла руки — методично, каждый палец. Повесила полотенце обратно на крючок под раковиной.
    — Панкейки остынут, — сказала она.
    Дина смотрела на нее еще секунду. Потом опустила взгляд на тарелку. Взяла вилку. Отрезала кусок.
    Попробовала.
    Тесто было воздушным, бананы мягкими, сироп — именно таким густым и тягучим каким и должен быть. Это было хорошо.
    Это было несправедливо.
    За окном по Элм-стрит прошла собака — без хозяина, деловито, как будто по делу. Потом хозяин появился в конце квартала — торопился, придерживая поводок. Миссис Картер еще не вышла на крыльцо — рано, даже для нее.
    Дина ела и смотрела в окно. Мэгги что-то делала у плиты — без шума, без лишних движений. Кухня пахла сдобой и кленом. За батареей тихо щелкало — включилось отопление, как каждое утро в одиннадцать.
   
    Телефон завибрировал, когда она поднялась к себе — тарелка пустая, сироп весь, что она заметила только когда убирала.
    Итан: доброе утро
    Итан: как выходные
    Дина: нормально
    Итан: это значит ненормально
    Дина: это значит сложно объяснить
    Итан: попробуй
    Дина: я сказала ей что она не мама
    Итан: и?
    Дина: и она согласилась
    Итан: это хорошо или плохо
    Дина: не знаю. я ждала скандала
    Итан: а она не скандалит
    Дина: она вообще ничего не делает. просто продолжает.
    Итан: может это и есть ответ
    Дина: на что
    Итан: на то что ты проверяешь
    Дина смотрела на экран. За окном серое небо не изменилось — все такое же ровное, без намерений. Ветка клена качалась от ветра, которого почти не было слышно через стекло.
    Итан иногда говорил точно. Это было неудобным его качеством — он делал это ненамеренно, между прочим, как будто просто констатировал очевидное.
    Она убрала телефон и открыла учебник химии.
    Пересдача была через десять дней. Не девять, не одиннадцать — ровно десять, она считала. На полях контрольной Харрис написал «жду» — без восклицательного знака, без точки, просто «жду». Это могло означать что угодно. Дина предпочитала думать, что это не угроза.
    Она уставилась в параграф про электронные конфигурации.
    Страница была знакомой — она открывала этот учебник достаточно раз чтобы знать, что на следующей будет схема с орбиталями и что поля там узкие, текст мелкий. Буквы складывались в слова, которые она знала по отдельности — электрон, орбиталь, подуровень — но вместе давали что-то труднопроходимое.
    Калий. Калий заполнял 4s раньше, чем 3d и это нарушало логику, которую она с трудом выстраивала.
    Дина: итан
    Итан: да
    Дина: объясни мне электронные конфигурации
    Итан: прямо сейчас?
    Дина: у меня пересдача через десять дней
    Итан: ты серьезно начала готовиться?
    Дина: не язви
    Итан: это не язвительность это удивление
    Итан: окей. s p d f — запомнила?
    Дина: нет
    Итан: записывай
    Они переписывались полтора часа. Дина сидела за столом — учебник слева, тетрадь по центру, телефон справа — и записывала то что Итан объяснял. Он шел от правил к примерам: сначала принцип, потом элемент. Методично и без снисхождения. Когда она не понимала — не вздыхал, просто объяснял снова другими словами. Это Дина ценила в нем — он никогда не говорил «это же просто».
    К концу полутора часов она знала s и p орбитали. d оставалась туманной.
    Она встала, потянулась — спина затекла от неудобного стула — и подошла к окну. На Элм-стрит было тихо. Миссис Картер сидела на своем крыльце — наконец вышла, в темно-бордовом пальто с поднятым воротником. Кружка в руках. Взгляд — в никуда.
    Дина смотрела на нее через стекло.
    «Твоя мама тоже любила сидеть на крыльце вечером».
    Она отвернулась.
   
    Папа вернулся в полдень — с лампочками в бумажном пакете и с пакетом из пекарни на Черри-стрит. В пекарне делали круассаны по пятницам и воскресеньям — маслянистые, с хрустящей корочкой, которые надо было есть теплыми и которые становились обычной выпечкой, когда остывали.
    — Купил круассаны, — сообщил он в прихожей громко, как объявление.
    — У нас был завтрак, — сказала Дина сверху.
    — Круассаны — это отдельная категория.
    Он прошел на кухню. Дина слышала, как гремит пакет, как папа что-то говорит Мэгги — негромко, смеется чему-то. Мэгги отвечает. Потом звук чайника.
    Дина закрыла учебник.
    Папин смех был другим — не тем редким, немного растерянным смехом, который бывал раньше, когда что-то шло неожиданно хорошо. Этот был проще. Обыденнее. Как смех человека, у которого есть чему смеяться.
    Она некоторое время сидела и смотрела в тетрадь с конфигурациями. Потом встала и пошла вниз.
    На кухонном столе лежали круассаны — три, на деревянной доске которую Мэгги нашла в нижнем шкафу и которую Дина раньше не замечала. Рядом стояло варенье — то самое, черничное, которое папа покупал в супермаркете каждые несколько месяцев и которое обычно доживало до плесени. Сейчас оно было открыто и в нем была чистая ложечка.
    Том сидел с газетой — читал, или делал вид что читал, газета в его руках всегда немного провисала, когда он думал о другом.
    — Садись, — сказал он.
    Дина взяла круассан. Он был еще теплым — значит папа купил их последними, только что из печи.
    — Как химия? — спросил он.
    — Нормально. Занималась с Итаном в переписке.
    — Помогло?
    — s и p понимаю. d пока нет.
    — d — это…
    — Не надо объяснять, пап.
    — Я и не собирался. — Он перевернул страницу газеты. — Просто уточнял масштаб проблемы.
    Мэгги поставила перед Диной чай — с мятой, правильной крепости. Дина посмотрела на кружку. Потом на Мэгги. Та уже отошла к окну — поправляла что-то на подоконнике, передвигала горшок с базиликом который снова купили на прошлой неделе и который пока еще был зеленым.
    Дина взяла кружку.
    Это было то самое ощущение — неудобное, занозистое. Чай который она не просила. Который был правильным. Который появлялся каждый раз, когда нужен.
    Она не сказала спасибо. Просто выпила.
   
    После обеда она снова поднялась к себе с тетрадью и учебником. d-орбитали смотрели на нее со страницы с видом задачи у которой есть решение но не для всех.
    В дверь постучали.
    — Да.
    Дверь открылась — Мэгги стояла на пороге. Не входила. Просто стояла — с тем ровным выражением с которым, как Дина уже поняла, она делала все. Не заискивающим, не настороженным. Просто присутствующим.
    — Ты занимаешься?
    — Пытаюсь.
    — Химия?
    — Калий, — сказала Дина с интонацией человека которого предал союзник. — Он заполняет не тот подуровень.
    — 4s раньше 3d, — сказала Мэгги.
    — Именно. Почему?
    — Потому что 4s имеет меньшую энергию чем 3d у нейтральных атомов. Электроны занимают наиболее низкое энергетическое состояние — принцип минимума энергии.
    Дина смотрела на нее.
    — Это объяснение или просто слова?
    — Зависит от того понимаешь ли ты что такое энергетический уровень орбитали.
    — Смутно.
    Мэгги секунду помолчала. Потом:
    — Можно войти?
    Комната у Дины была небольшой — это она понимала особенно когда в ней появлялся кто-то еще. Стол у окна, кровать у стены, полка с книгами, стул на котором лежала одежда. Мэгги вошла и села на стул — аккуратно сдвинув толстовку на спинку, не на пол — и посмотрела на тетрадь.
    — Покажи, что ты написала.
    Дина показала. Мэгги читала — молча, не комментируя, просто читала. Комната была тихой. Из-за стены доносился приглушенный звук папиного телевизора — воскресный спорт, он всегда смотрел воскресный спорт хотя не мог объяснить почему ему интересен хоккей.
    — Ты понимаешь принцип Паули?
    — Два электрона на орбитали с противоположными спинами.
    — Правило Хунда?
    — Сначала по одному в каждую орбиталь подуровня, потом добавляем.
    — Хорошо. — Мэгги взяла ручку — ту которая лежала рядом с тетрадью. — Тогда калий. С начала, медленно.
    Они занимались сорок минут.
    Мэгги объясняла иначе чем Итан — не от правил к примерам, а наоборот. Брала элемент, разбирала шаг за шагом, потом спрашивала «теперь ты». Когда Дина ошибалась — не говорила «неправильно», говорила «посмотри на шаг три» или «вспомни что происходит с энергией». Голос был ровным — без той особой учительской терпеливости, которая на самом деле нетерпеливость, просто замаскированная.
    За окном светало — нет, не светало, середина дня. Просто облака чуть разошлись и появился слабый рассеянный свет, которого раньше не было. Он лег на стол, на тетрадь, на руки Мэгги которая что-то писала на полях объясняя.
    К концу сорока минут Дина понимала d-орбитали.
    Не все — но достаточно чтобы перестать бояться.
    — Достаточно на сегодня, — сказала Мэгги.
    — Еще переходные металлы.
    — Завтра. — Она закрыла тетрадь — аккуратно, по линии сгиба. — Мозг не усваивает больше определенного объема за раз.
    — Это из базы данных?
    — Из наблюдений. За последние полчаса ты сделала три одинаковые ошибки подряд. Это признак усталости, не непонимания.
    Дина посмотрела на тетрадь. Три одинаковые ошибки — она не заметила.
    Мэгги встала. Взяла толстовку со спинки стула, аккуратно положила обратно на кровать. Подошла к двери.
    — Мэгги.
    Она обернулась.
    — Спасибо, — сказала Дина.
    — Пожалуйста.
    Дверь закрылась — тихо. Дина смотрела на закрытую дверь. За стеной папин телевизор что-то показывал — комментатор говорил быстро, потом аплодисменты.
    Три одинаковые ошибки. Она правда не заметила.
    Она взяла телефон.
    Дина: итан
    Итан: да
    Дина: мэгги объяснила мне d-орбитали
    Итан: и?
    Дина: и я поняла. она объясняла от примеров к правилам. не как ты.
    Итан: я объяснял неправильно?
    Дина: ты объяснял правильно. она объяснила по-другому. оба сработали.
    Итан: это комплимент ей или мне
    Дина: обоим. не зазнавайся.
    Итан: никогда.
    Итан: дин
    Дина: что
    Итан: ты ее принимаешь.
    Дина: я приняла помощь с химией
    Итан: это одно и то же
    Дина: нет
    Итан: окей
    Дина убрала телефон. Посмотрела в окно — облака снова сошлись, свет ушел. Клен стоял с голыми ветками, четкий и почти красивый в своем одиночестве.
    Она открыла тетрадь на чистой странице. Написала сверху: «переходные металлы». Подчеркнула.
    Завтра.
   
    Ужин в воскресенье пах иначе чем в будни.
    Дина поняла это еще на лестнице — запах был густым, темным, с томатами и чем-то пряным. Не легким как шакшука, не морским как буйабес — другим. Земным, если можно так сказать про еду.
    На кухне Мэгги стояла у плиты — помешивала что-то в большой кастрюле длинной ложкой. На столе лежали остатки готовки — стебли петрушки, кожура лимона, несколько горошин черного перца. На подоконнике стояла открытая банка с шафраном — он пах остро и незнакомо.
    — Что сегодня? — спросила Дина.
    — Чахохбили. — Мэгги не обернулась. — Грузинское блюдо. Курица тушеная в томатах с зеленью.
    — Там есть кинза?
    — В общем рецепте — да. В твоей порции — нет.
    Дина остановилась у стола.
    — Ты убрала кинзу из моей порции.
    — Ты сказала, что не ешь кинзу. В первый день.
    — Я сказала это один раз.
    — Я помню, — сказала Мэгги.
    Дина смотрела на ее спину — на серый свитер, на аккуратно собранные волосы. Вспомнила утро. «Ты не мама». «Это факт». Ровное согласие без скандала.
    И тем не менее — кинзы нет в ее порции.
    Она ничего не сказала. Взяла стакан, налила воды. Поставила стакан на место.
    Папа пришел в половине седьмого — снял куртку, потер руки, заглянул в кастрюлю с видом человека который не знает, что внутри, но уже доволен.
    — Грузинское сегодня, — сказала Дина.
    — Вкусно пахнет.
    — Ты всегда так говоришь.
    — Потому что всегда вкусно пахнет.
    Он сел на свое место — напротив Дины, спиной к окну. Положил газету рядом, как всегда. Мэгги расставляла тарелки — те самые с голубой каемкой, которые Дина теперь видела каждый день и которые перестали казаться праздничными, стали просто тарелками.
    Хлеб был другим — тонким, с подпалинами.
    — Это лаваш, — сказала Мэгги, заметив взгляд Тома. — Я испекла сегодня. Его едят, макая в соус.
    — Ты пекла хлеб?
    — Это несложно. Тонкое тесто, горячая сковородка.
    Том взял лаваш, обмакнул в густой томатный соус из кастрюли и откусил. Его лицо сделало то, что лица делают, когда человек ест что-то неожиданно хорошее — не улыбка, а что-то более непроизвольное.
    — Ты когда-нибудь готовила что-нибудь плохое? — спросил он.
    — Я следую рецептам, — сказала Мэгги. — Это снижает риск.
    — Это нечестно, — сказал Том. — Я пятнадцать лет готовил яичницу.
    — Ты хорошо ее готовишь.
    — Это утешение?
    — Это факт.
    Дина ела чахохбили и слушала их вполуха. Курица была мягкой, томаты густыми, зелени было много — петрушка, немного базилика. Кинзы не было — во всяком случае в ее тарелке. В папиной была, она видела по цвету.
    За окном темнело. Фонари на Элм-стрит зажглись еще до конца ужина — ранние октябрьские сумерки, которые приходили как будто не предупреждая, хотя приходили каждый день в одно и то же время.
    — Кстати, — сказал Том между делом, обмакивая лаваш, — я нашел коробку в гараже. Разбирал полку.
    — С чем коробка? — спросила Дина.
    — Разное. — Он помолчал — коротко, почти незаметно. — Старые фотографии там есть. Когда Линда…
    Он остановился.
    Тишина была абсолютной — та секундная тишина, которая случается, когда все в комнате одновременно перестают двигаться. Папина вилка замерла над тарелкой. Мэгги держала кружку и смотрела в стол. За окном фонарь горел ровно и безучастно.
    Том поставил вилку.
    — Там фотографии, — сказал он другим голосом — тем, который появлялся когда он говорил о чем-то трудном и пытался говорить обычно. — Если хочешь посмотреть. Когда-нибудь.
    Он не смотрел на Дину. Смотрел на тарелку.
    — Какие фотографии? — сказала она тихо.
    — Разные. — Пауза. — Из разного времени.
    — Там есть мамины?
    Пауза длиннее.
    — Есть, — сказал он.
    Дина смотрела на него. На ямочку на левой щеке которой не было — та появлялась только когда он нервничал, или когда был доволен, сейчас не было ни того, ни другого. Просто лицо человека, который сказал что-то, что носил долго и теперь не знает, что будет дальше.
    — Ты никогда не говорил, что они есть.
    — Знаю.
    — Почему?
    Том поднял взгляд — первый раз за все это время, прямо на нее.
    — Не знал как, — сказал он.
    Это было честно. Настолько честно, что было почти больно — не злой болью, а той которая от правды, которую давно ждала. Дина смотрела на папу — на усталость, которая иногда проступала сквозь его обычное выражение, на серый висок, который она не замечала раньше — или замечала, но не думала об этом.
    — Можно посмотреть? — спросила она.
    — Конечно.
    Мэгги сидела тихо и не говорила ничего. Она подняла взгляд от стола — посмотрела на Тома, потом на Дину — и снова опустила. Правильная дистанция. Не вмешивалась.
    Ужин они доели молча — не тяжелой тишиной, а той которая бывает, когда сказано что-то важное и слова еще не осели. Мэгги убирала тарелки — тихо, привычными движениями. Дина помогла — отнесла хлебницу, собрала крошки со скатерти тем движением, которое она подсмотрела у Мэгги и которое теперь делала сама не замечая.
    Папа пошел в гараж.
    Дина мыла руки у раковины — холодная вода, мыло с запахом лимона которое Мэгги купила вместо безымянного серого куска, который стоял там раньше. Смотрела на воду.
    — Он давно хотел это сделать, — сказала Мэгги негромко.
    — Что?
    — Показать тебе фотографии. — Мэгги вытирала столешницу — медленно, по кругу. — Он просто не знал, как начать.
    Дина закрыла кран. Взяла полотенце.
    — Откуда ты знаешь?
    — Он рассказывал. — Пауза. — Иногда людям нужен кто-то рядом, чтобы сделать что-то трудное. Не чтобы помог — просто чтобы был рядом.
    Дина повесила полотенце. Посмотрела на Мэгги.
    — И ты этот кто-то?
    — Не знаю, — сказала Мэгги. — Может, просто время.
    Из прихожей донесся звук — папа возвращался. Судя по шагам, нес что-то тяжелое.
   
    Коробка была большой и пыльной — картонной, с надписью: «РАЗНОЕ», написанной папиным почерком, буквы чуть наклонены влево как у человека, который пишет торопясь. Они сидели в гостиной — Том на диване посередине, Дина справа, Мэгги на кресле чуть в стороне. Торшер горел теплым светом. За окном была ночь.
    Том открыл коробку.
    Сверху лежали бумаги — квитанции, какие-то письма в конвертах, инструкция к чему-то давно выброшенному. Он сложил их стопкой на журнальный столик. Потом конверт — плотный, пухлый, с надписью «фото» тем же почерком что и на коробке.
    Он держал конверт в руках несколько секунд не открывая.
    Дина смотрела на его руки — большие, с мозолями от инструментов, с кольцом на правом безымянном которое он носил последние лет семь, она не знала почему именно на правом. Руки немного дрожали — не сильно, почти незаметно.
    Он открыл конверт.
    Фотографии были бумажными — напечатанными, глянцевыми, старого формата. Первую он взял, посмотрел не говоря ничего, и передал Дине.
    Женщина на фотографии стояла у воды — не океан, темное озеро с лесом на другом берегу. Смеялась — не в камеру, куда-то в сторону, как будто кто-то только что сказал что-то смешное и она не успела успокоиться. Волосы темные, короткие, чуть растрепанные от ветра. Свитер крупной вязки — рукава длинноваты, закрывают ладони наполовину.
    Дина смотрела на фотографию.
    Она не помнила это лицо. Совсем — не было в памяти этого лица, ни образа, ни ощущения. Просто женщина у озера которая смеется над чем-то невидимым. Незнакомка.
    Но что-то в том, как она стояла — немного боком, чуть опустив плечи, перенеся вес на одну ногу — было знакомым. Не лицо. Поза. Способ стоять, когда никто не смотрит.
    Том взял следующую.
    — Это Вермонт, — сказал он. — Мы ездили туда на второй год. Она хотела посмотреть на осень.
    Он передал Дине. Здесь их было двое — Том молодой, с бородой которой Дина никогда не видела, и она. Линда смотрела в камеру — серьезно, с чуть прищуренными глазами. Не недовольно — просто с тем выражением человека, который смотрит внимательно и не торопится с выводами.
    Дина узнала этот взгляд.
    Она видела его каждый день — в зеркале с мутным правым углом, в ванной которая пахла ее шампунем. Каждое утро.
    Она не сказала ничего. Просто держала фотографию и смотрела.
    Том доставал снимки один за другим — иногда называл место или год, иногда молчал. Линда у кого-то на дне рождения с бумажным колпаком на голове, смешная и немного смущенная. Линда с маленьким ребенком на руках — Дина не сразу поняла, что это она сама, слишком маленькая чтобы быть узнаваемой. Линда в саду — в рабочих перчатках, с лопатой, серьезная как будто это важное дело.
    Дина брала каждую фотографию и держала. Не долго. Просто держала — давала лицу стать немного менее чужим.
    В какой-то момент она подняла взгляд.
    Мэгги сидела в кресле и смотрела на фотографию, которую держала Дина — на Линду у озера которая смеется. Смотрела внимательно, без спешки, как смотрят на что-то важное. Потом почувствовала взгляд Дины — и подняла глаза.
    Они смотрели друг на друга секунду.
    В глазах Мэгги было что-то — не грусть и не радость, что-то что не имело названия. Что-то что Дина видела впервые.
    Она отвела взгляд первой.
   
    В одиннадцать она лежала у себя.
    Комната была тихой — папа выключил телевизор, в доме было то особое позднее молчание, когда все разошлись и каждый сам по себе. За стеной иногда тихо скрипело — дом в октябре всегда скрипел больше, дерево реагировало на холод.
    Она думала о фотографии.
    О женщине у озера которая смеется. О взгляде с прищуром который она видела в зеркале каждое утро и который теперь имел источник. О том, что папа двенадцать лет держал коробку в гараже под надписью РАЗНОЕ и не знал как начать.
    И начал.
    Она думала о Мэгги, которая сидела в кресле и смотрела на фотографию. С тем выражением которого Дина раньше не видела.
    «Откуда ты знала эту фразу раньше, чем поговорила с миссис Картер?»
    — Том рассказывал.
    Неполная правда. Дина это знала — чувствовала, как чувствуешь, когда тебе говорят правду, но не всю. Что-то было еще. Что-то внутри Мэгги чего она пока не понимала.
    За окном Милфорд спал. Фонари горели на Элм-стрит — ровно, привычно. Крыльцо напротив было темным и пустым, миссис Картер давно ушла.
    Дина лежала и думала.
    Потом подумала о часах в гостиной — старых, с деревянным корпусом, которые папа не заводил три года. Они остановились в четыре семнадцать — утра или дня, непонятно — и так и стояли. Папа не менял батарейку. Просто оставил.
    Надо сказать Мэгги про часы.
    Потом подумала, что Мэгги, наверное, уже заметила. И молчит — ждет, когда кто-то скажет. Или ждет, когда поймет сама что с этим делать.
    «Самое трудное — это дождаться пока они сами поймут».
    Дина улыбнулась — едва, в темноте, для себя.
    Звезды на потолке светились бледно и ровно.
    За стеной тихо скрипело дерево.
    Она закрыла глаза.