Глава 3: Линия разлома

Первая рабочая неделя в «Атласе» превратилась для Таты в марафон на выносливость. Евгений Савченко оказался еще более жестким руководителем, чем она могла себе представить. Он требовал невозможного, контролировал каждую деталь и, казалось, задался целью выжать из нее все силы.

Её новый кабинет, расположенный прямо напротив его прозрачной цитадели, стал ее клеткой. Тата чувствовала его взгляд кожей, даже когда жалюзи были опущены.

Ближе к десяти вечера, когда офис почти опустел, двери её кабинета распахнулись без стука. Евгений вошел стремительно, заполнив собой всё пространство. Он снял пиджак, рукава его белоснежной рубашки были небрежно закатаны, открывая сильные предплечья.

— Вы всё ещё здесь, Ткаченко? — он остановился у ее стола, опираясь на него ладонями.

— Я думал, архитекторы работают по вдохновению, а не до изнеможения.

Тата отложила стилус и подняла на него усталые глаза.

— Вдохновение — это для художников, Евгений Викторович. Для архитекторов это расчет. Я переделываю план фундамента жилого комплекса. То, что было в проекте до меня — это катастрофа. Здание «поплыло» бы через два года.

Савченко прищурился. В тусклом свете настольной лампы его лицо казалось еще более мужественным и опасным. Он молча взял один из её чертежей, всматриваясь в тонкие линии.

— Вы работаете так, будто от этого зависит ваша жизнь, — негромко произнес он. Его голос в тишине пустого офиса звучал странно — без привычного льда.

— Или вы просто пытаетесь доказать мне, что я был неправ на выставке?

— Я ничего вам не доказываю, — Тата встала, оказавшись в опасной близости от него.

— Я просто не умею делать работу плохо.

Они стояли так близко, что Тата видела темные крапинки в его зрачках. Воздух между ними, казалось, наэлектризовался. Евгений медленно протянул руку и коснулся пряди её волос, выбившейся из пучка. Его пальцы едва коснулись её шеи, но Тату обдало жаром. В его голове снова вспыхнула короткая, острая боль. Старый двор. Запах сирени. Девочка с такими же упрямыми глазами, которая перевязывает ему разбитую коленку своим платком.

— Почему мне кажется, что вы меня ненавидите? — прошептал он, и в его глазах на мгновение мелькнула уязвимость, которую он тут же спрятал за маской безразличия.

— Возможно, потому что вы дали мне повод, — ответила Тата, не отводя взгляда. Она хотела крикнуть ему правду: «Потому что ты забыл меня! Потому что ты стал чужим!», но вместо этого лишь сжала кулаки.

Евгений резко отстранился, словно обжегся.

— Завтра в семь утра мы едем на объект в Бровары. Я хочу лично увидеть, где вы предлагаете перенести опорные конструкции. И не опаздывайте, Ткаченко. Я не люблю ждать.

Он вышел, не оглядываясь. Тата опустилась в кресло, чувствуя, как дрожат колени.

Когда Евгений вернулся в свой кабинет, на его столе лежал запечатанный конверт без обратного адреса. Внутри было всего одно старое, пожелтевшее фото.

На нем двое подростков — мальчик с разбитой губой и девочка, обнимающая его за шею. Лица были размыты, но на обороте размашистым почерком было написано: «Правда всегда стоит дорого, Женя. Спроси у своей новой помощницы, где она была в ночь твоей аварии».

Евгений смял бумагу в кулаке. Ярость и подозрение смешались внутри него. Кем на самом деле была Тата Ткаченко? Его спасением или той, кто помог уничтожить его прошлое?