Миниатюра

Я не помню, как и где мы оказались. Обстановка была странная — старая советская квартира, но при этом будто декорация к сериалу, который никто не снимает. Высокие потолки, потертый паркет, мебель из другого времени. И сам Владимир выглядел иначе — намного моложе, чем сейчас, но с той же интонацией, которую узнаёшь сразу.

«Как я сюда попал? Не всё помню…»

Освещение было сумеречное, но тёплое — где-то горела лампа с оранжевым абажуром, хотя откуда шёл свет, понять было нельзя. Постоянно ловлю себя на мысли, что странное цветовосприятие — словно дымка или фильтр, как на старом цветном фото с желтоватостью. Это всё мельком. На фоне еле слышно доносились странные звуки: поющая чаша, чистая, тягучая нота, и вперемешку с ней — далёкий индустриальный гул, будто за окнами работал завод. Вместе это звучало как музыка, которой нет в природе.

Владимир не пытался казаться гостеприимным. Просто был. Любезный, но без лишних жестов. Немногословный. Рассказывал о работе, о сериалах, о каких-то высоких материях, но коротко, будто проверял, слушаешь ли ты по-настоящему. Рядом были и другие люди, но в основном говорил с ним я. Остальные молчали — может, боялись сказать что-то не то, а может, хотели показаться умнее. А он таких не любит, это чувствовалось.

На столе лежали яблоки. Простые, обычные. Я взял одно, откусил и только потом заметил, что оно с червями. «Выглядит аппетитно, несмотря на бок полуподгнивший, и отказываться неудобно» — подумал я, хотя уже откусил. Рядом кто-то поморщился, кто-то отложил своё. А я доел. Не потому что хотел казаться смелым, а потому что уже откусил — и ничего страшного не произошло. Яблоко как яблоко. Черви — это тоже часть жизни, просто обычно мы её не замечаем.

Между делом Владимир сказал, что пробовал заниматься виноделием. При том, что сам алкоголь не уважает — такой вот парадокс. Достал бутылку, налил попробовать. Абрикосовое вино, домашнее, ещё молодое, бродит — хмельное, но вкусное. Я сказал, что тоже делал вино, но виноградное. Он кивнул, будто это был нормальный ответ.

А потом, под конец, он начал собираться куда-то. Не сказал куда, просто засобирался. И в этот момент картинка начала расплываться, как в «Матрице» — контуры поплыли, звуки смешались, и всё исчезло.

Но это был не конец.

Я снова оказался на пороге какого-то дома. Дом был большой, основательный. Интуитивно я догадывался, что это дом моего знакомого, но зачем я тут — не понимал. Дверь открыл Владимир. Теперь он был постарше, более атлетического телосложения, полный сил. Порог был высокий — пришлось перешагнуть с усилием.

Он пригласил в дом жестом.

Не помню, о чём я спросил, но он ответил фразой, которая врезалась в память:

— Не всегда нужно верить женщинам и детям.

Мы прошли внутрь. За большим деревянным столом из массива сидел человек — вроде знакомый силуэт, а вроде и нет. Я сел напротив, протянул руку поздороваться. Он неохотно протянул свою. Видно было, что он не в духе, чем-то недоволен, может даже болен. Вид у него был неважный. Я сжал его руку и почувствовал, что она холодная. Очень холодная.

Я всё ещё пытался рассмотреть товарища — знакомое ли это лицо и откуда оно мне. Сидел напротив, вглядывался в черты, но они ускользали, как будто память давала слабину. Владимир тем временем ходил возле стола — неторопливо, будто собирался с мыслями. Но прежде чем он что-то хотел сказать, всё — и комната, и стол, и этот холодный человек напротив — начало постепенно мутнеть, терять резкость, расплываться по краям.

Всё снова пошло как в «Матрице». Картинка поплыла, звуки смешались в протяжный гул — и я проснулся.

Долго не мог понять: это был сон или не совсем? И если сон, то почему я до сих пор помню вкус того яблока, холод чужой руки, тяжёлую фактуру стола, эту жёлтую дымку с покачивающимися контурами и странный гул за окнами?