Глава 15

Судьбоносные сдвиги не наступили мгновенно. Милена была счастлива, она прощала и старалась не замечать, находить объяснение и оправдывать. Генрих всё чаще говорил ей, что она  маленькая и слабая без него; что не стоит, впредь, ей изучать книги; что задача женщины – домашний очаг и не стоит показывать свои знания, это может вызвать лишние вопросы. Однако со временем она перестала себя обманывать: стала отчетливее чувствовать, как возлюбленный высасывает её силы, оставляя лишь пепелище внутри. Но ребенок в её утробе превратился в главный приоритет, ради спасения которого нужно было действовать. Милена чувствовала: хотя Генрих не питал злых замыслов, атмосфера в замке наполнялась реальной, ощутимой угрозой. 

Генрих, который секунду назад смотрел на неё с любовью,  вдруг  с пустыми стеклянными глазами начал сжимать сильнее её руки. Он говорил, что должен защищать и оберегать её. Он объяснял своё решение заточить её в башне, как акт защиты и оберегания. Его забота о благополучном исходе беременности была настолько велика, что он не мог позволить ей подвергать себя риску во время прогулок в лесу, где, по его словам, её подстерегали опасности. Любая угроза ей или их будущему ребёнку была бы для него невыносима.

 А вот  думал он совершенно иное, что вот она стоит перед ним такая хрупкая и невинная, в чреве которой зреет его потомство. Она твердит, что это ещё одна девка, такая же рыжая сука, как и её безродная мать. Она стояла перед ним, и в ней пульсировала та самая стихия, за которой он гнался долгие годы. Стихия, ради которой его отец пожертвовал собой, мечтая лишь о мимолетном касании. Он же, в попытке обуздать её, строил грандиозную по количеству вложенных ресурсов библиотеку, чтобы сохранить её суть, в то время как Милена была её живым сосудом.

Милена же думала, что какой бы внутренней силой она не обладала, она ничего не может противопоставить грубой мужской силе, которая способна причинить ей боль или убить её физически. 

 Милена отказывалась признавать реальность происходящего, она искала отговорки и объяснения тем переменам, что произошли в поведении его любимого Генриха. Она давно стала замечать, как сгущается воздух, когда он приходил к ней в покои, она считывала его внутреннее состояние, как презрение к ней.  А сила мыслей, с которой он, почти на грани материализации желает смерти ей и её дочери, приводила Милену в оторопь, однако физически она была бессильна изменить положение вещей.

Действия зелья, которое принял Генрих хватило на полгода, после чего его внутренний зверь начал вырываться на свободу всё чаще. Ненависть и презрение к Милене стали его постоянными спутниками, привычным состоянием. Овладев её силой, Генрих вообразил себя вершителем судеб, его замыслы могли бы повергнуть в трепет обычного человека.

Тем временем, Милена родила в срок. Её крошечная рыжеволосая дочь оказалась обычным, свободным от магии ребёнком, и это стало для Милены единственной отрадой в надвигающейся тьме.

Генрих, узнав о родах, нашёл кормилицу и пришёл за ребёнком. Милена услышав его шаги решила, что он пришёл с радостью, но он вырвал девочку из рук матери и когда он взял её на руки, Милена почувствовала волну ярости, захлестнувшую его, он желал ей смерти, она слышал все его мысли и ту силу, что он вложил в них. Милена кинулась к нему в ноги, умоляя не забирать дитя, не разлучать их.

Бешенство охватило Генриха, и он обрушил свой гнев на женщину. Удар сапога пришелся ей в лицо и Генрих почувствовал некоторое удовлетворение. Он желал видеть её боль, увечья: брызги крови, выпавшие зубы,  искалеченный нос. Его воображение рисовало картины ещё более кровавые, изощрённые пытки: сломанные рёбра; вырванные глаза, что осмелились встретить его взгляд как равного; содранная кожа; изуродованное лицо; он хотел резать её кинжалом, пока не иссякнет его ярость, вызванная самим фактом её существования.

Вся воля Милены была направлена на то, чтобы не упасть в беспамятство. Боль от удара была ничтожна по сравнению с опустошающей болью материнской потери. Она кинулась к Генриху, но говорить не могла, только подняла на него глаза, хватаясь за сапог. Он же, наслаждаясь её беспомощностью проговорил: «Я хочу твоего подчинения, я хочу видеть твоё ничтожество, я хочу чтобы ты поняла кто ты, и где твоё место, ты будешь служить мне, как собака!»

Кровь из носа и разбитой губы текла обильным потоком, боль в челюсти не давала открыть рот. Милена кивала и всё же ответила: «Да, мой господин, я буду служить, я буду подчиняться, я сделаю, всё, что прикажите». 

Генриха охватило всепоглощающее ощущение собственной силы, и гнев перерос в слепую ярость, заполняющую его вены огнём вместо крови. Жажда абсолютного господства над миром и иллюзия своего верховного могущества затмили рассудок. Внутренний демон, захвативший контроль над телом и духом, заставил его действовать не по собственной воле, как он сам того считал. В этот миг человеческая сущность Генриха и его душа погибли, переступив невидимую черту.

Он и помыслить не мог о той чудовищной плате, которую придется заплатить за владычество над завоеванными землями. Не представлял он и цены в жизнях, и той крови, что прольётся реками. Матери и жены, чьи сердца будут разбиты горем, вознесут свои мольбы о справедливости к Небесам. И Высшие Силы услышат Матерей, и будет Суд, и те прощения, что не успеет при жизни вымолить Генрих, придётся вымаливать его потомкам по мужской линии и будет так до тех пор, пока не станут мужчины Мужчинами и только тогда появятся рядом с ними Женщины для создания и созидания…

В этот момент Генрих, содрогаясь от отвращения, нес свое ненавистное дитя к жрецу, дабы тот определил, обладает ли девочка Силой. В груди негодовал черный яд. Он не мог смириться с мыслью, что этот ребенок, лишь благодарят факту рождения, имеет доступ к тому, что ему, Генриху, недоступно, но так желанно.

Силы в девочке не было, как и матери рядом с ней. Её жизнь прошла в башне замка. Она была не образована и ограничена, она была, как множество женщин того времени. Отец приходил очень редко и был скуп на слова, избегал прикосновений и прямого взгляда. Её выдали замуж в 15 лет, от неё не осталось имени, она умерла в родах, дав жизнь ещё одной прекрасной рыжеволосой девочке. Девочка та обладала неким даром, но развить его не имела возможности, имени её так же не осталось, жизнь её была серой и короткой, но она оставила после себя несколько дочерей…