Деконструкция личности

Ветер на высоте ста метров не дует — он бьет. Он бьет как профессиональный боксер, метящий в печень, вышибая воздух и желание жить.

Мы висели под брюхом черного «Аллигатора», как два паразита, присосавшиеся к акуле. Мои пальцы, сведенные судорогой, обхватили ледяную стойку шасси. Левая рука держала Елену. Правое плечо горело огнем — сустав вылетел из сумки при рывке, и теперь рука висела плетью, посылая в мозг сигналы, которые можно было перевести как: «Отпусти, идиот, внизу мягко».

Внизу было не мягко. Внизу был лес, похожий на щетку для чистки унитаза, и черная вода водохранилища.

— Порт! — прокричала Елена. Её очки слетели, волосы бились о лицо. — Мне нужен порт! Выше, Марк!

Она висела на мне, обхватив ногами мой торс. В одной руке у неё был коммуникатор, подключенный проводом к её собственному запястью (видимо, у неё тоже были порты, о которых она молчала), во второй — кабель с универсальным разъемом.

Вертолет заложил вираж. Центробежная сила попыталась оторвать нас и швырнуть в ночное небо. Я зарычал, чувствуя, как мышцы спины рвутся от напряжения.

— Делай! — рявкнул я. — Или мы сейчас станем фаршем!

Елена потянулась вверх. Лючок сервисного разъема был в десяти сантиметрах. Пилот наверху понял, что у него «зайцы». Машина дернулась, нос клюнул вниз. Елена, используя инерцию падения, выбросила руку и вогнала штекер в разъем.

Секунда.

Вертолет вздрогнул, словно получил удар током. Рев двигателя изменил тональность. Елена что-то шептала. Или молилась, или писала код голосом. Скорее второе.

Внезапно машину выровняло. Она зависла в воздухе, перестав подчиняться ручке управления пилота.

— Есть контакт! — крикнула Елена. — Я перехватила контур стабилизации. Мы идем на снижение.

Мы падали. Контролируемо, но быстро. Черная гладь воды приближалась с ужасающей скоростью. В десяти метрах от воды Елена выдернула шнур.

— Прыгаем!

Мы разжали руки одновременно.

Удар о воду был жестким, как удар о бетон. Ледяная вода сомкнулась над головой, выбивая остатки воздуха. Темнота. Холод. И тишина.

Я вынырнул, жадно глотая воздух. Рядом всплыла Елена. Вертолет над нами взревел, обретя управление, и начал разворачиваться для атаки, но мы уже были под прикрытием нависающих ив береговой линии.

— К лодочной станции! — скомандовала она, гребя к старому, покосившемуся эллингу.

Эллинг пах гнилым деревом, мазутом и рыбьей чешуей. Но здесь было сухо и не было ветра.

Я рухнул на дощатый пол. Меня трясло. Гипотермия уже стучалась в дверь, вежливо предлагая уснуть и не проснуться.

— Плечо, — сказала Елена. Она не дрожала. Она уже нашла где-то брезент и куталась в него.

— Выбито, — прохрипел я.

— Вставай к стене.

Я, шатаясь, встал. Елена подошла, уперлась ногой мне в бедро, взяла мою правую руку.

— На счет три. Раз…

Хруст. Вспышка боли была такой яркой, что я на секунду увидел Бога. Бога не было, был только грязный потолок эллинга. Я сполз по стене, хватая ртом воздух.

— Два и три не понадобились, — констатировала она. — Ты слишком напряжен.

Она бросила мне второй кусок брезента.

— Разводи костер. Вон в той бочке. Дым выйдет через щели в крыше.

Через десять минут мы сидели у огня, который пожирал старые рыбацкие сети и промасленную ветошь. Тепло возвращало жизнь в онемевшие конечности, но вместе с теплом возвращался и страх.

Я посмотрел на папку Виктора. Она была мокрой. Бумага разбухла. Но это была специальная бумага. Водостойкая. Чернила не потекли.

— Читай, — сказала Елена. Она сидела напротив, глядя в огонь. В отсветах пламени её лицо казалось лицом ведьмы, сжигающей инквизиторов. — Ты хотел правды. Вот она. Мокрая и грязная.

Я открыл папку дрожащими пальцами.

Боль — это единственное уведомление от реальности, которое нельзя смахнуть свайпом влево. Ты можешь игнорировать совесть, глушить страх алкоголем, но когда болит тело или рушится душа — ты слушаешь. Внимательно и с уважением.

Я начал читать.

То, что я увидел на первых страницах, я уже знал из разговора в кабинете. Детдом. Вербовка. «Отец»-куратор. Это было больно, но это было переносимо. Это была ложь вокруг меня.

Но дальше начиналась ложь внутри меня.

Раздел: «Психокоррекция личности. Этап 3. Формирование Ценностного Ядра».

Я читал и чувствовал, как волосы на затылке шевелятся не от холода.

«Субъект проявляет излишнюю эмпатию. В возрасте 12 лет пытался спасти бродячую собаку, потратив карманные деньги на ветеринара. Это недопустимая слабость для оперативника класса “Чистильщик”. Решение: Имплантация травмирующего воспоминания №404 (Сценарий “Жестокость”). Процедура: Гипноз, фармакологическая стимуляция миндалевидного тела. Результат: Субъект “помнит”, как лично убил собаку камнем, чтобы избавить её от мучений. Формирование установки: “Жалость — это слабость. Смерть — это милосердие”».

Я выронил лист. Мухтар. Пес с перебитой лапой. Я помнил тот день. Я помнил тяжесть камня в руке. Я помнил, как плакал и бил, потому что не мог смотреть, как он скулит. Я жил с этим воспоминанием двадцать лет. Я считал это моим первородным грехом, доказательством того, что во мне есть тьма.

Этого не было. Я его спас. Я был добрым мальчиком, который любил животных. Они вырезали мою доброту скальпелем и вшили вместо неё этот кошмар.

— Это неправда… — прошептал я. — Я помню кровь на руках.

— Ты помнишь сенсорную галлюцинацию, — голос Елены был тихим, безжалостным. — Читай дальше. Твой шрам.

Я рефлекторно коснулся шрама на ребре. След от ножа. Уличная драка в 16 лет. Я защищал девушку. Меня пырнули. Я выжил и понял, что героизм — для идиотов.

«Инцидент “Подворотня”. Факт: Субъект никогда не участвовал в уличных драках. Шрам нанесен хирургическим путем под наркозом во время плановой аппендэктомии. Цель: Обоснование цинизма. Субъект должен верить, что попытка защитить другого приводит к боли. Формирование установки: “Каждый сам за себя”».

Я задрал рубашку. Провел пальцем по белому рубцу. Фейк. Декорация. Татуировка со смыслом, которую мне набили против моей воли.

Я листал дальше. Страницы мелькали, срывая с меня кожу слой за слоем.

Моя любовь к нуарным романам? Внушение. Моя бессонница? Побочный эффект препаратов, которые мне давали под видом витаминов. Моя философия? «Люди — это биомасса»? Это не мои мысли. Это цитаты из методички Виктора, которые мне транслировали во сне через аудиокодирование.

Мы думаем, что наша личность — это монолит, высеченный ветрами опыта. На самом деле, это плейлист, составленный садистом-диджеем. Половина треков — не наши. Половина воспоминаний — битые файлы. Мы гордимся своими шрамами, не подозревая, что их нарисовали маркером, пока мы спали.

Я дошел до раздела «Интеллект».

«Субъект обладает средними аналитическими способностями. Для повышения эффективности требуется искусственное завышение самооценки. Метод: “Эффект Даннинга-Крюгера”. Мы позволяем субъекту выигрывать в срежиссированных ситуациях. Мы подставляем ему решения. Он должен считать себя гением манипуляции. Его нарциссизм — лучший поводок».

Я закрыл папку. Меня вырвало. Прямо на доски, рядом с бочкой. Желудок спазмировало, хотя он был пуст.

Я не гений. Я не циник. Я не «волк-одиночка». Я — средний, добрый, сентиментальный парень, которого искалечили, убедили, что он чудовище, и заставили играть роль социопата.

Мой цинизм — это не броня. Это гипс. Мой интеллект — это шпаргалки, которые мне подсовывали.

— Кто я? — спросил я, глядя на свои руки. Они казались чужими. — Если всё это — ложь… то кто, черт возьми, сидит здесь?

Елена подбросила дров в огонь. Искры взметнулись вверх.

— Никто, — ответила она. — Ты — пустое место, Марк. Ты — пробел в тексте, который заполнили чужими словами.

Я схватил папку и хотел бросить её в огонь. Сжечь. Уничтожить доказательства моей никчемности.

— Не смей, — Елена перехватила мою руку. Её хватка была железной. — Это твоя история болезни. Если ты сожжешь её, ты никогда не вылечишься.

— Я не хочу лечиться! — заорал я. — Я хочу сдохнуть! Лучше быть мертвым «Архитектором», чем живой лабораторной крысой!

Я вырвался и отошел к выходу из эллинга. Ветер с озера ударил в лицо. Я хотел шагнуть в воду. Утонуть. Смыть этот позор.

— Ты думаешь, ты уникален в этом? — голос Елены нагнал меня. — Ты думаешь, только нас резали?

Она подошла и встала рядом.

— Посмотри на людей в городе, Марк. Миллионы людей. Их тоже программируют. Не в клиниках, нет. Телевизором. Соцсетями. Кредитами. Ипотекой. Им внушают мечты, которые не их. Им внушают страхи, которые не их. Ты — концентрированная версия человечества. Ты — гротеск. Но ты настоящий в своей искусственности.

— Утешила, — я сплюнул в воду. — Я фейк. Я подделка.

— Ты — конструктор, — поправила она. — Тебя собрали неправильно. Детали перепутаны. Проводка искрит. Но детали-то качественные.

Она повернула меня к себе.

— Послушай меня. Они создали твой цинизм. Да. Но твоя воля… то, как ты выжил в коллекторе… то, как ты прыгнул на вертолет… этого нет в отчетах. Они не могли запрограммировать безумие, с которым ты цеплялся за жизнь. Это твоё. Личное.

Я посмотрел на неё. — Ты знала? Когда говорила про «бета-версию»?

— Я догадывалась. Я видела паттерны. Но масштаб… — она покачала головой. — Масштаб вивисекции поражает даже меня. Они не просто создали чистильщика. Они создали мусоропровод.

— Что?

Елена вернулась к папке, открыла последнюю страницу, которую я пропустил в истерике.

— Читай заключение. Графа «Предназначение».

Я подошел к свету костра.

«Проект “Архитектор” не предназначен для долгосрочной эксплуатации. Субъект нестабилен. Истинная цель: Использование субъекта как “козла отпущения” для операции “Зеро”. После выполнения задачи по ликвидации объекта “Волкова Е.”, субъект подлежит утилизации через обвинение в организации серии терактов. Все улики уже подготовлены и внедрены в его подсознание (места закладок, коды доступа). Субъект сам даст показания против себя, искренне веря, что он это совершил».

Меня зашатало. Я не был охотником. Я был бомбой, которую должны были взорвать, чтобы скрыть следы настоящих преступников. Я должен был убить Елену, а потом сесть в тюрьму (или получить пулю) за грехи Системы. И я бы верил, что виноват.

— Вот почему ты здесь, — сказал я, глядя на Елену. — Ты спасла меня не потому, что я партнер. А потому, что я — главная улика.

— Отчасти, — кивнула она. — Но есть и другое.

Она взяла палку и начала рисовать на грязном полу эллинга.

— Виктор писал про “Зеро”. Нулевого пациента. Таксиста. — Да.

— Если они так старательно лепили из тебя монстра, Марк… значит, они чего-то боялись. Они боялись того, кем ты мог бы стать без их вмешательства.

— Кем? Добрым ветеринаром?

— Нет. Самойлов не тратит бюджеты на ветеринаров. Они боялись твоего потенциала. Ты — единственный, кто совместим с кодом “Зеро”.

Она посмотрела мне в глаза.

— Ты не чистильщик, Марк. Ты — мусор, который нужно было утилизировать, но ты оказался полезным.

— Полезным для кого?

— Для мусора, — улыбнулась она той самой страшной улыбкой. — Потому что только мусор знает, как сжечь свалку.

Она достала из кармана телефон.

— У нас есть фото таксиста. Я прогнала его по базе, пока ты занимался самобичеванием. — И?

— Его нет в базах. Вообще. Ни в ГИБДД, ни в паспортом столе. Человек-невидимка.

— Тупик?

— Нет. Я нашла его по системе распознавания лиц… в старой газете за 1999 год. Некролог. Она показала мне экран.

Статья: «Трагическая гибель ведущего нейрофизиолога профессора К.А. Демина при пожаре в лаборатории».

На фото — молодой мужчина. Тот самый таксист. Только без щетины и в очках.

— Профессор Демин, — прошептал я. — Он жив?

— Похоже, он не просто жив. Он работает таксистом и возит трупы в морг. И именно он передал Виктору данные о тебе.

Елена встала и затоптала костер.

— Мы едем к нему. Если ты готов перестать ныть о своем потерянном детстве и начать делать то, для чего тебя создали.

— Для чего? — спросил я устало.

— Убивать, Марк. Только на этот раз мы будем убивать не людей. Мы будем убивать саму ложь.

Я посмотрел на тлеющие угли. Моя личность была пеплом. Мое прошлое было фейком. Но в кармане лежал пистолет. И он был настоящим.

— Я готов, — сказал я. — Деконструкция завершена. Приступаем к сносу здания.

Мы вышли из эллинга к машине. Елена села за руль. Я — на пассажирское. Она повернула ключ. Мотор чихнул и заглох. — Черт, — она попробовала снова. Тишина. — Аккумулятор сдох. И в этой тишине мы услышали звук. Тихий, механический гул. Он шел не с неба. И не с земли. Он шел из воды. В тридцати метрах от берега черная гладь озера вздулась пузырями. Из воды медленно, беззвучно поднимался черный силуэт. Это была не подводная лодка. Это был человек в тяжелом водолазном скафандре старого образца. С трезубцем в руке, на острие которого пульсировал синий свет. — Это что еще за Ихтиандр? — спросил я, чувствуя, как мозг отказывается принимать картинку. — Это не Ихтиандр, — побледнела Елена. — Это “Чистильщик” класса “Омега”. Самойлов пустил в ход тяжелую артиллерию. Бежим!