ГЛАВА 21

Наступило новое утро.

Мэлкому пришлось собрать в себе больше сил, чем он хотел бы признать. Он заставил себя подняться, привести одежду в порядок, натянуть на лицо привычную сдержанность и направиться в сад. Это должно было быть всего лишь лечение — осмотр, несколько заклинаний, возможно, неприятные вопросы. Ничего такого, с чем он не мог бы справиться. Во всяком случае, именно так он убеждал себя всю дорогу.

Мелис ждала его среди цветов. Она стояла у низкой клумбы и осторожно гладила пальцами лепестки, будто боялась причинить им боль даже слишком резким прикосновением. В одном этом жесте было столько мягкости, доброты и какой-то естественной милоты, что Мэлкому стало непривычно. Не неприятно — именно непривычно. Он привык видеть людей, которые берут, требуют, скрывают, давят, защищаются. Мелис же словно просто существовала рядом с миром, не пытаясь подчинить его себе.

Он подошёл тихо, почти бесшумно.

— Миледи…

Мелис вздрогнула от испуга и резко обернулась. На её лице мелькнуло смущение.

— Сир… Простите мою пугливость.

— Ничего, — ответил Мэлком.

И вдруг сам почувствовал себя неловко. Словно это он сделал что-то неправильное, хотя всего лишь поздоровался.

Мелис быстро взяла себя в руки и улыбнулась.

— Я рада, что вы пришли.

— Рады?

— Конечно. Мой долг — помогать каждому.

Мэлком чуть склонил голову.

— Звучит глупо.

— Почему?

— Значит, вы будете помогать и своему врагу?

— Да, — просто ответила она. — Помощь не делится по знамёнам и намерениям. Это ведь не дарование жизни и не прощение грехов. Это помощь человеку в освоении собственной силы. Даже враг имеет тело, боль и душу. Даже враг может исцелиться, если ещё способен принять исцеление.

Мэлком несколько мгновений смотрел на неё молча.

— Интересная формулировка.

— И вы сможете почувствовать это сами. Пройдёмте.

Они прошли длинными белыми коридорами. Свет отражался от стен так сильно, что Мэлком несколько раз невольно щурился. Всё здесь было слишком чистым, слишком светлым, слишком открытым. Ему не нравились такие места: в них негде было спрятаться даже мысли.

Кабинет Мелис оказался куда скромнее, чем он ожидал. Не роскошный зал, не храмовая комната, не место, где целительница должна была выглядеть частью великой системы. Небольшое помещение с широким окном, полками с травами, чистыми тканями, стеклянными сосудами и несколькими тонкими инструментами. На столе стояла чаша с водой, рядом лежали перевязочные ленты, маленькие флаконы и раскрытая книга с аккуратными пометками. Здесь было красиво, но не показно. Аккуратно, но не холодно.

— Нужно раздеться, — сказала Мелис.

Мэлком медленно повернул к ней голову.

— Раздеться?

Она улыбнулась той самой мягкой улыбкой, от которой становилось труднее сердиться.

— Стесняетесь?

— Вы будете молчать? Никому не скажете?

— Никому-никому, — спокойно ответила она. — Незачем беспокоиться.

Мэлком помедлил. Затем всё же снял верхнюю одежду, оголил торс и лёг на приготовленное место. Татуировки сразу проступили на его коже чёрными линиями, переплетаясь от плеч к груди и ниже, как следы чего-то древнего, слишком личного и слишком опасного, чтобы показывать кому-либо без крайней необходимости.

Мелис не отшатнулась.

Это Мэлком отметил первым.

Она стала рядом и начала медленно водить руками над его телом, не касаясь кожи. От её движений по нему побежали мурашки — не неприятные, но тревожные. Потом она всё же осторожно дотронулась до одной из татуировок и тут же отвела пальцы, словно почувствовала жар.

— Закройте глаза, — мягко сказала она.

Мэлком послушался.

— Углубитесь в собственное сознание. В самого себя. Пусть ваши мысли станут океаном и поглотят все волнения.

— Интересное лечение.

— Думают молча, — спокойно заметила Мелис.

Он едва заметно усмехнулся, но больше не перебивал.

— Моя методика исцеления заключается не в том, чтобы просто дать человеку здоровье, — продолжила она. — Я не вливаю в больного свою силу и не заставляю тело повиноваться мне. Я помогаю ему раскрыть собственные возможности к самоисцелению. Представьте душу как длинный сосуд или трубу, по которой должна свободно идти сила. Но внутри образуется комок: сомнения, злоба, горе, страх, вина — всё, что годами скапливается и губит человека изнутри. Только осознав эти чувства, только поняв их обречённость и отпустив хотя бы часть, можно очистить путь. Тогда душа помогает телу. Я не даю вам свою силу, сир Мэлком. Я направляю вашу собственную.

Она положила ладони ему на виски.

— Расслабьтесь.

Мэлком хотел сказать, что расслабление никогда не входило в список его сильных сторон, но не успел.

Темнота поглотила его сразу.

Он открыл глаза — и оказался в абсолютном мраке. Здесь не было ни пола, ни стен, ни неба. Только пустота, глубокая и неподвижная, будто весь мир исчез, оставив после себя одно бесконечное ничто. Мэлком обернулся и увидел трещину в пространстве. Узкую, светящуюся изнутри, словно рану на самой ткани памяти.

Он подошёл ближе.

Трещина раскрылась, закружилась водоворотом материи и втянула его внутрь.

Внизу Нумира, там, где золотые купола уже не отражались в чистой воде фонтанов, город становился другим. Белый камень темнел от копоти, улицы сужались до кривых проходов между ветхими домами, а свет проникал сюда тонкими полосами, будто сам боялся задерживаться надолго. Над головами висело старое бельё, мокрое от тумана и дыма; под ногами тянулась грязная мостовая, где между камнями застаивалась мутная вода. Запах ладана с верхних храмовых улиц сюда почти не доходил — его перебивали сырость, уголь, кислая похлёбка, дешёвое масло и человеческая теснота.

Дома стояли вплотную друг к другу, с обвалившимися карнизами, залатанными окнами и дверями, которые держались скорее на привычке, чем на петлях. Где-то плакал ребёнок, где-то кашлял старик, где-то женщина ругалась с торговцем за кусок чёрствого хлеба. Над всем этим, высоко-высоко, виднелись золотые шпили Нумира — такие чистые и сияющие, что казались насмешкой. Город святынь был рядом, но для тех, кто жил здесь, его милость оставалась такой же далёкой, как звёзды.

Мэлкому было двенадцать, но детство уже плохо держалось на его лице. Он был худым, слишком угловатым для своего возраста, с острыми плечами и внимательным взглядом ребёнка, который давно понял: если не заметишь опасность первым, она заметит тебя. Чёрные волосы падали на лоб неровными прядями, одежда была старая, великоватая, подшитая грубыми стежками. На коленях и локтях ткань давно истёрлась, ладони были в мелких ссадинах, а губы часто сжимались так, будто он заранее готовился спорить со всем миром.

Он не выглядел слабым — скорее настороженным. В нём уже чувствовалась та упрямая собранность, которая позже станет холодностью. Мэлком мог молчать часами, наблюдая за людьми из тени подворотни, и в этом молчании было больше взрослости, чем должно быть в ребёнке. Но рядом с Рэной эта жёсткость иногда ослабевала. Не исчезала совсем, но становилась тише.

Рэна была его ровесницей, но казалась другой — не старше и не младше, а светлее. Её белые волосы, перехваченные кое-как, всё равно выбивались мягкими прядями и странно сияли даже в тусклом свете нижних улиц. Одна тёмная прядь у лица делала её облик запоминающимся, будто сама судьба поставила на ней знак, который нельзя было стереть грязью и бедностью. Глаза у Рэны были зелёными, внимательными и живыми; в них не было наивности, но оставалась доброта, которую нищета ещё не успела задушить.

Её платье было простым, тёмным, явно доставшимся от кого-то другого и перешитым под худое детское тело. Края рукавов потёрлись, подол местами был испачкан, но Рэна всё равно носила его с каким-то тихим достоинством. Она не пыталась выглядеть важной, не притворялась сильной, но в её осанке было что-то удивительно упрямое: будто она соглашалась терпеть бедность, холод и голод, но не соглашалась становиться грубой.

Они стояли рядом у стены старого дома, где штукатурка осыпалась серыми хлопьями. Мэлком держался чуть впереди, как будто даже на пустой улице хотел закрыть её собой. Рэна, наоборот, мягко касалась его рукава, напоминая без слов: не бросайся, не злись, не смотри на каждого как на врага. В этом мрачном углу Нумира они были почти незаметны — двое худых детей среди грязи, шума и чужого равнодушия. Но именно здесь, среди трещин, дыма и холодных камней, в Мэлкоме ещё жила последняя нежность, потому что рядом стояла она.

Дверь одного из домов открылась, и на пороге появилась старушка с добрым, усталым лицом.

— Как вы, детишки?

— Всё так же, госпожа Нэн, — ответила Рэна.

Старушка тихо фыркнула, но без злости.

— Разве могу я быть госпожой? Давно потеряла этот титул. Но у меня для вас кое-что есть.

Она вынесла на старом подносе ломтики хлеба. Они не были красивыми, не пахли специями и мёдом, как нумирская дворцовая еда, но были свежими. Рядом лежали маленькие жареные рыбки, простые, чуть подгоревшие, но горячие.

Мэлком и Рэна налетели на еду так быстро, будто боялись, что её отнимут. Они ели жадно, почти не пережёвывая, но Нэн только покачала головой.

— Не спешите. Как прошёл ваш день?

— Активно, Нэн, — сказала Рэна, чуть отдышавшись. — Ходили на общую молитву. Там столько народу. Молились за всеобщее благо.

— Эти позолоченные вероведы могли бы и покормить народ, — пробормотал Мэлком.

Нэн посмотрела на него мягко, но строго.

— Лишь тот, кто не держит зла, обретает покой и возвышается над мирскими слабостями.

Она говорила тихо и улыбалась.

— Мир зол, это так. Но это не значит, что мы должны быть злыми. Ешьте.

Мэлком ничего не ответил. Он уже тогда не любил, когда добрые люди говорили красивыми словами о терпении. Но Нэн кормила их, а потому спорить с ней он не мог. Не хотел.

Вдруг раздался звон металла.

Из-за поворота вышли два стражника в серебряно-золотых доспехах. Их латы слишком ярко блестели среди грязных стен и сырой мостовой. Один ударил древком копья о камень, привлекая внимание.

— Приказ Жреца Ирайна! Внимание! Приказ Жреца Ирайна! Отныне каждый, кто живёт в Нумире, обязан платить по одной медной монете в месяц за право проживания в нижних кварталах. Никто не освобождён от оплаты!

Мэлком и Рэна быстро спрятались в тени. Они наблюдали, как стражники стали останавливать людей, требуя монету. Кто платил — того отпускали. Кто пытался спорить — получал удар.

— Воля Жреца священна! — рявкнул один из стражников. — Ты платишь не ему, а самим богам.

— Я уже плачу церковный налог! — крикнул мужчина, упавший на колени.

— Воля Творцов — чтобы ты платил вдвое.

Стражник ударил его нижним концом копья.

Мэлкома переполнял гнев. Он чувствовал, как жар поднимается в груди, как пальцы сами сжимаются, как весь мир сужается до блестящих доспехов и лежащего человека. Рэна крепко держала его за руку.

— Ты не сможешь, — прошептала она.

— Но стоит попробовать.

Он вылетел из укрытия раньше, чем она успела удержать его сильнее. С его ладоней сорвалось пламя и хлынуло на стражников. Огонь вспыхнул ярко, заставив их отпрянуть, но вреда почти не причинил: слишком слабый, слишком детский, больше испуг, чем оружие.

— Эй, мальчишка! — один из стражников повернулся к нему. — Тебе жить надоело?

Он шагнул вперёд и вынул короткий меч. Мэлком снова начал выпускать огонь, но солдат лишь прикрыл лицо рукой и продолжил приближаться. Через несколько мгновений он схватил мальчика за шкирку и рывком притянул к себе.

Мэлком задыхался, но не растерялся. Он выхватил из-за пазухи обломок кирпича и ударил стражника по голове. Тот качнулся и рухнул на колено.

Второй появился почти сразу. Он схватил Мэлкома за горло, сжимая пальцы так сильно, что перед глазами потемнело. И тогда из укрытия выскочила Рэна. Вода из ближайшей канавы поднялась резким потоком и ударила стражника в грудь, отбросив его назад.

На шум из углов начали выходить люди. Сначала двое, потом ещё несколько. Страх быстро сменился злостью. Они бросились на стражников, били их кулаками, палками, камнями, срывали ремни, сумки, всё, что можно было снять и унести.

Мэлком схватил Рэну за руку.

— Уходим.

Они побежали прочь, пока взрослые расправлялись со стражниками и делили добычу.

Когда они свернули в тихий проход, Рэна наконец выдохнула.

— Я же говорила, что ты не справишься.

— Но я знал, что справишься ты.

— Как всегда, — буркнула она, но в голосе звучала улыбка. — Ну и люди. Только прервали нам обед.

— Зато оплатили обеды на весь месяц.

— Что?

Мэлком вынул из кармана маленький мешочек с монетами. Рэна несколько секунд смотрела на него, а потом рассмеялась так звонко, что даже мрачный проход будто стал светлее.

Они пошли к набережной и сели на край, свесив ноги над водой. Здесь было тише. Верхний город казался далёким, почти несуществующим, а мутная вода под ними всё равно отражала кусочки неба.

Когда у поверхности мелькнула рыба, Рэна подняла воду небольшим потоком. Мэлком тут же заморозил её, поймав добычу в прозрачный кусок льда. Потом они вместе плавили лёд и складывали рыбёшек в мешок.

— Мэлком.

— Что?

Рэна смотрела на воду. Её лицо стало задумчивым, почти взрослым.

— Нам уже по двенадцать. Годы идут. Неужели мы будем жить в этих улицах вечно? Мир ведь большой. Нам обязательно найдётся место. Боги не будут к нам безразличны.

Мэлком посмотрел на неё. В его взгляде было больше нежности, чем он позволил бы увидеть кому-то ещё.

— К тебе не безразличен я. Я не допущу, чтобы ты прожила здесь всю жизнь. Маги всегда найдут заработок. Нам нужно только вырасти и улучшить навыки.

Рэна улыбнулась и вдруг обняла его.

— Я люблю тебя, брат.

Мэлком на мгновение застыл, потом крепко обнял её в ответ.

— И я тебя, сестра.

Вода тихо плескалась под их ногами. Где-то далеко звонили храмовые колокола. Над ними сиял Нумир, чужой и прекрасный, но в этот миг он не имел значения. В этом грязном, голодном, несправедливом мире у Мэлкома всё ещё было то, ради чего стоило бороться.

Рэна.

И он сам, двенадцатилетний, ещё не знал, что именно это счастье однажды станет самой глубокой раной.

Воспоминание начало расплываться. Линии домов потекли, вода стала чёрной, голос Рэны растворился в пустоте. Тьма снова поглотила его.

В это время Мелис продолжала лечение. Из её рук выходили тонкие золотые нити и входили в тело Мэлкома, мягко проникая под кожу, обходя тёмные линии татуировок и зелёные трещины заражения. Она чувствовала сопротивление — не только болезни, но и его самого. Его душа будто привыкла держать двери закрытыми даже перед исцелением.

В какой-то момент лицо Мэлкома изменилось. Его губы дрогнули, и на них появилась слабая улыбка.

Мелис не поняла почему.

А потом из-под его закрытых век потекли слёзы.

Она замерла. Ей захотелось убрать их, но она не решилась: этот плач был слишком тихим, слишком личным. Он не принадлежал ей. Она могла только быть рядом.

Вдруг Мэлком резко распахнул глаза и поднялся.

— Нельзя резко! — Мелис тут же попыталась удержать его за плечи.

— Я не могу.

Голос его был хриплым. Не от боли тела — от чего-то глубже.

— Но нужно, — сказала она мягко, но твёрдо. — Потеря близких ужасна. Я не знаю, что именно вы увидели, но смерть от болезни — не выход.

Мэлком резко посмотрел на неё.

— Откуда?

Мелис не отвела взгляда. В её глазах не было любопытства, только тревога.

— Ложитесь. Сейчас важнее не ответы, а ваше состояние. Мы продолжим, когда вы сможете дышать ровнее.

Он хотел возразить, но сил не хватило. Мэлком медленно лёг обратно, сжимая пальцы так сильно, будто пытался удержать в ладони то воспоминание, которое уже ушло.