ГЛАВА 31

Мелис стояла у фонтана, который казался не творением мастеров, а застывшей прихотью самой магии.

Вместо привычных струй воды над чашей тянулась странная, завораживающая вязь из маленьких ледяных ромбов. Они были прозрачны, как утренний иней, и ловили в своих гранях каждый отблеск света. Движение их нарушало все ожидания: вода не падала сверху вниз, как велит природа, а сперва поднималась тонкой дугой, потом мягко опускалась, словно передумав, и вновь устремлялась вверх, будто невидимая сила снова звала её к небу. Из-за этого весь фонтан выглядел живым узором, непрерывно рождающимся и исчезающим на глазах.

Мелис стояла рядом тихо, почти неподвижно, и в этой тишине удивительно сочеталась с самим фонтаном. Свет, проходя сквозь ледяные ромбы, ложился на её лицо и волосы дрожащими холодными отблесками, отчего она казалась ещё светлее, ещё тоньше, почти нереальной. Голубоватые искры скользили по её одежде, цеплялись за складки ткани, за пальцы, за ресницы, и казалось, будто фонтан не просто украшает пространство вокруг неё, а сам тянется к ней своей хрупкой красотой.

В этой сцене было что-то почти сказочное: живая вода, обращённая против законов мира, и девушка, стоящая перед ней так спокойно, будто для неё самой чудо давно перестало быть чудом.

Мэлком подошёл сзади почти бесшумно.

Он не хотел пугать её, но привычка двигаться тихо давно стала частью его тела. Каменные плиты не выдали его шагов, воздух не дрогнул, даже ледяные ромбы продолжали своё странное движение, словно не заметили чужого присутствия.

Но Мелис услышала.

Или почувствовала.

Она не обернулась сразу. Только чуть опустила взгляд, будто узнала его ещё до того, как увидела.

— Ты пришёл…

— Я пришёл…

После этих слов между ними повисло молчание.

Оно было не пустым, а слишком наполненным. В нём жили письмо, гробница, молитва, рана, воспоминания, всё сказанное и всё, что оба боялись произнести. Мэлком смотрел на неё и впервые за долгое время не знал, с чего начать. Обычно слова были для него оружием: точным, холодным, выбранным заранее. Теперь же каждое казалось либо слишком слабым, либо слишком опасным.

Он всё же решил прервать это неловкое молчание первым.

— Я хотел поблагодарить тебя, — сказал он. — За то, что ты меня исцелила.

Мелис мягко покачала головой.

— Я лишь помогла тебе излечить самого себя.

— Но без тебя это не получилось бы.

Он сделал паузу. Слова давались труднее, чем он ожидал.

— Ты не просто излечила мою рану, Мелис. Ты излечила часть моей души.

Она наконец повернулась к нему.

Мэлком сделал шаг ближе. Мелис не вздрогнула, не отступила, не спряталась за привычную мягкую улыбку. Только смотрела на него открыто — внимательно, чуть тревожно, но без страха. И это почему-то было сложнее выдержать, чем любой упрёк.

— Твоя помощь неоценима, — продолжил он. — Я даже не знаю, чем могу отплатить.

— Правдой.

Он моргнул.

— Чего?

— Говори мне правду, — тихо сказала Мелис. — Всегда. Даже если она неприятная. Даже если тебе кажется, что молчание безопаснее.

Мэлком опустил взгляд к фонтану. Ледяные ромбы медленно поднимались, опускались и снова взлетали, будто сами повторяли какой-то древний нерешительный вздох.

— Не могу обещать, что у меня получится всегда, — произнёс он. — Но я попытаюсь.

Для него это было больше, чем обещание. Почти клятва.

Мелис заметила это.

— Мэлком… я тоже хочу поблагодарить тебя.

— За что?

— Ты открыл мне глаза на многое. Не специально, наверное. Но всё равно открыл. Я многое узнала. Многое поняла. О Нумире. О людях. О боли. О том, что свет не всегда там, где его показывают.

Мэлком посмотрел на неё чуть внимательнее. Потом перевёл взгляд на ледяной фонтан и медленно протянул руку.

Над фонтаном вспыхнул тонкий магический барьер. Он вытянулся в прозрачную трубу, едва заметно мерцающую в воздухе. Ледяные ромбы начали проходить сквозь неё один за другим: медленно, по очереди, почти с трудом. Труба была узкой, и каждый ромб задерживал следующий.

— Узкое мировоззрение похоже на узкую трубу, — сказал Мэлком. — А эти льдинки — потенциал. Идеи. Возможности. Чужие истины. Чем уже труба, тем меньше проходит внутрь. Человек может обладать огромной силой, но если он пропускает через себя только то, что уже знает, он остаётся меньше самого себя.

Он повернул кисть.

Труба расширилась. Ледяные ромбы пошли свободнее, быстрее, сразу несколькими потоками. Они скользили внутри барьера, сталкивались, разворачивались, вспыхивали отражённым светом и вылетали наружу уже не по одному, а целыми сверкающими связками.

— Твоё мировоззрение не обязательно ломать, — продолжил он. — Его можно расширить. Дать другим понятиям войти в сознание. Не вытеснить старое, а поставить рядом новое. Иногда этого достаточно, чтобы увидеть мир иначе.

Мелис слушала молча, а потом вдруг глубоко вдохнула, будто набиралась храбрости.

— Мы здесь собрались для философии?

Мэлком чуть повернул голову.

— К счастью, нет.

— Тогда для чего?

Он открыл рот — и не ответил сразу.

— Вот в этом проблема, — признался он. — Я и сам понял это не до конца.

Мелис опустила взгляд, и на её губах появилась слабая, почти беспомощная улыбка.

— Я тоже не понимала, когда писала записку.

— Но что-то же заставило тебя написать эти слова?

— Конечно.

— И что же?

Она подняла глаза.

— А что заставило тебя прийти?

В этот миг будто сама тишина между ними дрогнула.

И им обоим послышался один и тот же голос — не громкий, не властный, не чужой даже, а словно возникший в самом сердце. Возможно, это был Авинор. Возможно, память о его словах. Возможно, собственная правда, которую они оба слишком долго заглушали.

Но слово сорвалось одновременно.

— Люблю.

Они замерли.

Фонтан продолжал тихо звенеть ледяными ромбами. Вода всё так же нарушала законы мира, поднимаясь вверх, опускаясь и снова взлетая. А два взрослых человека стояли рядом и смотрели друг на друга с таким ошеломлением, будто только что совершили не признание, а непоправимое преступление.

— Что? — одновременно спросили они.

Мэлком нахмурился, словно надеялся, что повторение вопроса исправит случившееся.

— Что?

Ему не верилось, что он произнёс это вслух. Не в форме рассуждения, не в споре, не в чужой цитате, не как понятие из трёх священных рун. А прямо. К ней. Слишком резко, слишком открыто, слишком беззащитно.

Такой толчок не гарантировал счастливого развития. Он мог всё испортить. Мог испугать. Мог заставить их обоих отступить туда, где снова безопасно и одиноко.

Мелис первой нашла в себе силы заговорить.

— У меня есть к тебе чувства, — сказала она тихо, но уже без попытки спрятаться. — Они появились недавно. Я не сразу поняла, что это. Не знала, как назвать. Не знала, имею ли право вообще об этом думать после всего, что увидела. Но я должна была сказать. Не как целительница. Не как дочь Жреца. А просто… как я.

Мэлком молчал.

Мелис сжала пальцы на ткани платья.

— Я не жду согласия. И не требую ответа сейчас. Я буду ждать.

Эти слова вернули ему дыхание.

— Я обязательно дам ответ, — сказал он. — Но мне нужно подумать.

— Я понимаю.

— Такая резкость застала меня врасплох.

— Как и меня.

Они снова замолчали.

На этот раз молчание было почти смешным в своей неуклюжести. После всех великих слов о судьбе, богах, свете и тьме они оказались просто двумя людьми, которые сказали слишком важное слишком внезапно и теперь не знали, куда деть руки, взгляд и собственное сердце.

Мэлком первым криво усмехнулся.

— Неловкое окончание.

Мелис тихо выдохнула, почти рассмеявшись.

— Согласна.

— Встретимся завтра?

— Встретимся.

Он ушёл первым.

Не потому, что хотел уйти, а потому что если бы остался ещё хоть немного, мог сказать что-то слишком честное или, наоборот, слишком защитное. А сейчас он не доверял ни одному своему слову.

Мелис осталась у фонтана.

Она дождалась, пока его шаги стихнут, а потом медленно села на лавочку. Ледяные ромбы всё так же поднимались и опускались, будто мир продолжал жить по собственным странным законам, невзирая на то, что её сердце только что перевернулось.

Что я сделала?

Этот вопрос повторялся в голове снова и снова.

Она не понимала, откуда взялась такая прямота. Её сердце вдруг захотело признаться без подводок, без намёков, без осторожных кружений вокруг истины. Но к чему были эти игры? Они уже взрослые. Оба многое понимали. Оба слишком хорошо знали цену молчанию.

Хотя отреагировали как дети.

Мелис закрыла лицо руками и тихо рассмеялась — нервно, смущённо, почти счастливо и почти испуганно.

Он тоже сказал ей: люблю.

Пусть случайно. Пусть под влиянием того странного общего толчка. Пусть потом сам испугался. Но сказал.

Значит, это должно что-то значить.

Завтра она узнает.

И его ответ будет значить для неё очень многое.

К вечеру Нумир изменился.

Дневное золото стало мягче, белые стены впитали розоватые отблески заката, а узкие улицы наполнились запахом тёплого камня, цветов, выпечки и вина. Элион гуляла одна — не слишком далеко, как обещала Мэлкому, но достаточно свободно, чтобы почувствовать себя частью города, а не только ученицей под надзором.

В какой-то момент она остановилась у дверей одного заведения и услышала приглушённый смех, звон бокалов и тихую музыку. Любопытство победило осторожность.

Элион вошла.

Нумирское заведение для выпивания не походило на грубую таверну у дороги. Здесь не орали песен до хрипоты и не били кружки о столы без причины. Под тёплым золотым светом ламп блестели полированные стойки, тонкие бокалы и резные деревянные панели; в воздухе смешивались запахи вина, пряного эля, цветов и дорогих благовоний. Люди говорили вполголоса, смеялись мягко, почти прилично, будто даже опьянение в Нумире обязано было держать осанку.

И всё же за этой культурной оболочкой чувствовалась та же человеческая слабость: кто-то пил, чтобы забыть день, кто-то — чтобы стать смелее, кто-то — чтобы улыбаться тому, кого ненавидит. Здесь пьянство было одето в бело-золотую вежливость, но суть оставалась прежней.

Элион прошла мимо нескольких столов.

Сначала она просто разглядывала зал, но потом заметила знакомую фигуру в самом дальнем углу.

За последним столом, почти в тени, сидел Мэлком.

И был пьян.

Не слегка расслаблен. Не “пригубил вина ради приличия”. Пьян по-настоящему: с растрёпанными волосами, тяжёлым взглядом, ослабленной осанкой и кружкой, которую он держал так, будто она была последней опорой его достоинства.

Элион остановилась.

— Учитель?

Мэлком медленно поднял голову.

Сначала он смотрел на неё так, будто не мог поверить, что видит именно Элион. Потом, кажется, понял, что она настоящая, и обречённо вздохнул.

— Да. Я напился.

— Почему? Вы же презираете алкоголь.

— В тяжёлые времена приходится использовать даже презренные методы борьбы с проблемами.

— С проблемами?

Элион села рядом, внимательно глядя на него.

— Что случилось?

Мэлком несколько мгновений молчал. Потом поднял кружку, посмотрел на неё, словно собирался допить, но передумал.

— Раз уж сегодня день прямоты и правдивости… мне признались в любви.

Элион моргнула.

— В первый раз?

— Конечно нет.

— Вы на каждое признание так реагируете?

— Только на это.

Она задумчиво посмотрела на него, а потом сказала слишком спокойно:

— Не сложно догадаться почему. Любовь взаимная.

Мэлком закрыл глаза.

— Проницательная.

— Так даже лучше. Мне было бы сложно заставлять вас признать это в трезвом виде.

— Ты жестока.

— Я учусь у вас.

Он тихо усмехнулся, но смех быстро погас.

— Проблема не в том, что я не понимаю. Проблема в том, что мне не хватает решимости ни на согласие, ни на отказ.

— То есть вы застряли посередине.

— Почти поэтично.

— Это проблема?

Мэлком посмотрел на неё.

— Ты же меня знаешь.

Элион кивнула.

— Знаю.

Она некоторое время молчала, затем поднялась.

— В этом я не особый советчик. Но знаю, кто поможет.

— Кто?

Мэлком поднял голову, но Элион уже исчезла между столами.

Он посмотрел ей вслед, затем на кружку, затем снова на пустое место напротив.

— Великолепно, — пробормотал он. — Даже ученица меня бросила.

Через несколько новых бокалов она вернулась с Альриком.

Альрик сел рядом, молча забрал у Мэлкома кружку и сделал большой глоток.

Элион возмущённо посмотрела на него.

— Я не пить тебя сюда приводила.

— Чтобы помочь, знаю, — ответил Альрик, ставя кружку на стол. — Но мне самому нелегко. Наконец-то Мэлком кого-то полюбил. Это событие исторического масштаба.

— Скоро весь Нумир будет знать, — мрачно сказал Мэлком.

— Эй! Я же твой друг.

— Тем не менее.

— И брат, между прочим.

— Именно поэтому угроза выше.

Альрик ухмыльнулся, но потом его лицо стало серьёзнее.

— Я могу тебе помочь.

— И как же?

— Пойдёшь со мной завтра на охоту.

Мэлком поднял на него мутноватый, но всё ещё подозрительный взгляд.

— Охоту?

— Как в старые добрые времена. Раньше ты водил меня на охоту, и за вечерним поеданием добычи помогал мне разобраться с моими чувствами, глупостями и прочими трагедиями юного сердца. Теперь пришёл мой черёд.

Мэлком некоторое время смотрел на него.

Потом опустил взгляд и тихо сказал:

— В обычных условиях я отказался бы.

— Конечно.

— Назвал бы это глупостью.

— Несомненно.

— Сказал бы, что не нуждаюсь в помощи.

— И соврал бы.

Мэлком помолчал, затем едва заметно кивнул.

— Но сейчас мне действительно нужна помощь.

Элион, сидевшая рядом, вдруг смягчилась. Альрик тоже не стал шутить. Впервые за вечер за столом стало тихо не от неловкости, а от понимания.

Мэлком посмотрел в сторону окна. За стеклом Нумир сиял вечерними огнями, где-то далеко журчали фонтаны, и, возможно, у одного из них всё ещё сидела Мелис, думая о завтрашнем дне так же тревожно, как он.

Он не знал, что ответит ей.

Но впервые не хотел убежать от ответа.