ГЛАВА 34

Мэлком проснулся не сразу.

Сначала ему показалось, что он всё ещё сидит в подвале заброшенного особняка, у огромного окна, за которым медленно гаснет долина. Будто рядом всё ещё потрескивают свечи, ветер трогает плющ на каменных стенах, а Альрик держит в руках старый дневник Алана. Но затем тишину прорезал треск — тонкий, звонкий, похожий на звук ломающегося льда.

Свет вокруг дрогнул.

Закат за окном потемнел, стены подвала расплылись, свечи вытянулись в длинные золотые полосы, а потом всё пространство раскололось на множество острых граней. Мэлком открыл глаза уже в другом месте.

Вокруг него висели осколки.

Они плавали в темноте, как разбитое зеркало, только в каждом отражалась не его жизнь. В каждом жила чужая память: Алан и девушка, которую он потерял. Одни осколки были большими, почти в человеческий рост; другие — маленькими, тонкими, острыми, как стеклянные листья. Между ними тянулись холодные светящиеся трещины, будто сама реальность однажды раскололась от боли и так и не смогла снова стать целой.

Мэлком медленно поднялся.

Под ногами не было пола — только тёмная гладь, в которой отражались эти разбитые воспоминания. Она казалась твёрдой, но каждый шаг отдавался тихим звоном, словно где-то глубоко под ним лежало ещё одно стекло, готовое треснуть.

Он сделал шаг.

Ближайший осколок вспыхнул.

В нём Алан стоял в тёмном парадном камзоле: молодой, красивый, гордый. В его осанке уже чувствовался человек, привыкший подниматься выше других. Не злой, не жестокий — просто слишком уверенный в том, что у него впереди достаточно времени на всё. Его любимая была рядом: светлая, нежная, с длинными волнами волос, в платье цвета молока и лунного света. Она смотрела на него снизу вверх с такой доверчивой любовью, что Мэлком невольно отвёл взгляд.

Слишком открыто.

Слишком беззащитно.

Так смотрят только те, кто ещё верит, что их не предадут.

Другой осколок показал их в саду ночью. Между ними горели свечи, где-то за спиной темнели дворцовые окна. Алан держал её руку, говорил что-то тихое, почти торжественное. Она улыбалась, но в этой улыбке уже пряталась тревога: будто часть её души заранее знала, что счастье, построенное в тайне, однажды потребует ответа на свету.

Мэлком прошёл дальше.

Осколки вспыхивали вокруг него один за другим.

Вот они танцуют в пустом зале после бала, когда музыканты уже ушли, а свечи догорают в высоких канделябрах. Она смеётся почти беззвучно, боясь, что их услышат; он кружит её осторожно, будто держит не женщину, а собственное будущее, которое ещё не решился признать своим.

Вот они стоят у балкона, слишком близко, но всё ещё не решаясь коснуться друг друга там, где их может увидеть двор. Их пальцы почти встречаются на каменных перилах, но в последний миг Алан убирает руку. Она замечает. Делает вид, что нет.

Вот она поправляет ему ворот перед каким-то приёмом, а он смеётся — легко, почти мальчишески. Мэлкому трудно было поверить, что этот человек когда-то станет тем самым стариком, который будет плакать у огня над одним именем.

Некоторые сцены были совсем короткими: её пальцы на его ладони; взгляд через толпу; письмо, спрятанное в книге; поцелуй у колонны; её белое платье в лунном свете; его рука на её талии; их силуэты за стеклом дождливого окна.

В каждом осколке было немного счастья.

И оттого всё пространство казалось не прекрасным, а мучительным. Мэлком чувствовал не радость этих воспоминаний, а то, что случится после них. Каждая нежность уже была трещиной. Каждый взгляд — началом будущей боли. Каждое прикосновение звучало как обещание, которое один из них не сумел удержать.

Он остановился перед самым большим осколком.

Тот висел выше остальных, широкий, мутно-серебряный, с трещиной посередине.

В нём Алан и его любимая стояли лицом к лицу. Она была бледна, губы дрожали, глаза блестели от слёз, но подбородок держался гордо. Мэлком не слышал слов, но понял сцену без них.

Это был тот самый миг.

Выбор.

Весна.

Поход.

Её требование.

“Либо остаёшься, либо теряешь меня”.

Алан молчал.

Мэлком смотрел на его лицо и с неприятным холодом узнавал это выражение. Не равнодушие. Не жестокость. Не отсутствие чувства.

Страх, спрятанный под рассудительностью.

Желание отложить невозможное решение.

Надежда, что если уйти сейчас, всё как-нибудь сохранится до возвращения.

Мэлком сжал кулаки.

— Глупец, — тихо сказал он.

Но слово прозвучало не только для Алана.

Осколок дрогнул, и сцена сменилась.

Алан уходил. Дворцовые ворота раскрывались перед ним, конь бил копытом, за спиной ждали люди короля. Доспехи, плащи, знамёна, походные сумки, оружие — всё уже было готово. Мир звал его вперёд так громко, что он не услышал тишину позади.

Девушка стояла вдалеке, у окна, почти неподвижная.

Она не кричала. Не бежала за ним. Не пыталась остановить снова. Просто смотрела.

И именно в этом неподвижном взгляде было страшнее всего: она уже поняла, что проиграла не войне, не королю и не долгу.

Она проиграла его страху.

Дальше осколки стали темнее.

Походы. Дожди. Поля битв. Ночи у костров. Кровь на рукавах. Карты, расстеленные на походных столах. Королевские приказы. Грязь дорог. Мертвецкие лица после сражений. Алан среди огня и дыма — сильный, уверенный, всё выше и выше поднимающийся в мире людей.

Его хвалят. Награждают. Перед ним склоняют головы.

В одном осколке король кладёт руку ему на плечо. В другом — ему вручают знак лорда. В третьем — он стоит у карты, окружённый советниками, и все слушают его слово.

Он получил всё, к чему стремился.

А между этими сценами появлялась она.

Не рядом — в памяти.

В пустом кресле. В белом платке на столе. В письме, которое он не успел отправить. В ночном небе над военным лагерем. В тени у входа в шатёр. В запахе весенних цветов, случайно принесённых ветром в чужую землю.

Чем дальше Алан шёл к славе, тем чаще её образ становился не человеком, а болью, которую он носил с собой и всё ещё называл ожиданием.

Мэлком вдруг почувствовал тяжесть в груди.

Это было не его воспоминание.

Не его любовь.

Не его ошибка.

И всё же пространство давило так, будто чужая жизнь пыталась предупредить его не словами, а раной.

Последний осколок висел отдельно.

Он был почти чёрным.

Мэлком подошёл к нему медленно, уже зная, что увидит.

Обрыв.

Ветер.

Платье, взметнувшееся в холодном воздухе.

Женская фигура у края.

Ни крика, ни борьбы, ни красивой трагедии — только усталость человека, который слишком долго ждал того, кто всё откладывал возвращение к собственной правде.

Мэлком резко отвернулся.

Осколки вокруг зазвенели.

На мгновение во всех них одновременно вспыхнули сцены любви: танец, поцелуй, тайная встреча, смех, объятия, взгляд, ладони, письма, свечи. Всё прекрасное, всё нежное, всё потерянное. И в центре этого разбитого мира Мэлком стоял один, чувствуя, как чужая история цепляется за его собственный страх.

Он увидел не Алана.

Увидел себя.

Не буквально — не в тех одеждах, не в тех залах, не рядом с той женщиной. Но в самом страшном: в привычке думать, что потом будет время.

Потом можно будет объяснить.

Потом можно будет стать достойнее.

Потом можно будет вернуться.

Потом можно будет любить без страха.

Один из осколков повернулся к нему другой стороной.

В нём на миг отразилась Мелис у фонтана: светлая, тихая, с дрожащей надеждой во взгляде.

Мэлком закрыл глаза.

Разбитое пространство продолжало звенеть вокруг него, но теперь этот звон был похож не на стекло.

На предупреждение.

— Как сложно к тебе нынче попасть.

Голос прозвучал за спиной.

Мэлком даже не вздрогнул. Он узнал её слишком быстро.

Соблазнение стояла среди осколков так, будто это разбитое пространство было дворцовым залом, созданным для её появления. В отражениях вокруг неё вспыхивали чужие поцелуи, чужие взгляды, чужие потери, но сама она оставалась удивительно цельной — слишком яркой, слишком живой для этого мира стеклянной боли.

— Думала прийти раньше, — сказала она, медленно проводя пальцем по краю одного из осколков. — Но внутри тебя так много изменилось, что старый ключ больше не подошёл. Пришлось искать новый.

— Это так, — спокойно ответил Мэлком. — Многое поменялось.

Соблазнение чуть прищурилась.

— И я знаю источник изменений.

— Отрицать не стану. Ты ведь и так видишь ложь.

— Вот и отлично, — улыбнулась она. — Тогда поговорим прямо.

Она приблизилась на несколько шагов. Осколки вокруг неё отражали то Алана и его любимую, то Мелис у фонтана, то самого Мэлкома — тёмного, настороженного, но уже не такого холодного, каким он привык себя считать.

— Ты её любишь?

Мэлком посмотрел на неё.

— Ты ведь знаешь ответ.

— Любовь — настолько сложная загадка, что даже боги не всегда могут разгадать её с первого взгляда, — мягко сказала Соблазнение. — Особенно когда человек всю жизнь прятал её под другими именами. Забота. Долг. Привязанность. Благодарность. Ответственность.

Она наклонила голову.

— Ты любишь её?

Мэлком отвёл взгляд к осколкам.

Ответ был простым.

И именно поэтому страшным.

— Да.

Слово далось ему тяжело, даже здесь, где его не слышал никто, кроме богини, которой он не доверял. Оно словно царапнуло горло изнутри. Но после него в груди стало не пусто, а странно спокойно.

Соблазнение улыбнулась чуть шире.

— Интересно. Наконец ты нашёл в себе силы признать это. Большой шаг.

Она сделала паузу.

— Но в ту ли сторону?

Мэлком снова посмотрел на осколки воспоминаний Алана.

— Я шёл за своей яростью. Шёл за местью. Иду за миссией. Всё это время считал, что возможен только один ход.

Он тихо усмехнулся.

— И я не один такой.

В одном из осколков Алан снова уходил через ворота.

Мэлком посмотрел на него почти без злости.

— Но теперь я понимаю: это лишь иллюзия. Не всегда нужно выбирать так, будто один путь обязан уничтожить другой.

Соблазнение подняла бровь.

— О?

— Я не стану выбирать между сердцем и целью, — сказал Мэлком. — Пойду по зову сердца, но от цели не откажусь. Может быть, в лучшем мире, где нет богов над человеческой волей и все равны перед собственной судьбой, мы сможем построить дом. Уютный. Тихий. Настоящий.

Он на мгновение замолчал.

— И жить там. Вместе.

Соблазнение смотрела на него с новым интересом.

— Ты начал думать о будущем?

— Недавно.

— Заметно. В твоей голове стало слишком много новых мыслей. Раньше там было проще: боль, цель, злость, отрицание. Теперь же… дом, любовь, равенство, надежда.

Она медленно обошла его, словно рассматривала с другой стороны.

— Может, раз ты начал отрицать собственную холодность, мы сможем…

— Нет.

Ответ прозвучал сразу.

Жёстко.

Без раздражения, но с окончательностью.

Соблазнение остановилась.

— Даже не дослушаешь?

— Не нужно. Я достаточно слышал от тебя, чтобы понимать, куда ведут такие разговоры.

— А если я просто хочу помочь?

Мэлком посмотрел ей прямо в глаза.

— Тогда ты выбрала худшую форму помощи.

Соблазнение усмехнулась, но в её взгляде мелькнуло что-то острое.

— Какой уверенный стал.

— Пора пробудиться.

Она чуть склонила голову.

— Ты думаешь, это так просто?

Мэлком поднял руку.

— Теперь — да.

Он щёлкнул пальцами.

Осколки дрогнули. Светящиеся трещины вспыхнули ярче, затем начали гаснуть одна за другой. Разбитые воспоминания Алана рассыпались в темноту, как стеклянная пыль. Соблазнение ещё стояла перед ним, но её образ тоже стал терять чёткость.

— Мэлком… — начала она.

Но он уже не слушал.

Он проснулся в подвале особняка.

Первое, что он почувствовал, — тяжесть старого дневника в руках. Он не помнил, когда взял его, но пальцы крепко держали потрескавшуюся обложку, словно часть сна перешла в реальность и не пожелала исчезнуть.

За окном было уже светлее. Ночь отступала, оставляя над долиной холодную синеву раннего утра. Свечи почти догорели. В комнате пахло камнем, пылью, воском и далёким дымом от вчерашнего костра.

Альрик сидел неподалёку, прислонившись спиной к стене. Судя по виду, он спал мало, если вообще спал.

— Как спал? — спросил он.

Мэлком посмотрел на дневник, потом на окно.

— Как всегда.

Альрик недоверчиво прищурился.

— Сомнительный ответ.

— Но привычный.

— Вставай. Нам пора возвращаться. Я всё-таки на службе, а если капитан Белой гвардии исчезнет слишком надолго, кто-нибудь решит, что меня украли.

— И ошибётся?

— Конечно. Я слишком тяжёлый для похищения.

Мэлком впервые за утро слабо улыбнулся.

Они поднялись из подвала, вышли через разрушенный зал и покинули особняк. Дом провожал их тишиной. Ветер шевелил плющ на стенах, пустые окна смотрели на долину, а двор, где ещё вчера горел костёр, теперь казался почти мирным.

Мэлком задержался у ворот на мгновение.

Он не сказал ничего.

Но мысль о доме больше не казалась ему предательством.

Они пошли вдоль реки.

Утро постепенно наполняло каньон светом. Вода шумела между камнями, воздух был прохладным и влажным, над склонами тянулся лёгкий туман. Альрик шёл впереди, иногда оглядываясь, а Мэлком двигался чуть позади, молчаливый, собранный, но уже не такой мрачный, как вчера.

Именно тогда река взорвалась.

Из воды поднялось нечто огромное.

Кальмар вырвался на поверхность, как живая глыба мокрой синевы. Его тело блестело фиолетово-стальным отливом, щупальца хлестали по воде, выбрасывая в воздух холодные брызги, а огромный единственный глаз смотрел на берег с тупой, голодной настойчивостью. Казалось, это существо не охотилось — оно просто тянулось ко всему живому, чтобы утянуть в глубину и раздавить в своей скользкой массе.

— Вот теперь утро стало хуже, — сказал Альрик.

Первый удар щупальца рассёк воздух там, где мгновение назад стоял он. Альрик откатился в сторону, ударившись плечом о камень, но тут же вскочил. Мэлком шагнул назад и поднял перед собой водяной заслон. Второе щупальце ударило по берегу, разбивая камни в крошку.

Они двигались раздельно.

Альрик — резкими бросками, почти у самой воды, уводя щупальца на себя и заставляя чудовище менять направление.

Мэлком — спокойнее, отступая по берегу и наблюдая. Он не бросался сразу всей силой, не тратил заклинания впустую. Сначала считал. Движение щупалец. Силу удара. Расстояние. Реакцию глаза.

— Глаз! — крикнул он.

Альрик уже понял.

Он выхватил копьё, развернулся всем телом и метнул его с такой силой, что древко свистнуло в воздухе. Остриё вошло прямо в огромный глаз.

Кальмар взвыл.

Звук был влажным, низким, почти подводным. Вода вокруг него вздыбилась, щупальца забились по камням, оставляя на них слизь и тёмные полосы.

Но вместо того чтобы ослепнуть, он раскрылся.

Тонкая мутная плёнка на его голове лопнула, разошлась влажными полосами, и под ней вспыхнули новые глаза — десятки мелких, жёлтых, злых, смотрящих во все стороны сразу.

Альрик замер на миг.

— Это было неприятно.

Мэлком помрачнел.

— Значит, так.

Он резко поднял руку.

С берега сорвались камни: сначала мелкие, потом тяжёлые валуны, целые обломки скал. Они повисли вокруг него на мгновение, будто небо само набрало полный кулак земли. Воздух задрожал от напряжения.

Потом Мэлком сжал пальцы.

Камни обрушились на чудовище.

Первый удар смял его голову. Второй разорвал щупальца. Третий вбил тело в воду, а следующие уже не били — перемалывали. Река вспенилась тёмной жижей, брызги окрасились синеватой слизью, и через несколько мгновений от кальмара осталась только бесформенная масса из разорванного тела, кожи и разбитых глаз, которую течение медленно потянуло вниз по камням.

Несколько секунд над рекой стояла тишина.

Потом Альрик вытер лицо рукавом и посмотрел на Мэлкома.

— Мог бы сразу так.

— Хотел посмотреть, полезен ли ты с копьём.

— И?

Мэлком взглянул на реку, где течение уносило остатки чудовища.

— Частично.

— Частично? Я попал ему прямо в глаз.

— И открыл ещё несколько.

— Несправедливая оценка.

— Жизнь сурова.

Альрик выдохнул, покачал головой и поднял своё копьё, чудом застрявшее между камнями у берега.

— Зато после такого разговора с тобой мне уже не страшны ни чудовища, ни критика.

— Не обманывай себя. Моя критика страшнее.

Они продолжили путь назад к Нумиру.

Река шумела позади, лес поднимался по склонам, утро становилось ярче. После сна, после чужих разбитых воспоминаний, после разговора с Соблазнением и этой короткой разминки с речным чудовищем Мэлком чувствовал странную ясность.

Не лёгкость.

Не спокойствие.

Решимость.

Он всё ещё боялся. Всё ещё не знал, как сложится путь. Всё ещё понимал, что впереди боги, кровь и множество дорог, где можно потерять слишком многое.

Но теперь он знал главное.

Он даст Мелис ответ.

Не потом.

Сегодня.