БОЛЕЗНЬ

Они бежали не по крышам, где их могли бы увидеть с вышек «Канцлера», и не по улицам, где каждый фонарь мог быть глазом. Они бежали под землёй — по тем же старым коллекторам, что когда-то были их кровеносной системой, а теперь стали гниющей плотью города. Воздух здесь был густым, насыщенным запахом ржавчины, тления и чего-то нового — резкого, химического, будто воду в коллекторах начали протравливать.

Зори шла первой, её фонарик, прикрытый ладонью, выхватывал из мрака лишь узкую полосу пути. Гаррет замыкал шествие, постоянно оборачиваясь, его слух был напряжён до предела. Но за ними не было слышно шагов, не было криков. Была только всепроникающая тишина, страшнее любой погони.

Между ними, как маятник между двумя полюсами, шла Арина. Она молчала. Но её молчание было громким. Она сжимала и разжимала кулак, в котором всё ещё был зажат тот чёрный Эхо-камень, будто он обжигал ей кожу.

Через час бесцельного блуждания Гаррет наконец указал на ответвление — узкую щель, за которой скрывался небольшой сухой отстойник. Их временное убежище, «Фонарь», было потеряно. Это место было одним из десятка запасных.

Отстойник был крошечным, с ржавой лестницей, ведущей к заваленному решётчатому люку наверху. Здесь стоял ящик с консервами, канистра воды и коробка патронов, оставленные давно и для других целей. Гаррет зажег тусклую химическую лампу, заполнив пространство дрожащим синеватым светом.

Первой заговорила Зори. Она скинула пропитанный вонью плащ и села на ящик, дрожа не от холода.

— Он знал. Он знал, что мы придём. Как?

— Регистратор, — монотонно произнесла Арина. Она не села. Она стояла посреди камеры, глядя на камень в своей руке. — Он сказал. Он запоминает всё. Не только образ. Отпечаток эссенции. Биоритм. Нас… узнали. Как только мы вошли в радиус. Мы не скрываемся. Мы отмечаемся в его системе с каждым шагом.

Гаррет прислонился к стене, закрыв глаза. Его лицо в синем свете казалось высеченным изо льда.

— Значит, все наши убежища, все маршруты… они могут быть засечены. Если он установил эти штуки повсюду.

— Не «может быть», — Арина наконец подняла на него взгляд. В её глазах бушевала буря — страх, ярость, и что-то ещё. Интерес. — Он установил. Должен был. Это логично. Сначала контроль за коммуникациями. Потом — за инфраструктурой. Водой, воздухом, энергией. А потом… за мыслями. — Она произнесла это как инженер, констатируя факт. И в этом было самое ужасное.

— Он называл это исцелением, — тихо сказала Зори, глядя на Арину.

— Для системы это и есть исцеление! — голос Арины сорвался, в нём прорвалось наружу всё напряжение. — Удалить вирус. Устранить ошибку. Мы — ошибка, Гаррет! Сбой в его идеальном уравнении! — Она ткнула пальцем в чёрный кристалл. — Этот камень не для того, чтобы нас убить. Он для того, чтобы нас понять. Просканировать. Или… перепрограммировать.

Гаррет открыл глаза. В них не было ни страха, ни гнева. Была только леденящая усталость.

— И он предложил тебе стать… врачом этой системы. Участвовать в «лечении».

Арина замерла. Она медленно опустила руку с камнем.

— Он предложил мне смысл. То, чего у меня нет уже год. Ты разрушаешь, Гаррет. Зори выживает. А я… что я делаю? Паяю взрывчатые устройства из кухонной утвари? Я создавала реакторы, которые могли бы осветить целые города! А теперь я… прячусь в канализации и порчу чужое оборудование!

— Ты спасаешь жизни! — резко встряла Зори. — Каждый твой «взрыватель из утвари» — это шанс, что какой-нибудь парень не превратится в овоща в шахте «Канцлера»!

— И сколько я так спасу? Десять? Сто? — Арина заломила руки. Её голос дрожал. — А он предлагает изменить сам процесс. Сделать его безболезненным. Если можно взять энергию из эссенции без разрушения разума… если можно создать стабильный источник… разве это не та цель, ради которой я вообще начинала?

Гаррет оттолкнулся от стены и медленно подошёл к ней. Он не был выше её, но казался в этот момент горой.

— Арина. Посмотри на меня. Ты веришь, что человек, который строит сеть всеобщего контроля, который говорит о стирании боли, но начинает с установки датчиков слежки… ты веришь, что он даст тебе создать мирный реактор? Или он заставит тебя создать идеальную батарейку для своего нового, тотального оружия? Оружия, против которого не будет защиты, потому что оно будет стирать саму волю к сопротивлению?

Она смотрела на него, и в её глазах шла война. Война между блестящим, холодным интеллектом, видевшим безупречную логику Валтро, и остатками чего-то человеческого, что кричало внутри неё.

— Я не знаю, — наконец выдохнула она, и это было хуже любого «да» или «нет». Это была бездна сомнения. — Я не знаю, Гаррет. Он… он говорит на моём языке. На языке эффективности, прогресса, порядка.

— На языке твоего одиночества, — тихо сказал Гаррет. — Он нашёл твою слабость. Не жадность. Не страх. Одиночество гения. Он предлагает тебе аудиторию. Лабораторию. Признание. Всё, чего у тебя здесь нет.

В подземелье повисла тяжёлая пауза. Зори смотрела на них обоих и понимала, что это — главное поле боя. Не театр, не улицы. Этот сырой склеп и разум их самого ценного и самого уязвимого члена команды.

Гаррет отвернулся и потянулся к своему рюкзаку. Он достал не еду, не оружие. Он достал потрёпанную, залитую чернилами тетрадь в кожаном переплёте.

— Тогда поговорим на другом языке, — сказал он и швырнул тетрадь к ногам Арины. — Языке фактов.

Арина нахмурилась, но подняла тетрадь. Это был дневник наблюдателя — один из многих, что Гаррет собирал в последние месяцы. Записи о «Доме Отдохновения». Не пропагандистские листовки. Сухие, уличные отчёты: списки пропавших, симптомы «пациентов» после выписки (апатия, отсутствие воспоминаний о близких, полное подчинение), чертежи вентиляции, по которым сбрасывали «успокоительный» газ в целые кварталы перед зачисткой.

— Ты хочешь знать, что он строит на самом деле? — сказал Гаррет. — Это не будущее. Это конвейер. На входе — люди с мыслями. На выходе — послушные функции. А твой гений, Арина, — это просто новая смазка для шестерёнок. Более эффективная.

Арина листала страницы. Её лицо становилось всё бледнее. Она читала не эмоциональные призывы, а данные. Процент успешной «реабилитации». Расход химикатов на душу населения. Графики снижения «социальной энтропии» (так они называли протесты). Это был отчёт инженера, понятный ей до жути.

Она закрыла тетрадь. Её рука с камнем опустилась.

— Ты… откуда это?

— Люди ещё умеют говорить шепотом, — сказал Гаррет. — И помнить. Пока их не стёрли. — Он сделал паузу. — Тебе нужна цель, Арина? Хорошо. У нас есть цель. Не разрушать. Найти альтернативу. Настоящую. Тот, кто создал теорию эссенции — профессор Вейл — он верил в симбиоз, а не в паразитизм. Его архивы. Его исследования. Они — ключ не к власти, а к свободе. Они где-то есть. И мы найдём их. Но для этого мне нужен твой разум здесь. С нами. А не в плёнке его обещаний.

Арина долго смотрела на него, потом на Зори, которая замерла, ожидая её решения. Потом она разжала кулак. Чёрный Эхо-камень упал на грязный пол с глухим стуком. Она раздавила его каблуком. Хрупкий кристалл превратился в чёрный песок.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Покажите мне, где искать Вейла.

Гаррет кивнул, и в его глазах мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее облегчение. Он достал из рюкзака смятый клочок бумаги. На нём была не карта, а головоломка — странный узор из линий и чисел, нарисованных химическим карандашом. В углу была подпись-символ: перевёрнутая ладья.

— Это наш сегодняшний «свидетель», — сказал Гаррет. — Нашёл его в старом почтовом ящике три дня назад. Думал, мусор. Теперь понимаю — приглашение. От того, кто хочет сыграть в игру. Кто-то, кто называет себя «Перевёртыш».

Зори взяла листок. Узоры ничего не говорили её воровскому взгляду. Но Арина, взглянув, замерла. Её глаза загорелись тем самым, старым огнём — огнём решения сложной задачи.

— Это… географические координаты, закодированные через музыкальную нотацию и углы падения света… Это гениально. И безумно. — Она посмотрела на Гаррета. — Это ведёт в «Архипелаг Памяти». В самое сердце руин Академии.

Гаррет хмыкнул.

— Значит, наш путь определён. Но сначала нужно понять правила этой игры. И решить, готовы ли мы в неё играть.

Наверху, сквозь решётку люка, пробивался первый луч утреннего солнца. Он не сулил тепла. Он освещал новый день в городе, который медленно, но верно погружался в сон под неусыпным взглядом Канцлера. А в подземелье трое изгоев, сжавшись в кучку, разгадывали ребус, который мог стать либо их пропуском к спасению, либо первой нитью в петле, затянутой вокруг их шеи.