Глава X

Стесняясь грусти в глазах, Держан спрятал ее за привычным прищуром и протянул ладонь в застарелых порезах. Кирилл ответил крепким рукопожатием, подмигнул без улыбки. Рывком притянув к себе и приобняв княжича, отстранился, чтобы отстегнуть от пояса ножны с горским кинжалом:

– На память от меня. Держи, Держан… – он мельком усмехнулся и мотнул головой: – Х-хе! Забавно вышло – сам не чаял, что так получится.

– Ты что, княже: кама-то дорогущая такая! Не стоило бы.

– Для тебя и покупал. Владей, друже.

– Ну спасибо. Вот это да… А мне теперь и отдариться нечем, ведь никак ожидать не мог.

Даже не успев должным образом опечалиться, Держан опять загорелся:

– А вот уж знаю, чем отдарюсь! Сделаю да прихвачу с собою, когда меня наконец-то надумают к вам в обитель отправлять.

И выжидательно покосился на отца.

– Когда надумаю, первым о том услышишь, – отозвался князь Стерх. – Тебя же, княже, напоследок еще раз поблагодарить хочу. Изрядную помощь ты оказал – что в моих делах, что даже в державных. Знаю, сейчас по обыкновению своему отнекиваться начнешь, спорить со мною. Не делай этого, просто восприми убо. Согласен? Вот и ладно. Ведай, что отныне в доме нашем ты всегда гость желанный. И ждать тебя будут здесь не только я с супругою…

Согнутым пальцем подбив седые усы, он кашлянул многозначительно. Княгиня быстро одернула широкий рукав мужниного кафтана, заботливо оправляя его, и улыбнулась Кириллу.

– И что ж не так? – изобразил удивление князь Стерх. – О Держане шла речь, всего лишь о Держане. Сдружились-то ведь насколько.

Что-то заставило Кирилла поднять глаза и ему показалось, что от растворенного оконца в верхнем ярусе тут же отпрянуло вглубь лицо княжны Светавы. Краешек сердца ощутил легкий укол не совсем понятной вины.

Отозвав в сторонку отца Варнаву, князь Стерх заговорил с ним вполголоса. Княгиня Радимила вздохнула – и от неизбежной печали расставания, и от незнания, чем бы этаким еще озаботиться напоследок. С хозяйской сноровкой подыскав себе новую хлопоту, всплеснула руками:

– Брат Иов! А укладочку мою со снедью – в дороге вам перекусить – не забыл ли?

– Нет, княгиня.

– А гостинцы?

– И гостинцы уложены, спаси Господи.

– И окончательно прощаться время пришло, – в тон брату Иову добавил подошедший отец Варнава, поднимая руку для последних благословений.

Кирилл с завистью посмотрел, как легко, не касаясь стремени, настоятель вскочил в седло и уже оттуда возвестил:

– Милость Господня да пребудет на доме сем!

– Мира и блага на всем пути вашем! – рокочущий голос князя Стерха покрыл собою и этот, и все прочие прощальные возгласы.

Кирилл поклонился с коня. Тряхнув поводьями, со внезапно нахлынувшей радостью подумал:

«Видана…»

***

Когда они приблизились к очередному пологому перевалу, на вершине одного из придорожных пригорков вскочили на ноги двое мальчишек. Приложили ко лбам ладошки, переглянулись и, размахивая руками, завопили:

– Едут! Едут!

Покинули свое (явно дозорное) насиженное место, резво понеслись в долину.

Кирилл поневоле обернулся – позади было пусто.

– Никак, нас караулили, – сказал отец Варнава. – Боле некого.

Дорога свернула, плавно направилась вниз, где в широкой пойме давным-давно обмелевшей речушки лежало большое и богатое село Ракитное. Под придорожными ивами на его околице пребывала в очевидном ожидании группа крестьян, от ближайших изб к ней поспешали присоединиться всё новые и новые люди.

Подъехав поближе, отец Варнава остановил коня. Стоявший несколько наособицу степенный сельчанин с заметным смущением выступил навстречу, возгласил неожиданно звучным и густым басом:

– Благословите, владыко!

– В имя Отца и Сына и Святаго Духа! – громко и раздельно произнес настоятель, осеняя всех знаком креста. – Да только не епископ я, людие. Игумен Варнава. А тебя, брате, за един глас твой впору во протодиакона рукополагать.

– Простите, отче: в одёже дорожней вы и прошлый раз были, когда сельцом нашим в ту сторону проезжали, а статью – как есть владыка. Заробели тогда со словом к вам обратиться, порешили дожидаться, как ворочаться станете.

– И доныне, гляжу я, в робости пребываете, – заметил ободряюще отец Варнава. – Говори смело, брате. Да назовись, пожалуй.

– Опять простите, отче, – человек вздохнул, оглянувшись зачем-то на сельчан. – Иустин я, титарь храма в честь Сретения Господня. С просьбою мы к вам альбо с жалобою – уж не знаю, как и сказать поладнее. Настоятель-то наш, отец Алексий, обиды многие людям чинит. И не токмо прихожанам. Да вот намедни даже: сосед мой Гладила говорит мне…

– Погоди, Иустин-титарь, – отец Варнава покинул седло, сделав своим спутникам знак. Кирилл быстро спешился вслед за Илиею с Иовом, обрадованный лишним поводом размять ноги.

– Продолжай.

– Да, отче. Стало быть, Гладила и говорит: «Иустине, а почто это отец Алексий ваш пеняет мне, что я-де не богам-Оберегам поклоняюся, а листьям, камням и деревяшкам резным да крашеным? Нешто иконы ваши не то ж самое дерево да краски?» А я ему на то ответствую: «Отец Алексий, конечно, обидное для Древлеверия говорит, однако и ты неправо судишь о святых образах, Гладило! Поклоняяся образу, мы отнюдь не древо повапленное почитаем, а…»

– Думается мне, то не самая горькая из накопившихся обид, – мягко перебил его отец Варнава. – О более существенных поведай, брате.

Титарь растерянно замялся. За его спиной тут же раздалось:

– И поведаем, отче. Для того и ждали вас. А у тебя, Иустине, куда лучше получается хозяйство приходское вести, нежели речи толковые. Ну-ко…

Жилистая смуглая рука бесцеремонно отодвинула титаря в сторону. Вперед выступил среднего роста здоровяк в короткой грубой рубахе без рукавов, в темных пятнах да пропалинах:

– Мастер Никола, кузнец.

Он с большим достоинством оправил волосы под налобным кожаным ремешком, одернул рубаху и поясно поклонился:

– Уж ты не обессудь, отче, о настоятеле нашем речь поведу. Не по правде Христовой живет он. Проповедует одно, исповедует другое – нешто ж люди слепы либо глупы? Не изба и не дом у него – палаты теремные, да притом таковые, что и князю иному не во стыд. А за хоромы те и мастера, и простые работники, дай Бог, чтобы четверть платы оговоренной получили. Еще и ногами на людей топать принялся да пальцем в небеса тыкать: вы, бает, о горнем помышлять должны, а у вас одни медяки на уме. Тут, что греха таить, его правда – одни медяки. Чеканы-то серебряны со егориями золотыми у людей наших надолго не задерживаются; не мытьем, так катаньем в его мошне оседают. Видел бы ты, отче, что с ним твориться начинает, как заглянет во храм купец богатый: настоятель наш тут же и масло с медом источать учнет, и Вратами Царскими в алтарь взойти ко Святому Причастию позволит, и на пупе-то весь, прости Господи, извертится. А пожертвуй-ка ему, как с водосвятием в дом к тебе придет, лиску-другую да на лицо его глянь – ровно то не деньги пред ним, а катыши навозные. Бедняка не крестит, не обвенчает и не отпоет безмездно – община складчину собирает. Прежде храмовая трапезная у нас была для агап приходских. Нищие да странники кормились при ней. Нынче уж не кормятся – отец Алексий говорит: самому на хлеб не хватает, с голоду пухну. Тут его правда, отче, пухнет – поперек себя шире стал, в редкую дверь протиснется.

– Людей ремесленных под себя подгрести норовит, – добавил кто-то. – Вам, улещает, под крылом церковным лучше будет. И к мастеру Николе некогда с тем же на кривой козе подъезжал – соврать не даст.

Кузнец, не оглядываясь, отмахнулся:

– Чать, и сам правду Божию от незатейливой хитрецы поповской отличу, и работники мои не дураки. Я на свое сводить не стану, мне тех жаль, кто за себя постоять не может.

– А матушка отца Алексия – что твоя боярыня! – не удержалась какая-то из селянок. Ее сотоварки охотно подхватили:

– Во храме на всех покрикивает да пальцем потыкивает: где кому встать да что кому делать. Того и гляди – вот-вот батюшку свово пузом с амвона вытолкает да сама туда и взберется.

– С детьми ее поочередно нянчись, да по дому для нее, да по хозяйству!

– И чтоб ручку ей поклонительно целовать, будто она мать-игуменья какая!

Отец Варнава поднял ладонь – люди уважительно притихли – и спросил:

– Ваше Ракитное, помнится мне, к Подольской епархии относится?

– Да, отче.

– Так… Архиепископ Феодор… Извещали его обо всем непотребстве этом?

Кто потупился, кто вздохнул или развел руками.

– Извещали, – сказал мастер Никола угрюмо. – На порог не пустил. После выслал келейника своего сказать, что помолится за нас.

Он замолчал, выжидательно глядя на отца Варнаву.

– Я – простой игумен, людие. Однако ждали вы меня не един день, даже заставу ребячью обустроили. Отчего ж думаете, что я смогу управу найти на пастырей неправедных?

– А мы не думаем, отче, мы знаем, – кузнец усмехнулся, со спокойной уверенностью качнул головой. – Вас, ставропигиальных, издалека видать.

– Да ну? – удивился отец Варнава. – Даже издалека? Разве мы какие-то иные?

– Нет, отче. Вы таковы, какими бы всем быть. Тем-то средь иных и приметны.

– Так. Довольно об этом. Пора навестить настоятеля вашего – показывайте дорогу.

Гурьба обрадованно зашумела, окружила отца Варнаву и медленно потекла обратно в село. Кирилл и братия пошли следом, ведя коней в поводу.

Старые ракиты отступили в сторону, открывая взору пряничный терем, с прихотливой бестолковостью изукрашенный разноцветными башенками-смотрильнями и многоярусными гульбищами. Посреди широкого двора, окруженного недостроенным кирпичным забором, влажно поблескивал черным лаком и знаменитыми алыми с золотом цветами на крутых боках яровский возок. Трое работников, мешая друг другу, с неуклюжей осторожностью омывали его из кадушек мягкими греческими губками.

– Оглаживай, не елозь – не то еще оцарапаешь ненароком! А ты, олух, шпицы колесные не все враз, но по единой протирай! Споднизу, споднизу такоже! Да не просто руку суй туда, а выю свою не ленись преклонить при том! – сварливо подбадривал их рыжеволосый бородач отменной упитанности. Распахнутая на его полной, почти бабьей груди шелковая домашняя киса открывала дорогой нательный крест-энколпий из самого Византиона.

– Вот он, настоятель-то наш, – указал на него мастер Никола, темнея лицом. – Мы пока за оградою побудем, отче, – так как-то привычнее.

Отец Алексий обернулся. Колкий взгляд быстро перебежал с отца Варнавы на Кирилла с братиями, а потом на своих прихожан за распахнутыми воротами.

– Помоги нам, Господи, во всех трудах во славу Твою! Игумен Варнава, настоятель ставропигиального Преображенского монастыря, – представился он, подходя и обмениваясь священническими приветствиями с отцом Алексием.

– Протоиерей Алексий.

Маленькие глазки сузились, голова качнулась в сторону ворот:

– Уже успели наябедничать?

– Экий славный у тебя возок, отче! – одобрительно сказал отец Варнава, оглядывая поближе глянцевый расписной экипаж. – Много ли дал за него?

– Ведь с прошлой седмицы дожидались-то, все гляделки проглядели. Даже дозор ребячий наверху учинили. Дозорщики… – отец Алексий покривился. – Думали, мне о том неведомо.

– И палаты просто на диво хороши! Судя по красе такой несказанной, не ты советы мастеров слушал, а сам им указывал, чему да каким быть. Ябеды же людские – как называешь их – вовсе не пусты, гляжу я. Верно, отче?

– А тебя, черноризец… – отец Алексий переменился в лице, пнул в сердцах ближайшую кадушку. Оплошно опрокинув ее и залив себе водою ноги в домашних турецких папучах, с остервенением заорал на притихших работников:

– И эти туда же – и уши развесили, и рты пораззявляли! Прочь пошли, бездельники! Все прочь, все! А тебя, черноризец, такая же черная зависть гложет от того, что ничего своего не имеешь, всё заемное? Да кто ж вам, ставропигиальным, виноват – сами себе плебеев на загривок усадили, везите теперь…

Он подергал руками воображаемые поводья и почмокал.

– Вот ты как заговорил, отче, – холодно отметил отец Варнава.

– Неужто впервые слышишь такое? Да ну? Где же пребывал-то доселе?

– А в тех местах, где всем желающим совесть раздавали.

– Стало быть, и совесть у тебя не своя, а заемная.

– Это верно. Нет у человека ничего своего, всё им от Господа получено. Да и то – на время недолгое.

– Мне вот о чем спросить давно уже мечтается, отец игумен, – сказал отец Алексий почти задушевно, – и тебя, и таких как ты: неужто вам самим не хочется жить по-человечески, а?

Его лицо приблизилось к лицу отца Варнавы:

– Я только в глаза загляну, а ты и не отвечай, если пожелаешь, мне никаких слов не надобно.

– Заглядывай смело. А коль грехов да страстей моих не разглядишь, сам о них поведаю. Поболе их, чем у тебя. Только я грязь свою грязью и называю, а ты свою норовишь за чистоту выдать да еще и Писанием подпереть. По-разному мы понимаем, что это значит – жить по-человечески.

– Да, черноризец, да, – ох как по-разному! У тебя-то ни жены, ни детей, заботиться ни о ком не надо…

– Ни о ком? – перебив его, рассмеялся в полный голос отец Варнава. – Отче, да сам ты хоть веришь ли в то, что говоришь? А куда клонишь, я знаю, – не впервой приходится слышать подобные песнопения на скорбный глас шестый о голодных детушках да сирых матушках. Да вот только доносятся они отчего-то не из бедняцких изб, а из теремов иерейских. Подле которых возки лаковые, что ценою во сами терема, стоят.

Отец Алексий приподнял на шнурке нательный крест и, уставив на него короткий толстый палец, опять приоткрыл рот.

– Довольно, отец протоиерей! – возвысил голос отец Варнава. – Ты – пастырь. Забыл, что это слово значит или знать не желаешь? Для пастыря первая забота – овец своих насытить, а не самому наворачивать с обеих рук. Коль не по тебе служение такое – уходи. И от иных трудов кормиться можно.

Он развел руки и поднял глаза:

– А за палаты сии сколь грехов-то с твоей души паства молитвами своими благодарными смоет – вот этому я действительно завидую, отче!

– Не юродствуй, черноризец! И не тебе добром моим распоряжаться! Не тебе!

– Верно говоришь, не мне, – легко согласился отец Варнава. – И даже не тем, кого после меня в гости ждать станешь.

Движением головы указал в сторону ворот, за которыми стояли, сбившись в робкую стайку, прихожане Сретенского храма:

– Им. Ради них Господь на землю приходил. Это они – Церковь, а вовсе не мы с тобою. Ты и я – священнослужители. Служители, слуги! Так было, есть и будет. А теперь, отец протоиерей, оставайся с Богом. И еще раз: жди гостей.

Коротко поклонившись, он зашагал прочь со двора.

Отец Алексий продолжал стоять, тяжело переводя дух да глядя перед собою в землю невидящими глазами. Внезапно вскинул кверху кулаки – мягкие широкие рукава кисы скользнули вниз, обнажив белые полные руки, – и потряс ими в спину отцу Варнаве:

– Ненавижу вас, прихвостни холопьи! В аду бы вам всем гореть! А тебе, черноризец, – первому!

После чего бросился вдогонку уходящему игумену.

Тот неожиданно остановился, развернувшись. Отец Алексий с разбега плюхнулся сырым лицом о его широкую грудь, всхлипнул и, откинувшись, грузно повалился навзничь.

Отец Варнава наклонился над ним, протянув руку. Спросил участливо:

– Подняться не помочь ли, отец протоиерей?

***

– А может, у нас заночуете, отец игумен? Дело к вечеру идет – чего в путь пускаться-то?

Титарь помялся, искательно заглянул в глаза отцу Варнаве:

– К тому ж на приходе нашем избенка имеется странноприимная. Хорошая…

– Ну что ты за человек такой, Иустине! – сказал с сердцем мастер Никола. – Даже и в гости не зазовешь по-людски: «а может», «избенка странноприимная». Постой-ка ты лучше в сторонке, не позорь честной народ.

Он дружелюбно хлопнул титаря по плечу, от чего тот слегка присел и болезненно ойкнул. Затем неторопливо положил поясной поклон, просторно поведя рукою:

– Отче Варнаво! И ты, княже Кирилле, и вы, всечестные братия! Милости прошу под кров мой да ко хлебу-соли моим!

– Такоже и мы всем приходом нашим просим пожаловать к мастеру Николе! – обрадованно подхватил титарь.

Кузнец крякнул, покрутил головою.

– Да мы к ночи еще успели бы… – начал Кирилл, тут же ощутив в боку короткий тычок со стороны брата Иова. Он умолк, покосившись, – руки инока были покойно сложены на груди.

– Что-то случилось, княже? – поинтересовался брат Иов.

– Ничего, – буркнул Кирилл, потирая бок.

Отец Варнава поклонился в ответ двукратно – и кузнецу, и прихожанам:

– Честь оказанную приемлем и благодарим.

– И вас, люди добрые, попрошу разделить с нами вечерю, – обратился к сельчанам мастер Никола. – Ибо нечасты у нас гости таковые. А ты, Петре-друже, побеги-ка впереди нас Марию мою упредить.

***

– Вот тут ты уже неправо толкуешь, Архипе, ой неправо! – торжествующе пробасил титарь и, привстав, потянулся рукою к вместительной миске с глянцевыми колечками печеных свиных колбасок. – Кожаные ризы, кои Господь дал Адаму и Еве при изгнании их из сада Эдемского, то не одёжа из шкур звериных. Сие следует разуметь, как наши нынешние покровы плотские, так-то! А коли сему толкованию не веришь, – а оно не мое, святые отцы учат тако, – то давай отца игумена попросим рассудить о том.

– Отца игумена мы попросим благодарственную молитву прочитать, – со значением отозвался кузнец. – Гостям нашим отдохнуть пора уж – не забыл о том за богословствованиями своими, Иустине? Нам же пора и честь знать.

Титарь с большим сожалением положил колбасное колечко обратно. Загремели по половицам отодвигаемые лавки – все поднялись.

Отец Варнава прочитал молитву, заключенную громогласным Иустиновым «Ами-и-инь!», и вышел из-за стола. Его тут же окружили жена и две старшие дочери мастера Николы, наперебой щебеча что-то о приготовленых наверху постельках, хорошенько взбитых подушечках, кувшинчиках с мятной водою в изголовьях (если жажда вдруг посередь ночи одолеет) и прочих попечительных предметах.

– Звездно-то как нынче! – восторженно затрубил неуёмный титарь, выбравшись на крыльцо. – А вот в Писании повествуется: «И создал Бог светило большое, для управления днем, и светило меньшее, для управления ночью, и звезды». О звездах же, для какой потребы они учинены, нисколь не разъясняется. Вот ты, брат Илия, ты ж явно человек ученый – так не истолкуешь ли, отчего Слово Божие столь мало говорит об устроении Небес?

– Оно больше говорит о том, как душе человечьей попасть на эти самые Небеса.

Титарь восхитился:

– До чего ж хорошо сказано, брат Илия!

– Верно, однако это задолго до меня успели сказать.

– Ты, Иустине, собираешься ли нынче дома ночевать? Давай-ка поспособствую для почину да для пущей твоей сообразительности… – кузнец бесцеремонно приобнял за пояс титаря и стал спускаться вместе с ним по ступенькам.

Кирилл свернул за угол, присел на вросшее в землю бревно у стены. Справа за воротами бормочущий ручеек последних гостей растекался в стороны, затихал и пропадал в ночи. Он откинулся назад, опершись на руки. Закрыл глаза, мысленно позвал:

«Видана…»

Теплый огонек начал медленно разгораться в голове.

– Княже! – послышалось вдруг где-то рядом.

Огонек задрожал и погас. Кирилл распахнул глаза из внутренней темноты во внешнюю, дернул головой и в сердцах ударил ладонями по бревну.

– Княже! – повторил голос за кустами сирени у забора.

– Чего тебе?

– Поговорить надобно. Да ты поближе подойди, не бойся.

Кирил пробурчал что-то себе под нос. Поднявшись сердитым рывком, направился к ограде. Крепкая рука ухватила его за плечо, отдернув назад.

– Говори, человече добрый, – сказал возникший из ниоткуда Иов. – Да прежде объявись либо назовись, окажи милость.

За кустами послышался шорох, негромкое звяканье и быстро удаляющийся перестук конских копыт.

– В дом, княже, – инок повел головой, вглядываясь в ночь. Предостерегающе вскинув ладонь, замер.

– Как думаешь: кто это был? – почему-то шепотом растерянно спросил Кирилл.

– Человек на коне. В дом.

Отец Варнава молча выслушал брата Иова. Кивнул – то ли его словам, то ли своим мыслям – и проговорил неопределенно:

– Вот оно как…

Келейник, наклонившись к его плечу, коротко и неслышно прошептал что-то.

– Нет, – ответил он, подумав. – Не стоит, пожалуй.

– А может быть, этот… – начал Кирилл.

– Всё может быть, княже! – твердо завершил отец Варнава. Добавил мягче:

– Завтра уже в обители будем ночевать. А на сегодня всем разговорам – конец. Спокойной ночи и ангела-хранителя тебе.