Сирень зацветет в мае

    Дина проснулась от запаха.
    Не от будильника — будильник не звонил, суббота. Не от звуков — дом был тихим, утренним. От запаха который просочился в комнату через неплотно закрытое окно — сладкий, резкий, немного головокружительный. Такой бывает только один раз в году и только в мае.
    Она открыла глаза.
    Потолок был светлым — майское утро давало другой свет чем ноябрьский, не серый и ровный, а живой, с движением. Где-то за окном была птица — она пела без особой причины, просто потому что май.
    Дина встала.
    Подошла к окну, открыла его до конца.
    Сад внизу был другим. Не тот голый ноябрьский сад с темными ветками и мокрой землей — другой. Клены стояли в молодой листве — светло-зеленой, почти прозрачной на солнце. Земля под ними была темной и живой. И у забора — куст сирени.
    Он цвел.
    Густо, щедро, бледно-фиолетовыми гроздьями которые свешивались под собственным весом. Дина смотрела на него и не двигалась.
    Вот он.
    Она ждала этого с ноября — с того дня когда смотрела на голый скрюченный куст и думала о мае. Полгода. И вот — май, и куст цветет, и запах поднимается до второго этажа и просачивается в комнату.
    Мама любила сирень потому что она цветет недолго.
    Дина стояла у открытого окна и дышала.
   
    Вниз она спустилась в половине девятого.
    На кухне пахло — кофе, лимоном, чем-то свежим и зеленым. Мэгги стояла у плиты, но не у той что с кастрюлями — у открытого кухонного окна, держала в руках маленький горшок с рассадой. Смотрела на него задумчиво.
    — Доброе утро, — сказала Дина.
    — Доброе. — Мэгги не обернулась сразу, поставила горшок на подоконник. — Базилик не принимается. Третий раз.
    — Ты третий раз сажаешь базилик?
    — Да. — Мэгги повернулась — в руках появилось полотенце, она вытирала землю с пальцев. — В прошлый раз пересушила. До этого — залила. Сейчас пытаюсь найти баланс.
    — Ты учишься на ошибках.
    — Стараюсь.
    Дина смотрела на нее. На пальцы с землей, на горшок на подоконнике, на еще несколько горшков рядом — петрушка, мята, что-то с узкими листьями которое Дина не знала.
    За полгода подоконник превратился в маленький огород. Мэгги начала это в марте — принесла первый горшок с рассадой и поставила у окна. Потом второй. Потом третий. Папа смотрел на это с тем легким изумлением с которым смотрел на многое что делала Мэгги, и молчал. Дина смотрела и тоже молчала. Потом однажды спросила — зачем? Мэгги ответила: интересно. И этого было достаточно.
    В апреле Мэгги вышла в сад.
    Это случилось в первый теплый день — Дина была дома, видела из окна. Мэгги стояла в саду с лопатой, маленькой, садовой, и смотрела на землю у забора где всегда было пусто. Потом начала копать.
    К вечеру там было небольшое, аккуратное, перекопанное место. На следующий день появились первые луковицы — Мэгги купила их в хозяйственном на Мейн. Тюльпаны, нарциссы, что-то еще. Папа пришел смотреть, стоял рядом, спрашивал, что будет. Мэгги объясняла. Папа слушал с видом человека которому это интереснее чем он ожидал.
    В мае все это расцвело.
    — Завтрак? — спросила Мэгги.
    — Да. — Дина взяла стакан, налила воды. — Что сегодня?
    — Греческий омлет. Фета, помидоры, оливки, свежий орегано. — Мэгги кивнула на подоконник. — Орегано своя.
    — Со своего подоконника.
    — Да.
    Дина смотрела на маленький куст орегано — живой, зеленый, с тонкими листьями. Потом на базилик, который не принимался. Потом на Мэгги, которая уже доставала яйца из холодильника.
    — Мэгги.
    — Да.
    — Ты стала садовником.
    — Я учусь, — поправила Мэгги. — Садовник — это тот кто умеет. Я пока только пытаюсь.
    — Базилик не считается.
    — Именно поэтому — пытаюсь.
    Дина хмыкнула. Встала у окна — у того самого, кухонного, с видом на сад. На перекопанное место у забора где цвели тюльпаны — ярко-красные, несколько желтых, один белый. И рядом — куст сирени, близко, так что ветки с гроздьями почти касались тюльпанов.
    — Красиво, — сказала она.
    — Да, — согласилась Мэгги. — Получилось.
    Папа спустился в девять — в домашней рубашке, без галстука, с тем расслабленным видом, который бывал у него только по субботам. Увидел сад из окна, остановился.
    — Тюльпаны, — сказал он.
    — Твоя наблюдательность не перестает удивлять, — сказала Дина.
    — Я просто… не ожидал что так получится. — Он смотрел в окно. — Красиво.
    — Мэгги посадила.
    — Я знаю что Мэгги. — Он повернулся к ней. — Ты же говорила, что никогда не занималась садом.
    — Не занималась, — согласилась Мэгги. — Теперь занимаюсь.
    — Хорошо получается.
    — Базилик не принимается.
    — Базилик вообще трудный, — сказал папа авторитетно.
    — Ты разбираешься в базилике? — спросила Дина.
    — Нет. Просто кажется, что трудный.
    Дина посмотрела на Мэгги. Мэгги смотрела на папу с тем выражением которое появилось у нее за эти полгода — не «уголки губ», а настоящее, живое. Что-то теплое.
    — Садись, — сказала Мэгги. — Омлет готов.
   
    После завтрака Дина вышла в сад.
    Трава была мокрой от ночной росы — кроссовки сразу стали влажными, но она не пошла переобуваться. Прошла по дорожке из плоских камней которую Мэгги выложила в апреле — нашла камни где-то в гараже, те самые которые папа привез три года назад «для какого-то проекта» и забыл.
    Дорожка вела к забору, к тюльпанам, к сирени.
    Дина остановилась у куста.
    Вблизи сирень была еще лучше — тяжелые грозди, каждый цветок маленький и четырехлепестковый, запах такой густой что почти можно было потрогать. Она подняла руку, взяла одну гроздь — осторожно, не срывая. Просто подержала.
    Потом нашла маленькую боковую ветку — тонкую, с тремя гроздьями — и срезала. Карманным ножиком, который всегда носила в кармане куртки, со времен когда Итан подарил его на день рождения три года назад и сказал что это «универсальный инструмент выживания в Милфорде».
    Взяла ветку в руки.
    Вернулась в дом.
    На кухонном подоконнике стоял стакан — прозрачный, обычный. Тот самый. Рядом с ним засохшая ветка от ноября — темная, хрупкая, которую Мэгги не выбрасывала всю зиму.
    Дина налила в стакан воды. Поставила свежую ветку.
    Посмотрела на засохшую.
    Потом взяла ее — бережно, двумя пальцами. Поднесла к лицу. От нее уже ничем не пахло — просто сухое дерево, старая кора.
    Она держала ее секунду.
    Потом услышала шаги — Мэгги вошла на кухню, остановилась в дверях. Смотрела на Дину.
    Дина смотрела на Мэгги.
    Потом медленно положила засохшую ветку на стол — не выбросила, просто положила рядом со стаканом со свежей.
    Мэгги подошла. Взяла засохшую ветку — аккуратно, как берут что-то важное. Несколько секунд держала.
    Потом подошла к мусорному ведру.
    Остановилась.
    Обернулась на Дину — вопросительно, без слов.
    Дина кивнула.
    Мэгги выбросила.
    Они обе посмотрели на стакан — один, со свежей веткой, бледно-фиолетовой, которая пахла маем, и которая простоит дней пять, не больше.
    — Корней не будет, — сказала Дина.
    — Нет, — согласилась Мэгги.
    — Но пусть стоит.
    — Да.
    Они стояли рядом у подоконника — Дина и Мэгги — и смотрели на сирень в стакане. За окном сад был зеленым и живым. Тюльпаны у забора горели красным. Птица все еще пела — та же или другая, непонятно.
   
    Телефон завибрировал.
    Итан: с добрым майским утром
    Дина: ты в курсе что сейчас девять утра
    Итан: я встал рано. не спалось.
    Дина: почему
    Итан: не знаю. просто не спалось.
    Дина: у нас расцвела сирень
    Итан: видел когда шел мимо. красиво.
    Дина: ты шел мимо нашего дома?
    Итан: я гуляю иногда утром
    Дина: ты никогда не гулял утром
    Итан: начал.
    Дина смотрела на экран. Потом на сад за окном. Потом снова на экран.
    Дина: приходи на ужин
    Итан: серьезно?
    Дина: мэгги готовит что-то весеннее. папа купил вино. я спрошу что можно безалкогольное.
    Итан: дина
    Дина: что
    Итан: спасибо
    Дина: за что
    Итан: просто так
    Она убрала телефон.
    — Мэгги, — сказала она.
    — Да.
    — Итан придет на ужин. Можно?
    Мэгги смотрела на нее — с тем теплым выражением которое появилось за эти полгода и которое Дина уже не удивлялась видеть.
    — Конечно, — сказала она. — Я приготовлю на четверых.
    — Что будет?
    — Я думаю. — Мэгги посмотрела в окно на сад. — Что-то с травами. Раз уж май.
   
    День прошел легко.
    Дина читала на крыльце — то самое место, вторая ступенька где доски не скрипят. Взяла книгу, вышла, села. Солнце было майским, не жарким, мягким — грело ровно столько сколько нужно. Элм-стрит жила своей субботней жизнью — машины, редкие прохожие, чья-то собака которую выгуливали.
    Миссис Картер сидела напротив. С кофе. Как всегда.
    Мэгги вышла в сад в половине двенадцатого — в старых папиных перчатках для работы которые нашла в гараже, с небольшой лопаткой. Начала что-то делать у тюльпанов — пропалывала, рыхлила, Дина не разбиралась. Просто смотрела как Мэгги работает — точно, без лишних движений, с тем сосредоточенным выражением которое бывает у нее, когда делает что-то руками.
    Миссис Картер тоже смотрела на Мэгги.
    Потом посмотрела на Дину.
    — Хорошо получилось, — сказала она — через улицу, негромко но достаточно.
    — Да, — сказала Дина.
    Миссис Картер отпила кофе и отвернулась — обратно на улицу, в свое привычное никуда.
    Папа появился в саду в час — вышел с кружкой, встал рядом с Мэгги, смотрел как она работает. Потом что-то спросил. Мэгги ответила. Он кивнул, поставил кружку на крыльцо, взял вторую лопатку — маленькую, декоративную, явно не для серьезной работы — и начал помогать.
    Они работали вместе минут двадцать.
    Дина смотрела на них с крыльца. На папу, который помогал неловко, но старательно. На Мэгги, которая не поправляла его — просто делала свое рядом.
    Это тоже было хорошо.
    Из-за угла дома выбежала собака — рыжая, маленькая, с ушами, которые еще не решили в какую сторону торчать. Пес купили в марте, как папа и обещал. Звали Рэдди — Дина придумала, папа согласился, Мэгги сказала, что имя точное.
    Рэдди подбежал к клумбе, сунул нос в тюльпан. Мэгги сказала «нет» — спокойно, без интонации. Рэдди посмотрел на нее, подумал, отошел от тюльпана. Нашел что-то в траве, стал это нюхать.
    — Он слушается тебя, — сказал папа удивленно.
    — Мы договорились, — сказала Мэгги.
    — Вы договорились с собакой.
    — Да.
    — Как?
    — Я объяснила что можно и что нельзя. Несколько раз. Терпеливо.
    Папа смотрел на нее.
    — Ты объяснила собаке.
    — Он понял.
    — Он понял, — повторил папа тоном человека, который принял это как факт и пошел дальше.
    Дина улыбнулась. По-настоящему, без усилий.
   
    Итан пришел в шесть.
    Позвонил в дверь — Дина открыла, он стоял на крыльце с бутылкой лимонада и с тем своим видом, который она знала двенадцать лет — немного неловким, немного ироничным, полностью своим.
    — Лимонад, — сказал он. — Ты сказала безалкогольное.
    — Заходи.
    Он вошел. Осмотрелся — привычным взглядом человека, который был здесь много раз, но всегда замечает, что изменилось. Его взгляд задержался на полке в прихожей, на ключах на крючке, на пальто рядом с куртками.
    — Привет, — сказал он в сторону кухни.
    — Привет, Итан, — отозвалась Мэгги. — Садись.
    Папа вышел из гостиной — пожал Итану руку, что было немного торжественно для субботнего ужина, но папа всегда так делал с гостями.
    — Рэдди видел? — спросил папа.
    — Нет еще.
    — Рэдди! — позвал папа.
    Из-за дивана выкатился рыжий клубок, подбежал к Итану, уткнулся носом в его кроссовки.
    — Это… маленький, — сказал Итан.
    — Он вырастет, — сказал папа. — Наверное.
    — Вырастет, — подтвердила Мэгги из кухни. — Это бигль. Они среднего размера.
    — Среднего, — повторил папа успокоенно.
    Итан поднял взгляд на Дину. Она смотрела на него — и в его взгляде было что-то. Не новое — то что было давно, что она замечала краем и не трогала. Сейчас заметила по-другому. Прямо.
    Он первый отвел взгляд.
    — Пахнет хорошо, — сказал он. — Что готовит Мэгги?
    — Весеннее, — сказала Дина. — Она так сказала.
   
    Весеннее оказалось греческим ягненком с лимоном и травами — медленно запеченным, с розмарином и орегано со своего подоконника. Рядом — греческий салат со свежими травами, теплый хлеб с оливковым маслом и чесноком, лимонный рис.
    Стол был накрыт на четверых — с голубыми тарелками, с нарезанным хлебом, с лимонами в маленькой вазочке. Мэгги принесла из сада несколько веток сирени и поставила в высокий стакан в центре стола. Запах шел от них легкий, нежный — не такой густой как на улице, просто — присутствующий.
    Папа открыл вино. Итану и Дине — лимонад, себе и Мэгги — вино. Потом остановился.
    — Мэгги, — сказал он, — ты пьешь вино?
    — Я могу пить, — сказала Мэгги. — Мне не нужно, но могу.
    — Тогда — за компанию?
    — За компанию, — согласилась она.
    Папа налил.
    Они сели — все четверо. Рэдди немедленно занял позицию под столом, у ног Дины. Она почувствовала его теплый бок о свою ногу.
    — За май, — сказал папа, поднимая бокал.
    — За май, — сказала Дина.
    — За сирень, — сказал Итан — и посмотрел на Дину, и в его взгляде снова было то самое.
    — За сирень, — сказала Мэгги.
    Они чокнулись — вино, лимонад, лимонад, вино. Смешно и нормально одновременно.
    Ягненок был хорошим — мягким, ароматным, с лимоном, который пронизывал все. Орегано со своего подоконника давал другой вкус чем из пакетика — живой, немного острее. Папа ел с удовольствием, Итан ел с удовольствием, Дина ела и слушала как они разговаривают.
    Папа рассказывал про Рэдди — как тот утром украл носок и спрятал под диван, как потом сделал вид что не при чем. Итан смеялся. Мэгги описывала переговоры с Рэдди по поводу носка — серьезно, как дипломатические переговоры — и это было смешнее всего.
    Дина смотрела на стол. На папу, который смеялся — легко, без натуги. На Итана который сидел рядом с ней и иногда говорил что-то тихо, только ей. На Мэгги, которая сидела напротив с бокалом вина которое не нужно ей физиологически, но которое она взяла за компанию.
    И на сирень в стакане в центре стола.
    Она думала о маме.
    Не о том, чего нет — о том, что есть. О дневнике на полке у нее в комнате. О голосе, на записи который смеялся. О фразе, которую Мэгги передала — «самое смелое что можно сделать, это позволить кому-то быть рядом».
    Она позволила.
    Итану — давно, не замечая. Папе — после скандала, через трудный разговор. Мэгги — постепенно, с сопротивлением, через тетрадь с наблюдениями и через химию, и через ночь, когда услышала пение на кухне.
    Маме — через Мэгги, через дневник, через рассказы папы и миссис Картер. Как-то так.
    Это была ее семья.
    Странная — да. Неполная — да. Собранная из кусков, которые не совсем подходят друг к другу. Но настоящая.
    — Дина, — сказал папа.
    — Что.
    — Ты где?
    — Здесь, — сказала она. — Просто думала.
    — О чем?
    — О том, что хорошо.
    Папа смотрел на нее. Потом кивнул — медленно, с той ямочкой на левой щеке.
    — Да, — сказал он. — Хорошо.
    Мэгги смотрела на Дину — с тем теплым выражением, с тем что за полгода стало ее настоящим лицом. Не рабочим, не функциональным — просто ее.
    Рэдди под столом вздохнул и переложил голову Дине на ногу.
   
    После ужина они сидели на крыльце.
    Все четверо — папа с бокалом, Итан с лимонадом, Дина просто так, Мэгги рядом. Майский вечер был теплым и тихим. Элм-стрит светилась фонарями, от соседских садов тянуло зеленью, и над всем этим — сирень, густая и неизбежная.
    Рэдди лежал у ног папы и дремал.
    Папа рассказывал что-то про молодость — про то как они с Линдой первый раз приехали в Милфорд, и он заблудился потому что все улицы похожи. Линда смеялась. Нашли дорогу только потому что увидели водонапорную башню с надписью GO WOLVES.
    — Она до сих пор там? — спросил Итан.
    — Башня? Да, — сказал папа. — Только краска еще больше облупилась.
    — Надо покрасить.
    — Говорю им каждый год.
    — И?
    — И каждый год переносят на следующий. Муниципалитет.
    Дина улыбалась и слушала. Рядом — Итан, его плечо почти касалось ее плеча. Она не отодвинулась.
    Мэгги сидела тихо и смотрела на сад. На тюльпаны, которые в темноте стали просто темными силуэтами. На сирень, которая все равно была видна — бледными гроздьями на фоне забора.
    — Мэгги, — сказала Дина.
    — Да.
    — Что посадишь дальше? В саду.
    — Розы, — сказала Мэгги. — Хочу попробовать. Сложнее чем тюльпаны, но интереснее.
    — Они капризные.
    — Я знаю. Поэтому интересно.
    — А базилик?
    — Буду пробовать пока не получится.
    Дина смотрела на нее.
    — Ты упрямая.
    — Да, — согласилась Мэгги. — Наверное.
    Папа встал — потянулся, взял Рэдди на руки хотя тот уже не помещался нормально, покачал.
    — Пойду укладывать этого, — сказал он. — Итан, приходи еще.
    — Спасибо за ужин, — сказал Итан.
    — Это Мэгги, — сказал папа. — Меня благодари за лимонад.
    Он ушел в дом. Рэдди смотрел с его рук на оставшихся с видом пса которому все равно.
    Итан встал.
    — Пойду, — сказал он.
    — Да, — сказала Дина.
    Они смотрели друг на друга секунду — на крыльце, в майском вечере, с запахом сирени вокруг. Итан чуть улыбнулся — тем своим, одним углом рта.
    — До понедельника, — сказал он.
    — До понедельника.
    Он пошел по дорожке к калитке. Обернулся один раз — коротко. Дина смотрела как он идет по Элм-стрит, как уменьшается, как исчезает за углом.
    Мэгги сидела рядом и молчала.
    — Мэгги, — сказала Дина.
    — Да.
    — Он тебе нравится? Итан.
    — Да, — сказала Мэгги. — Он хороший человек. Наблюдательный. И — любит тебя. Ты это знаешь?
    — Знаю.
    — И ты?
    Дина смотрела на угол улицы где исчез Итан.
    — Разбираюсь, — сказала она.
    Мэгги кивнула — серьезно, как будто это был правильный ответ. Потому что это и был правильный ответ.
   
    Они остались вдвоем на крыльце.
    Элм-стрит была почти пустой — поздний майский вечер, теплый, тихий. Миссис Картер давно ушла — ее крыльцо напротив было темным. Фонари горели.
    Дина смотрела на сад.
    Сирень в темноте была почти невидимой — только белесые пятна гроздей и запах. Густой, сладкий, который войдет в окна ночью и будет сниться.
    — Мэгги, — сказала она.
    — Да.
    — Она цветет недолго. Сирень.
    — Две недели. Может три.
    — А потом все.
    — До следующего мая.
    Дина думала об этом.
    — Ты будешь здесь в следующем мае, — сказала она. Не вопрос.
    — Да, — сказала Мэгги. — Буду.
    — И посмотришь как она цветет снова.
    — Да.
    — Хорошо, — сказала Дина.
    Они сидели в тишине. Майский вечер, сирень, теплый воздух. Из дома доносилось тихое — папа ходил, скрипела третья ступенька, потом все затихло.
    — Мэгги.
    — Да.
    — Спасибо.
    — За что?
    — За все. — Дина смотрела на сад. — За то, что осталась собой. За то, что не ушла когда я была невыносимой. За то, что стакан с веткой стоял всю зиму.
    — Я не знала, что он важен.
    — Знала. Иначе бы выбросила.
    Мэгги молчала секунду.
    — Может, — сказала она.
    Дина повернулась к ней.
    Мэгги смотрела на сад — на темные силуэты тюльпанов, на сирень, на маленький огород у дома который она разбила сама, из интереса, потому что захотела. На дом, который она чинила и убирала и в котором готовила каждый день не потому что была обязана — потому что нравилось.
    — Мэгги, — сказала Дина, — ты счастлива?
    Долгая пауза.
    Настоящая — не в треть секунды, длиннее. Мэгги думала.
    — Я не знаю точно что это слово значит для меня, — сказала она наконец. — Но что-то есть. Что-то что похоже. — Она посмотрела на Дину. — Когда я здесь — это есть. Когда вы здесь — это есть.
    Дина смотрела на нее.
    — Этого достаточно, — сказала она.
    — Да, — согласилась Мэгги. — Достаточно.
    Дина встала. Потянулась — спина затекла от деревянной ступеньки. Посмотрела последний раз на сад, на сирень, на май.
    — Пойду спать, — сказала она.
    — Иди.
    — Спокойной ночи, Мэгги.
    — Спокойной ночи, Дина.
    Она вошла в дом. В прихожей было тепло. Полка над вешалкой, ключи, куртки. Из гостиной тихо тикали часы.
    Она поднялась по лестнице — третья ступенька скрипнула, как всегда.
    В комнате легла на кровать. Смотрела в потолок — на бледные звезды, которые так и не сняла, на фиолетовые стены, которые так и не перекрасила.
    Из открытого окна шел запах сирени.
    Дина лежала и дышала.
    Она думала о маме, которая стояла у этого окна и смотрела на этот сад. Которая срезала ветку сирени и ставила в стакан. Которая смеялась, когда смеялась Дина.
    Которая не успела сказать — но успела написать. Успела быть. И это — не мало.
    Она думала о Мэгги, которая сидела на крыльце и смотрела на сад, который посадила сама. Которая не умела бояться — только жалеть. Которая оптимизировала привязанность пока не перестала ее оптимизировать.
    Она думала об Итане который обернулся один раз.
    О папе, который наконец научился рассказывать.
    О Рэдди который украл носок и сделал вид что не при чем.
    О сирени, которая цветет две недели. Может три.
    Дина закрыла глаза.
    Запах сирени был в комнате — легкий, настоящий, майский.
    Звезды на потолке светились.
    Часы тикали.
    Все было хорошо.