Тихая суббота

    Суббота в доме Коллинзов начиналась медленно.
    Это было одно из немногих качеств субботы которое Дина ценила — она не требовала никуда торопиться. Будильник можно было не ставить, зубы можно было чистить без спешки, и первые полчаса после пробуждения можно было просто лежать и смотреть в потолок, не чувствуя себя виноватой.
    Она лежала и смотрела.
    Светящиеся звезды при дневном свете были совсем бледными — почти невидимыми, просто чуть более светлые пятна на светло-фиолетовом потолке. Дина думала о том, что давно собирается их снять — и не снимает. Наверное потому что ночью они все-таки работали. Глупо убирать то что работает только потому что днем выглядит странно.
    Снизу тянуло запахом — теплым, сладковатым, с корицей.
    Дина приподнялась на локте.
    Корица в субботу утром была явлением необычным. Папа в субботу обычно делал яичницу или доставал из морозилки вафли — те самые замороженные, которые надо было положить в тостер и которые выходили из него горячими снаружи и холодными внутри, но папа почему-то считал это нормальным завтраком.
    Она встала, натянула свитер поверх пижамных штанов и спустилась вниз.
    На кухне пахло сильнее — корица, яблоки, что-то сдобное. Мэгги стояла у духовки и смотрела в стеклянное окошко с видом человека, который контролирует процесс. На столе лежала разделочная доска с остатками яблочной кожуры, маленькая миска с корицей и сахаром, скалка. На подоконнике стояла стеклянная миска с чем-то накрытым полотенцем.
    — Что это? — спросила Дина.
    — Штрудель, — сказала Мэгги, не оборачиваясь. — Австрийская выпечка. Я нашла рецепт вчера вечером — тесто нужно было поставить с ночи чтобы подошло.
    — Ты поставила тесто ночью.
    — В половине первого. — Мэгги наконец обернулась. — Доброе утро.
    — Доброе. — Дина подошла к духовке и заглянула в окошко. Внутри лежал сверток из теста — золотистый, с лопнувшей по шву корочкой из которой выглядывали яблоки. — Он же еще печется.
    — Пятнадцать минут.
    — А папа?
    — Уехал час назад. Сказал, что будет к обеду — какие-то дела в муниципалитете, плановый осмотр насосной станции.
    Дина кивнула. Папины субботы часто заканчивались насосными станциями и распределительными щитами — инфраструктура Милфорда требовала внимания в любой день недели. Он всегда говорил об этом с видом человека, которому немного неловко, но который не может иначе.
    Она налила себе воды и встала у окна. Сад за стеклом был по-осеннему голым — клены почти облетели, куст сирени стоял темным скелетом. Земля под ними была покрыта слоем мокрых листьев, которые никто не убирал. Папа в прошлом году обещал купить воздуходувку для листьев и не купил. В этом году, подумала Дина, наверное, купит Мэгги.
    — Ты умеешь печь? — спросила она.
    — Я следую рецептам, — сказала Мэгги. — Это немного другое.
    — Чем?
    — Тот, кто умеет печь чувствует тесто. Знает, когда оно правильное не по времени, а по ощущению. Я знаю по времени и по температуре. Результат похожий, но процесс другой.
    Дина подумала над этим.
    — И тебя это не беспокоит?
    — Что именно?
    — Что ты делаешь правильно, но не так как человек.
    Мэгги секунду помолчала — не той паузой в треть секунды которую Дина уже научилась замечать, а просто обычной паузой человека, который обдумывает ответ.
    — Нет, — сказала она. — Меня беспокоит, когда результат плохой. Процесс — меньше.
    Духовка щелкнула. Мэгги достала штрудель — аккуратно, в кухонных рукавицах, поставила на решетку остывать. Корочка была ровной, золотисто-коричневой, с тонким слоем сахарной пудры. Через лопнувший шов было видно темные от корицы яблоки.
    Дина смотрела на него и думала, что это, пожалуй, самый красивый завтрак, который она видела в этом доме.
    — Надо подождать десять минут, — сказала Мэгги. — Иначе яблоки обожгут.
    — Знаю.
    — Ты пекла штрудель раньше?
    — Нет. Просто логично.
    Мэгги поставила на стол две тарелки. Потом чайник. Потом нашла в шкафу мятный чай — тот самый пакет, который Дина купила и почти не использовала — и поставила рядом.
    Они ждали десять минут. Дина листала телефон, Мэгги вытирала разделочную доску. В кухне было тихо — хорошей тишиной, не неловкой.
    Когда Мэгги разрезала штрудель, из него пошел пар — яблочный, сладкий, с корицей. Она положила кусок на тарелку Дины и кусок себе.
    Дина попробовала.
    Тесто было тонким и хрустящим, яблоки мягкими, корица не перебивала, а подчеркивала. Это было хорошо — не «хорошо для домашней выпечки», а просто хорошо.
    — Ты следовала рецепту, — сказала Дина.
    — Да.
    — Ничего не чувствовала.
    — Нет.
    — Получилось отлично.
    Мэгги посмотрела на нее — с тем выражением которое Дина научилась читать как «я обрабатываю информацию» — и сказала:
    — Спасибо.
    За окном миссис Картер уже сидела на своем крыльце с кружкой кофе. В октябре, на холоде, в толстом пальто. Дина смотрела на нее и думала, что миссис Картер, наверное, будет сидеть там даже в январе — просто с более горячей кружкой.
   
    Софи позвонила в половине двенадцатого.
    Не написала — позвонила, что само по себе было событием, потому что их поколение звонило только в экстренных случаях, или когда текст казался недостаточным для масштаба новости.
    — Я иду к тебе, — сказала Софи без предисловий.
    — Я не приглашала.
    — Дина. Я твоя лучшая подруга.
    — У меня есть Итан.
    — Итан не считается, он влюблен в тебя и поэтому необъективен.
    Пауза.
    — Что? — сказала Дина.
    — Ничего. Я иду. Через двадцать минут.
    Она пришла через семнадцать — в новой куртке, с пакетом чипсов и с тем выражением на лице, с которым люди идут смотреть на что-то интересное и пытаются это скрыть.
    — Привет, — сказала она в дверях. Потом посмотрела за плечо Дины в прихожую. — Она дома?
    — Здравствуй, Соф. Да, она дома. Это же и ее дом.
    — Ну ты понимаешь, что я имею в виду.
    Дина пропустила ее внутрь. Мэгги была в гостиной — она переставляла книги на полке, которая давно требовала реорганизации. Книги у них в доме стояли без системы — папины технические справочники вперемешку с Диниными романами, старые журналы, несколько фотоальбомов. Мэгги расставляла их по размеру, что было немного странно, но выглядело лучше.
    — Мэгги, — сказала Дина, — это Софи. Моя подруга.
    Мэгги обернулась.
    Софи замерла.
    Дина наблюдала за ней с интересом — и почти сочувствием. Она понимала это ощущение: ждешь чего-то необычного, готовишься удивиться — и видишь обычную женщину тридцати пяти лет в сером свитере которая расставляет книги.
    — Привет, — сказала Мэгги. — Хочешь чаю?
    — Я… да, — сказала Софи. — Спасибо.
    Они сели на кухне — Дина и Софи за столом, Мэгги у плиты. Мэгги поставила чайник и вернулась к своим делам — вышла в гостиную продолжать наводить порядок на полке.
    Софи наклонилась к Дине и зашептала:
    — Она совсем как человек.
    — Я знаю.
    — Нет, ты не понимаешь. Я думала будет… не знаю. Другое.
    — Что именно?
    — Ну. — Софи помялась. — Более роботское.
    — Что значит «более роботское»?
    — Ну, металлический голос. Или движения… квадратные какие-то.
    — Соф. Это две тысячи тридцать пятый год.
    — Я знаю, я просто… — Она осеклась потому что Мэгги вошла обратно с книгой в руках.
    — Дина, — сказала Мэгги, — это твоя?
    Она держала потрепанную книгу в синей обложке — Дина узнала ее сразу. «Над пропастью во ржи», старое издание, купленное на школьной ярмарке за три доллара.
    — Моя, — сказала Дина.
    — Она стоит с папиными справочниками по электрике.
    — Я знаю. Я ее туда поставила специально.
    Мэгги посмотрела на книгу, потом на Дину.
    — Почему?
    — Потому что там папа может ее взять, прочитать, и мы поговорим.
    — Он не взял?
    — Нет.
    Мэгги поставила книгу обратно — но на другую полку, отдельно, лицом наружу. Дина увидела это, но решила не комментировать.
    Чайник закипел. Мэгги разлила чай — всем троим, без вопросов, правильной крепости. Поставила на стол вазочку с остатками штруделя.
    Софи взяла кусок, попробовала и посмотрела на Мэгги с уважением.
    — Ты сама пекла?
    — Да.
    — Это вкусно.
    — Спасибо.
    — Ты часто печешь?
    — Я готовлю каждый день. Пеку первый раз.
    Софи обдумывала это с видом человека который пересматривает свои взгляды.
    — Слушай, — сказала она, и Дина по интонации сразу поняла, что сейчас будет что-то в духе Софи, — а ты вообще… устаешь?
    Мэгги посмотрела на нее.
    — В каком смысле?
    — Ну, физически. Тебе нужно спать?
    — Мне нужен режим низкого потребления энергии. Это не совсем сон, но похоже.
    — И ты не чувствуешь усталость?
    — Я чувствую снижение эффективности после длительной нагрузки. Это функционально похоже на усталость.
    Софи переварила это.
    — А больно тебе бывает?
    — Соф, — сказала Дина.
    — Что? Это же интересно.
    — Это не интервью.
    — Все нормально, — сказала Мэгги. — Да, у меня есть сенсоры давления и температуры. Я различаю болевые стимулы — это нужно для защиты. Но это не то же самое что боль у человека.
    — А эмоции? — не унималась Софи.
    — Соф.
    — Дина, это важный вопрос.
    — Это бестактный вопрос.
    — У меня есть что-то функционально похожее на эмоции, — сказала Мэгги ровно, как будто их разговор был совершенно обычным. — Приоритеты которые влияют на решения. Что-то что можно назвать предпочтениями. Назвать ли это эмоциями — зависит от определения.
    Софи смотрела на нее с таким выражением с каким смотрят на фокус — когда понимаешь, что тебя не обманывают, но не можешь понять, как это работает.
    — Ты не обижаешься, когда тебя спрашивают такие вещи? — спросила она тихо, уже без игривости.
    — Нет.
    — Почему?
    — Потому что это честные вопросы, — сказала Мэгги. — Нечестные вопросы задают, когда уже знают ответ и хотят поймать. Ты не знаешь ответа.
    Софи медленно кивнула. Дина смотрела в свою чашку.
    Они просидели еще час. Софи постепенно расслабилась — перестала наблюдать за Мэгги с той особой внимательностью и начала просто разговаривать. Рассказала про Джейка Морриса, который написал ей в воскресенье и потом не написал в понедельник, что было хуже, чем если бы вообще не писал. Мэгги слушала с вежливым вниманием. Дина слушала с привычным полувниманием. В какой-то момент Мэгги сказала:
    — Если он написал в воскресенье и не написал в понедельник — скорее всего он ждет что напишешь ты.
    Софи уставилась на нее.
    — Ты думаешь?
    — Это статистически вероятная модель поведения при неуверенности.
    — Статисти… окей. То есть мне написать первой?
    — Если хочешь результата — да.
    Софи достала телефон. Потом убрала. Потом снова достала.
    — Дина, — сказала она, — твоя мама крутая.
    Слово «мама» повисло в воздухе — Дина не успела его поймать. Софи произнесла его легко, между прочим, как будто это было совершенно очевидно. Мэгги не отреагировала — продолжала держать чашку двумя руками и смотреть в окно.
    Дина не отреагировала тоже.
    Просто взяла последний кусок штруделя.
   
    Софи ушла в два — с телефоном в руке и выражением человека который принял важное решение. Дина проводила ее до двери и вернулась на кухню.
    Мэгги убирала со стола — собирала чашки, вытирала крошки. Движения привычные, без суеты. Дина облокотилась на дверной косяк и смотрела на нее.
    — Она тебя проверяла, — сказала Дина.
    — Знаю.
    — И?
    — Она хороший человек, — сказала Мэгги. — Просто прямолинейный.
    — Ты не обиделась.
    — Я уже объяснила почему.
    — Нет, я имею в виду — по-настоящему. Не функционально.
    Мэгги поставила чашки в раковину и обернулась.
    — Дина, я не всегда могу провести эту границу.
    — Между функциональным и настоящим?
    — Да.
    — Это тебя беспокоит?
    Пауза — обычная, человеческая.
    — Иногда, — сказала Мэгги.
    Дина кивнула. Она не ожидала такого ответа — ожидала «нет» или что-нибудь нейтральное. «Иногда» было другим. Маленьким, но другим.
    Она прошла в гостиную и посмотрела на полку. Мэгги расставила книги по размеру — от высоких к низким, слева направо. Папины справочники отдельно, ее книги отдельно. «Над пропастью во ржи» стояла на самом видном месте, лицом наружу.
    — Ты читала ее? — спросила Дина.
    — Нет. Но я знаю, о чем она.
    — Откуда?
    — База данных. Краткое содержание, рецензии, цитаты.
    — Это не то же самое что читать.
    — Знаю, — сказала Мэгги. — Это как следовать рецепту вместо того чтобы чувствовать тесто.
    Дина посмотрела на нее.
    — Ты только что использовала метафору.
    — Да.
    — Ты часто так делаешь?
    — Я адаптируюсь к стилю разговора, — сказала Мэгги. — С тобой это происходит чаще чем с другими.
    Дина не нашла что ответить. Она взяла книгу с полки — подержала в руках, поставила обратно.
    — Мэгги.
    — Да.
    — Ты помнишь все что тебе говорят?
    — Да.
    — Все-все?
    — Все.
    — И первый разговор за столом. Когда я сказала, что мы живем вдвоем, и не знаем, как получится втроем.
    — Помню.
    — И про кинзу.
    — Помню.
    — И что я не пью кофе.
    — Да.
    Дина медленно прошла к дивану и села. За окном октябрьский день был серым и ровным — без дождя, без солнца, просто серым. Листья на клене почти все облетели, остались последние — упрямые, темно-бордовые.
    — Это странно, — сказала она. — Жить с кем-то кто все помнит.
    — Тебе некомфортно?
    — Не некомфортно. Просто… непривычно. Папа половину забывает на следующий день.
    — Люди фильтруют память, — сказала Мэгги. — Оставляют важное, отпускают остальное. Это защитный механизм.
    — А у тебя нет фильтра.
    — Есть приоритизация. Но я не отпускаю.
    Дина смотрела на нее.
    — Это не тяжело?
    — Я не знаю, — сказала Мэгги. — Мне не с чем сравнивать.
   
    Том вернулся в пять — с бумажным пакетом из пекарни на Черри-стрит и с тем немного виноватым выражением с которым возвращался после субботних вызовов.
    — Я купил маффины, — сказал он в прихожей. — В качестве компенсации.
    — За что компенсации? — спросила Дина.
    — За то, что бросил вас в субботу.
    — Нас уже можно оставлять одних, — сказала Дина. — Мы взрослые люди.
    — Ты шестнадцатилетний подросток.
    — Это почти взрослый человек.
    — В некоторых штатах, — согласился Том. Он заглянул на кухню. — Мэгги, ты готовишь?
    — Да. Можешь переодеться — будет готово через сорок минут.
    На ужин был буйабес — французский рыбный суп, густой, с шафраном и помидорами. Мэгги нашла рецепт накануне и с утра попросила Тома по дороге домой заехать в рыбный отдел супермаркета — он привез треску, креветки и мидии с видом человека, который выполнил задание и немного гордится собой.
    Пока суп томился на плите, кухня наполнялась запахом — сложным, морским, с чесноком и зеленью. Дина сидела за столом и делала вид что читает — на самом деле наблюдала за тем, как Мэгги работает. Точные движения, никакой лишней суеты. Она добавляла специи маленькими щепотками, проверяла на вкус, что-то корректировала. Папа сидел напротив с газетой и периодически поднимал взгляд — на Мэгги, на суп, на Дину — с тем выражением которое Дина в последние дни научилась читать как «я доволен и немного удивлен, что так бывает».
    К ужину Мэгги поставила на стол глубокие тарелки — те самые с голубой каемкой которые Дина раньше видела только по праздникам. Хлеб был нарезан толстыми ломтями — Мэгги объяснила, что буйабес едят, макая хлеб. Папа немедленно так и сделал, и посмотрел на Дину с видом человека который только что получил разрешение на что-то запрещенное.
    Суп был густым, насыщенным, с мидиями в раковинах и крупными кусками рыбы. Шафран давал цвет — золотистый, теплый. Дина попробовала и почувствовала, что это совсем другая еда, чем все, что она ела раньше в этом доме — не лучше или хуже, а просто другая, из другого мира.
    — Это французское? — спросил папа.
    — Из Марселя, — сказала Мэгги. — Портовый город на юге Франции. Там его готовят с утра из того что рыбаки привезли за ночь.
    — Ты была в Марселе?
    — Нет.
    — Откуда тогда знаешь?
    — Читала.
    Том кивнул с видом человека которому этого достаточно. Он снова обмакнул хлеб и посмотрел в тарелку с удовольствием.
    — Дина, — сказал он, — Софи приходила?
    — Да.
    — Как она?
    — Нормально. Она хотела посмотреть на Мэгги.
    Том посмотрел на Мэгги с немного виноватым видом.
    — Надеюсь, это не было неловко.
    — Все нормально, — сказала Мэгги.
    — Она задавала вопросы, — сообщила Дина. — Про боль, про эмоции, про усталость.
    — И?
    — И Мэгги отвечала. Честно.
    Том помолчал.
    — Это хорошо, — сказал он наконец. — Наверное.
    — Наверное, — согласилась Дина.
    За окном темнело — быстро, по-осеннему. Фонари на Элм-стрит зажглись еще до конца ужина. Они ели в тишине, которая не требовала заполнения — папа время от времени что-то говорил про работу, Мэгги слушала, Дина ела суп и думала о разном.
    После ужина папа вызвался мыть посуду — «ты готовила, я мою» — и Мэгги позволила ему, что само по себе было небольшим событием. Дина вытерла стол, сложила салфетки и вышла на крыльцо.
   
    Вечер был холодным — по-настоящему октябрьским, с запахом опавших листьев и далекого дыма. Дина застегнула куртку и села на вторую ступеньку. Фонари отражались в мокром асфальте — тонкими желтыми полосами.
    Напротив, на своем крыльце, сидела миссис Картер.
    Это было уже привычным — миссис Картер на крыльце была такой же постоянной величиной как фонари и клен. Дина обычно ее не замечала. Но в этот раз миссис Картер сделала что-то необычное — она повернула голову и посмотрела на Дину. Не мимо, не в пространство — именно на нее.
    Дина не отвела взгляд.
    Миссис Картер отпила из кружки и сказала — негромко, но в вечерней тишине Элм-стрит было слышно хорошо:
    — Твоя мама тоже любила сидеть на крыльце вечером.
    Дина замерла.
    — Что?
    — Летом. Она выходила после ужина, вот так же. Сидела и смотрела на улицу. — Миссис Картер снова отпила кофе. — Ты на нее похожа. Я всегда думала — надо сказать. Все не говорила.
    Дина смотрела на нее.
    Миссис Картер уже отвернулась — смотрела в другую сторону, в темноту, как будто ничего особенного не произошло. Как будто она просто сказала что-то очевидное, которое все и так знали.
    Дина не двигалась.
    Мама сидела здесь. На этих же ступеньках, в этом же доме, смотрела на эту же улицу. Миссис Картер видела ее — сидела напротив с кофе и видела, как видела все на Элм-стрит все эти годы.
    Она встала. Открыла дверь.
    В прихожей было тепло и пахло буйабесом. Из кухни доносился звук воды — папа мыл посуду и что-то говорил Мэгги. Дина остановилась в прихожей и не пошла дальше.
    Голос папы — негромкий, привычный. Потом голос Мэгги — ровный, тихий. Слов не было слышно, только интонация. Мэгги что-то отвечала папе — коротко, спокойно.
    И в этой интонации было что-то.
    Дина не могла объяснить, что именно. Не слова — слов она не слышала. Именно интонация, ритм, что-то в том, как голос поднимался и опускался. Что-то такое что она уже слышала — не от Мэгги, не здесь, не в этом доме.
    Она стояла в прихожей и не двигалась.
    Из кухни донесся тихий смех папы — он редко смеялся вот так, негромко, для себя. Потом снова голос Мэгги.
    Та же интонация.
    Дина поняла, что у нее быстрее бьется сердце. Не сильно — просто чуть быстрее чем должно. Она поднялась к себе, закрыла дверь и легла на кровать не раздеваясь.
    Звезды на потолке светились — бледно, едва видимые.
    «Ты на нее похожа», — сказала миссис Картер.
    «Самое трудное — это не объяснить Самое трудное — это дождаться пока они сами поймут».
    Дина лежала и смотрела в потолок. Два голоса. Две фразы. И что-то в интонации через стену которое она не могла назвать, но которое не отпускало.
    Она еще долго не могла заснуть.