Миниатюра

МОСТ

Сон, который снится всегда (2)

1.

Ночь. Всегда ночь.

Он стоит перед мостом. Сзади — темнота, в которой ничего нет. Спереди — пролёты, уходящие в чёрную пустоту. Где-то там, на той стороне, должно что-то быть. Он не помнит, что именно. Он знает только одно: нужно перейти.

Борис делает шаг.

Под ногами — бетон. Пока ещё бетон. Перил нет. Только край, сразу за которым — пропасть. Мост бесконечный, как тёмный коридор в старом сне. Идти долго. Можно идти вечность.

Всё вокруг — серое, чёрное, тёмно-синее. Иногда, далеко внизу, вспыхивают жёлтые или красные точки. Огоньки. Но в основном — пустота. Пропасть. Иногда под мостом угадываются железнодорожные пути, уходящие параллельно, полосы, рельсы — но до них никогда не добраться.

Он идёт.

Сзади исчезает берег. Впереди не появляется. Только пролёты, только ночь, только звук шагов.

Иногда звука нет совсем.

Абсолютная тишина. Тогда Борис слышит только себя — кровь, пульс, внутренний гул. Иногда вместо тишины приходит низкий, тягучий дроун. Он идёт отовсюду и ниоткуда. Гудит в грудной клетке, в челюстях, в костях. Как сердцебиение самого сна.

2.

В другом сне мост начинает разваливаться сразу.

Где-то на середине Борис слышит треск. Не громкий — скорее, внутренний, будто ломается не снаружи, а в позвоночнике. Бетонные плиты уходят вниз. Падают тяжело, без всплеска — просто исчезают в черноте.

Остаётся арматура.

Металлические прутья, торчащие в разные стороны, облепленные кусками бетона. Борис идёт дальше. Хватается руками за холодный металл. Переступает. Карабкается. Под ногами пустота. Под пальцами — ржавчина и шершавый камень.

Кончики пальцев немеют.

Потом немеют кисти. Потом руки по локоть. Он чувствует это, но не останавливается. Страха нет. Это же сон. Всего лишь сон. Можно упасть — и проснуться.

Он лезет вперёд.

Где-то рядом падают обломки. Грохот уходит вниз и гаснет. Или не гаснет — если тишина, то падение беззвучно, и это ещё страшнее. Но страх неглубокий. Далёкий. Чужой.

Иногда, перехватываясь за очередной прут, Борис чувствует странную лёгкость. Невесомость. Тело становится ватным, будто его накачали воздухом. Мгновение кажется, что он сейчас оторвётся и полетит.

Не летит.

Лезет дальше.

3.

Иногда мост похож на старую 8-битную игру.

Борис подходит к пролёту, а дальше — пропасть. Надо перепрыгнуть. Он прыгает. Приземляется на другой кусок. Дальше — высокий порог, будто гигантская ступенька. Он карабкается, хватаясь за выступы. Пальцы скользят.

Потом спуск. По навалам битого камня, по обломкам, которых тут быть не должно — будто кто-то накидал сверху мусора из другого мира.

Борис проходит.

Он не думает, правильно ли это. Не ищет обходных путей. Есть только вперёд. В игре всегда так: либо прыгаешь, либо падаешь. Перезапуска нет. Но если упасть — проснёшься. И это знание убирает страх.

Иногда он падает.

Просыпается.

4.

Был сон про доски.

Мост железобетонный — мощные пролёты, арматура, балки. Но настил, та поверхность, по которой нужно идти, местами застелена деревом. Старые, тёмные, скрипучие доски, уложенные прямо поверх бетона — или вместо него, там, где бетон обвалился.

Борис ступает — и доска под ногой проваливается, улетает вниз, кружится в темноте, пока не исчезает.

Под досками — пустота. Или арматура. Или снова бетон, но до него надо добраться.

Он перешагивает через дыру. Дальше — целые доски. Потом снова провал.

Где-то надо перепрыгивать. Где-то — ползти, потому что досок нет совсем и остались только поперечные балки, скользкие, старые, а под ними — чернота. Он ползёт, чувствуя спиной пустоту.

Руки немеют. Ноги немеют. Но он движется.

В одном месте доски разлетелись совсем — и снизу, из-под моста, ударил яркий свет. Белый, плотный, слепящий. Борис зажмурился. Свет шёл снизу, будто там, в пропасти, открылось что-то огромное и светящееся.

Он переждал. Открыл глаза.

Свет погас.

Доски впереди снова были целыми. Или показалось.

Он пошёл дальше.

5.

Тот сон, где всё сияет.
Борис помнит его лучше других. Мост был обычный, бетонный, ночной. Но вдруг краски поплыли. Серый бетон засветился изнутри синим и фиолетовым. Перила — их не было, но если бы были — стали бы золотыми, переливчатыми. Арматура загорелась охрой и голубым.

Всё блестело, переливалось нереально — как в морозный день, когда солнце вспыхивает в каждом ледяном кристалле, когда иней на ветках горит тысячами искр. Только здесь не было солнца, только ночь, но свет шёл отовсюду: от бетона, от арматуры, от самого воздуха. Каждая трещина в перилах (если бы они были) светилась бы изнутри, но перил не было, и свет просто струился по краям пролётов, стекал вниз, закручивался спиралями.

Он шёл, и вокруг всё перетекало из цвета в цвет. Тёмно-синий смешивался с фиолетовым, охристые пятна расползались по чёрному небу. Как под кислотой — хотя он никогда не пробовал. Просто знал, что так бывает.

В этом сне не было страха совсем.

Только красота. Жуткая, непонятная — когда обычный мир сдвигается и показывает изнанку.

Он дошёл почти до конца.

Почти.

6.

Бывает, мост крытый.

Борис заходит под своды, и темнота становится плотнее, грязно-зелёной, затхлой. Сбоку, навстречу, бегут люди. Силуэты. Тени. Лиц не разобрать. Они проносятся мимо — быстро, молча, не глядя.

Он идёт против потока.

Никто не сталкивается. Тени проходят сквозь него или обтекают, как вода. Борис не оборачивается. Ему неважно, кто они. Может быть, это он сам в других снах. Может быть, другие, кто тоже застрял здесь.

Важно только идти.

7.

Днём Борис рисует этот мост.

У него есть папка, плотная, серая, как бетон. В ней листы — десятки, может, сотни. Карандаш, уголь, иногда акварель. Он рисует по памяти: пролёты, уходящие в никуда, арматуру, обломки, доски, разлетающиеся в темноте. Цвета всегда одни и те же: серый, чёрный, тёмно-синий. Иногда добавляет фиолетовый, охру, грязно-зелёный.

На некоторых рисунках внизу — жёлтые и красные точки. Огоньки. Иногда рельсы, уходящие параллельно мосту, но никогда не пересекающиеся с ним.

Иногда он фотографирует настоящий мост в городе. Ходит туда ночью, когда никого нет, и снимает на телефон. Плёнку. Цифру. Всё подряд.

Снимки получаются тёмные, почти чёрные. Только угадываются линии, уходящие вперёд.

Жена спрашивает: зачем ты это делаешь?

Борис не знает, что ответить. Может быть, чтобы запомнить. Может быть, чтобы убедиться, что мост существует не только во сне.

8. Реальность. Шесть лет.

Однажды, перебирая старые рисунки, Борис вдруг вспомнил.

Это не пришло из сна. Это было наяву. Много лет назад.

Ему было шесть. Лето стояло жаркое, солнечное. Всё лето они носились на велосипедах где хотели — по дворам, пустырям, просекам. Часто ездили в лес через речку. Единственная дорога туда лежала по железнодорожному мосту.

Мост был огромный, старый, металлический. На мощных чугунных опорах, уходивших глубоко в воду, лежали толстые, пропитанные креозотом шпалы. Поверх них, кое-где накиданные, ходили ходуном доски — по центру узкая тропа. По краям тянулись железные балки, а за ними — пустота. Весь низ моста напоминал гигантское решето. Сквозь него далеко внизу блестела вода. В тот день она особенно сверкала: на волнах, разбегавшихся от ветра, играли и переливались солнечные лучи, ослепительно отражаясь в глаза.

Ребята постарше уже перебрались на ту сторону. Кто-то вообще не решился и остался на берегу. А Борис, самый младший из всех, застрял на середине.

И тут он услышал гудок.

Поезд был уже близко. Бежать в любую сторону — одинаково далеко. До спасительной земли оставалось ещё метров двести, не меньше.

Он вцепился в руль своего велосипеда и рванул по шатким доскам. Сердце колотилось где-то в горле. Доски прогибались, скрипели, некоторые шатались под ногами. Посередине он резко свернул на узкую пешеходную дорожку у самых перил — там было чуть надёжнее.

Поезд уже ревел, приближаясь. Земля задрожала.

Борис заметил небольшую нишу — выемку в металлических конструкциях, — и втиснулся в неё вместе с велосипедом. Еле успел поставить его рядом, прижав к себе, чтобы не выпал вниз. И замер.
Сначала налетел ветер — горячий, металлический, пахнущий мазутом и пылью. А потом его накрыл состав.

Это были тяжелые грузовые вагоны. Много-много вагонов. Они шли сплошной стеной — чёрные, лязгающие, гремящие. Каждый стык рельсов отдавался в позвоночнике, в черепе, в каждом позвонке. Мост ходил ходуном, вибрировал так, будто вот-вот рассыплется в воздухе. Стук колёс, лязг сцепок, скрежет металла — всё это смешалось в один сплошной, дробный, индустриальный ритм.

Вагоны проплывали на расстоянии вытянутой руки. Борис видел их борта, номера, цепи, какие-то тяжёлые сцепные устройства. Он чувствовал тепло, исходящее от раскалённого металла.

Эти секунды — может быть, минута, а может, целая вечность — растянулись до предела. Казалось, поезд никогда не кончится. Мост гудел, дрожал, пел свою железную песню. В какой-то миг Борис закричал — что было сил, не слыша себя. Крик утонул в грохоте.

Сердце колотилось в унисон с колёсами. Каждый удар отзывался в висках, в кончиках пальцев, которые с силой сжимали холодный металл перил.

А внизу, под мостом, спокойно и равнодушно сверкала вода. Солнечные зайчики бегали по волнам, отражаясь от поверхности яркими, ослепительными вспышками. Там, внизу, была тишина и прохлада. А здесь, наверху, ад.

Потом поезд прошёл.

Последний вагон протарахтел, лязгнул на стыке и ушёл вдаль. Тишина наступила резко, как удар. Мост перестал дрожать.

Борис стоял, прижавшись спиной к раскалённому металлу, и не мог пошевелиться. Велосипед стоял рядом, целый. Сам он был целый. Живой.

Он медленно выдохнул.

Слёзы? Нет. Просто очень частое дыхание и гул в ушах.

Потом он взял велосипед, осторожно перешёл оставшуюся часть моста и на ватных ногах спустился на тот берег. Ребята уже были в лесу, они ничего не заметили. Или не подали вида.

Он никому не рассказал. Тогда.

Но с того дня внутри поселился мост. Тот самый — железный, дрожащий, с досками, провалами, пустотой под ногами и ослепительными вспышками на воде. И с тех пор он стал сниться. Снова и снова. Только поезда на нём больше не было.

Остался только переход. Бесконечный. Ночной.

9.

В последнее время мост стал другим.

Он реже разваливается. Борис доходит почти до конца — туда, где уже виден тот берег. Где угадываются огни, дома, деревья.

Но когда он подходит вплотную, лестницы вниз нет.

Обрыв.

Высота. Чернота. Тот берег — далеко внизу, или вообще в другой плоскости. Спрыгнуть нельзя — разобьёшься. Но если прыгнуть во сне… проснёшься. Или не проснёшься?

Он стоит на краю.

Смотрит вниз.

Вспоминает чувство полёта. Те самые мгновения, когда падаешь с моста и тело проваливается в невесомость. Свободное падение. Как прыжок с парашютом. То же самое. Только там ты знаешь, что за спиной — стропы, а здесь — только сон.

Может быть, в этом и есть выход.

Научиться летать.

10.

Борис открывает глаза.

Спальня. Ночь. Тишина.

Сердце бьётся ровно. Руки на месте. Пальцы слушаются. Он садится на кровати и долго смотрит в стену.

На столе — папка с рисунками. Он встаёт, подходит, открывает. Смотрит на последний лист. Там мост, обрыв и тёмное небо. Снизу — едва заметные жёлтые точки.

Днём будет страшно.

Днём придут панические атаки. Немота в пальцах. Ощущение, что тело исчезает. Сердце начнёт колотиться ни с того ни с сего. Иногда он будет переставать чувствовать себя в физической оболочке — только странное, аморфное присутствие, готовое просочиться сквозь стены.

Он знает это.

Но сейчас — ночь.

Сейчас он только что был на мосту.

11.

Был сон, который запомнился особенно.

Мост уходил в туман. Не разваливался — просто таял. Пролёты исчезали за спиной, впереди было только белое, мутное, густое. Борис шёл, и мост под ногами растворялся.

Он не остановился.

Шёл, пока не кончилась опора. Сделал шаг в туман.

И не упал.

Туман держал. Или он сам стал туманом. Было мгновение — чистое, прозрачное, без мыслей. Потом сон кончился.

12.

Почему он идёт?
не задаёт себе этого вопроса во сне. Там это так же естественно, как дышать. Но наяву, вспоминая, он думает: может быть, мост — это и есть та жизнь, которую нужно прожить. Днём тело боится, задыхается, немеет. Ночью оно идёт.

Через арматуру. Через доски. Через обвалы. Через пропасти. Через 8-битные преграды.

Идёт молча. Без страха. Потому что знает: это сон.

Интересно, кто его там видит? Силуэты, пробегающие мимо? Тот берег? Пустота?

Однажды он прочитал про тональ и нагваль.

Тональ — это всё, что он знает. Мост днём. Рисунки. Панические атаки. Жена. Стол. Папка с листами. Это порядок. Это мир, который собран так, чтобы в нём можно было жить.

Нагваль — это там, за обрывом. То, что нельзя описать. Куда уходят доски, когда падают. Откуда идёт яркий свет. Где краски текут и растворяются.

Мост между ними — этот сон.

Он идёт по мосту каждую ночь, чтобы научиться видеть нагваль. Чтобы однажды не проснуться, а шагнуть.

13.

Сегодня мост обычный.

Бетон. Ночь. Тишина. Никаких разрушений. Борис идёт спокойно, размеренно. Где-то на середине встречает силуэт. Тот стоит у края — перил нет, только пустота — и смотрит вниз.

Борис проходит мимо.

Силуэт не оборачивается.

Последние несколько пролётов. Тот берег приближается. Уже видно, где кончается мост и начинается земля. Борис ускоряет шаг.

Подходит к краю.

Обрыв.

Тот берег далеко внизу. Туда не спуститься. Только прыгать.

Борис смотрит в чёрную пустоту под ногами. Вспоминает невесомость. Вспоминает, как немели пальцы, как тело становилось чужим, как адреналин толкал в спину.

И вдруг замечает: мост начал исчезать.

Не разваливаться — именно исчезать. Медленно. Как картинка, которую стирают с холста. Пролёты позади тают, превращаясь в серую дымку. Края, по которым он только что шёл, расплываются, теряют чёткость.

Он смотрит на свои руки — они ещё здесь. Потом начинают бледнеть, становиться прозрачными.

Мост уходит.

Сначала исчезает дальний берег. Потом пролёты рядом. Потом бетон под ногами. Всё становится зыбким, как акварель под струёй воды.

Остаётся только он и пустота.

И низкий, тягучий дроун, который гудит отовсюду.

Или это просто кровь в ушах.

Мост растворился. Не упал — растворился. Как будто его никогда не было.

Борис стоит в нигде.

Смотрит вниз.

Там, где была пропасть, теперь мягкий, ровный свет. Не слепящий, как тогда, из-под досок, а спокойный. Тёплый. Он идёт снизу, заливает пространство, стирает границы.

Борис делает шаг.

Не в пустоту.

В свет.

Где-то далеко, в другой реальности, на столе лежит папка с рисунками. На последнем листе — мост, обрыв и тёмное небо. И фигура, стоящая на краю.

Завтра он возьмёт уголь и зарисует этот сон. Сделает края размытыми, нечёткими. Оставит только свет внизу.

А сегодня он идёт в этот свет.

Туман сгущается.

Или рассеивается.

Конец.