Глава 5. Порт последней надежды

I

Две недели пути, отмеренные ритмом штормовых волн и скрипом корабельных балок, остались за кормой. Корабли пришвартовались в залитом палящим солнцем порту где-то на побережье Южной Америки. В малом портовом поселении, пропитанном запахами: гниющих водорослей, свежих рыбьих внутренностей и неизвестных едких специй, темнокожие портовые работники с радостными возгласами встретили белый корабль «Охотник» — частого и щедрого гостя.

Люциус шёл позади Петра, почти поравнявшись с исполином Гербертом. Его походка была уверенной, рубаха расстёгнута, обнажая загорелую кожу, и слегка порвана на плечах. Тёмные пятна масла и пота на лице отсвечивали на солнце. Теперь его было не отличить от бывалого юнги — от хлипкого студента не осталось и следа. Герберт негромко рассказывал ему байки о том, как однажды их корабль, спасаясь от шторма, случайно наткнулся на эту бухту. С тех пор порт стал для них тихой гаванью, ночлегом и пунктом дозаправки. Авантюристы называли это место «Ультима Спэс» — последняя надежда. Поселение, не принадлежавшее ни одному из государств, жило своими правилами и торговало тем, что даровали недра земли. Конечно, основной доход стекался сюда из сумрачного мира незаконных сделок, но это, как говорил Герберт, «уже совсем другая история».

Ярким контрастом группе закалённых авантюристов, спустившихся с борта, стали Виктор и Артур. Два студента, чьи лица сохраняли болезненно-зелёный оттенок, а синяки под глазами были настолько чёрные, словно их нарисовали чернилами. Сам профессор Вольтер казался взволнованным и метался по пристани, старательно держась от своих подопечных на расстоянии, словно избегая их. Коротким жестом он подозвал двух своих научных ассистентов, что-то быстро приказал, и те, взяв под руки измученных юношей, поволокли их в сторону отеля.

— Вот и от последнего балласта избавились, да, Генрих? — громко, с едкой издёвкой, прокричал Пётр в спину профессору.
Но тот лишь слегка повернул голову, не поднимая глаз, и, не удостоив ответом, зашагал дальше.

— Что-то не так, — мрачно произнёс Глубин, потирая подбородок.
— Усталость. Кабинетные крысы тяжело переносят качку, — бодро парировал Герберт.
— Вольтеру плавать не привыкать. Здесь что-то иное. Ночью нужно будет сделать обход. Стены там, говорят, тонкие.
— Вас понял, — по-армейски коротко кивнул боец.

II

Узкая, разбитая колеями дорожка вела от порта вглубь поселения — жалкого конгломерата трущоб и унылых бетонных коробок, кричавших о голом функционализме. Голые оконные проёмы красноречиво говорили о царившей здесь нищете, вседозволенности и беспорядке. Город, погрязший в вечной грязи среди руин и тел люмпенов, спавших прямо на земле, с первого взгляда не позволял понять, жив человек перед тобой или уже нет. Прогнившие остовы самых первых автомобилей, заросшие бурьяном и ржавчиной, стояли вдоль дороги. Это место явно не было предпочтительным для университетских умов. Местные жители с потухшими взглядами не обращали на гостей внимания — им было все равно. Город-порт, город-трактир. Разношёрстные иноземцы здесь были в порядке вещей.

В конце главной, если её можно так назвать, улицы возвышалось некогда величественное архитектурное творение — немой свидетель эпохи, когда здесь царила жестоко навязанная власть, а люди жили под её гнетом. В эти земли прибыл некогда Уильям Адексон, человек баснословно богатый и обладающий необъяснимым влиянием. Его эскорт состоял из трёх огромных кораблей, два из которых были набиты до отказа темнокожими рабочими. Вскоре он выкупил старое городское кладбище и приказал снести все надгробия. Народ роптал, а самые громкие крикуны бесследно исчезали в ночи. На осквернённой земле Адексон воздвиг воистину прекрасное и подавляющее здание в стиле ампир. Оно состояло из трёх корпусов в три этажа, а центральная башня со шпилем венчала собой отдельный четвёртый этаж с личными покоями и видом на весь городок. При входе гостей встречали колонны с орлами, статуи и древнеримская роспись на стенах. По окончании строительства все рабочие, во главе с архитекторами, проектировавшими здание, и лучшими инженерами, бесследно пропали.

Но то было в прошлом. Ныне статуи низвергнуты и разбиты. Роспись покрыта паутиной трещин и густой тёмной плесенью. Когда власть пала и народ взял своё, поместью Адексонов быстро нашли применение. Величественный особняк превратился в трактир для путников и приют для нуждающихся. Правое крыло отдали под госпиталь, а в его подвале, где когда-то хранилась элитная коллекция вин, теперь стояли стеллажи с медикаментами, которые мог получить любой страждущий. Левое крыло служило огромной столовой, где каждый день раздавали порции дымящейся похлёбки и куски чёрствого хлеба. Верхние этажи стали бесплатным ночлегом для местных обездоленных. Для путников же были отведены отдельные комнаты. Бывшие элитные покои, где когда-то мерцало золото подсвечников и с портретов взирали надменные лица, теперь были уродливо загромождены рядами грубых металлических сетчатых коек. Кабинеты и комнаты прислуги превратились в тесные, пропахшие потом и пылью номера.

Команда разделилась: часть осталась нести вахту на корабле, а часть перебралась под эту гостеприимную крышу. Виктор и Артур были помещены в одну комнату, которая ранее служила гостевыми покоями для знатных людей; их зелёная бледность казалась ещё призрачнее в тусклом свете. По соседству расселилась научная группа, втиснувшись по четыре человека в крохотные комнатки, где теперь царил хаос из бумаг и немой паники. Пётр со своими людьми занял самое большое помещение — бывшую личную библиотеку Адексона. Пол, изъеденный временем и сыростью, хранил призрачные отпечатки массивных книжных стеллажей, словно шрамы. Воздух здесь, казалось, всё ещё был наполнен ароматом восковых свечей и приятным запахом книжных страниц. Теперь комната напоминала казарму: в темноте, под глухие раскаты храпа, лежали с десяток уставших тел. Их сон был крепок, тяжёл и без сновидений. Но не все наслаждались покоем.

В дальнем углу комнаты, при тусклом свете коптящей лампы, Пётр продолжал изучать переданный ему артефакт. Холодный ужас, знакомый и древний, медленно сжимал его внутренности — этот предмет до мурашек напоминал ему те находки, что довелось откопать в далёкой и родной Сибири. Та же неестественная, отполированная форма камня, та же странно тёплая поверхность, обманчиво гладкая и в то же время словно вибрирующая под подушечками пальцев. Даже вес в ладони был тот же, несообразно лёгкий для своего объёма. Но руны… Руны были иными. Те, сибирские, наводили на мысли о вечной мерзлоте, об изначальном холоде мироздания и бескрайнем ледяном космосе. А эти извивались подобно щупальцам или корням дерева, и в их завитках чудилось движение солёной воды, шёпот глубин и звук волн.
Люциус находился в другом углу комнаты, усеянной матросами. Лишь лёгкий танец свечи, незаметный во мраке, и звук скрипа карандаша по бумаге выдавали его.

III

Бесшумно и ловко, словно не существо из плоти, а сгусток тени, Герберт скользил по главному коридору в поисках комнаты студентов. Найти её не составило труда: оттуда доносилось тяжёлое, хриплое дыхание, прерываемое невнятным бормотанием. Дверь с тихим скрипом приоткрылась, и из неё, ослеплённый слабым светом коридора, вышел Генрих Вольтер. Профессор был весь в поту, его руки слегка дрожали. Взгляд за толстыми линзами очков был потухшим и изрядно уставшим. Из его кармана, когда он поправлял медицинский халат, раздался зловеще звонкий перезвон стеклянных ампул. Вольтер прислонился лбом к внешней поверхности двери, что-то отчаянно прошептал на непонятном, скрипучем наречии и, тяжело дыша, пошёл прочь.

Герберт, затаив дыхание, направился к двери. Тяжёлая дубовая панель, некогда служившая гордым входом в аристократическую обитель, теперь походила на прогнившие, разлагающиеся врата в преисподнюю. Дверь оказалась слегка приоткрыта — на ширину трещины, в которую мог бы проскользнуть взгляд. «Значит, Генрих должен вернуться», — молниеносно и безрадостно предположил солдат. Он хотел было отступить, раствориться в объятиях коридорной тьмы, но в тот миг лёгкое, слишком своевременное дуновение — будто само здание втянуло в себя воздух — приоткрыло створку ещё на несколько сантиметров, раскрыв перед ним жуткую картину, напоминавшую больше хоспис с жертвами судьбы, обречёнными на мучительную неминуемую гибель.

Это была не комната. Это была пасть. Пасть, выдыхающая смрадное дыхание болезни, что повисло в воздухе густым, почти осязаемым туманом. Тяжёлые, булькающие хрипы, перемешивающиеся со щелчками и хрустом неправильно сгибаемых суставов, были единственной музыкой этого ада. В глубине, за скрюченными тенями, мерцали два огонька свечей. Их пламя не горело, а извивалось, отбрасывая на стены и потолок пульсирующие тени, которые словно жили собственной жизнью и, наслаждаясь страданиями живых, отплясывали ритуальный танец. В их грязновато-жёлтом свете мелькали бледные, влажные лица — не юных археологов, а прокажённых.

Словно движимый не собственной волей, а той же силой, что открыла дверь, Герберт переступил порог. Воздух ударил в него физически — едкая смесь пота, в котором чувствовалась сладость гниющей плоти, и вони едких химикатов, пахнущих формальдегидом.

Красные, воспалённые до кровавого свечения глаза, что сияли во тьме как раскалённые угли, жили своей собственной, безумной жизнью. Они не просто смотрели — они метались в орбитах, словно пойманные птицы, с такой яростной скоростью, что за ними было невозможно уследить. Их дёрганый, хаотичный бег был жутким контрастом парализованному в судорогах телу. Казалось, сознание, запертое в этой горящей плоти, пыталось вырваться наружу через зрачки, ослеплённо выискивая в темноте спасения, но находило лишь бесконечную пляску теней от свечей. Веки, неестественно широко растянутые, обнажали влажный, болезненный блеск роговицы и тонкую паутину лопнувших капилляров, придававшую взгляду абсолютное, животное безумие. Эти глаза были слепы для внешнего мира. Они не видели комнаты, ночного гостя, друг друга. Они лицезрели лишь внутренний кошмар, погрузившись в него.

И тогда Герберт, чьё железное сердце видело окопы и штыковые атаки, почувствовал, как древний, первобытный ужас, холодный и липкий, пополз по его позвоночнику. Это было не отвращение к виду страданий. Это был ужас осознания. Осознания того, что здесь, в этой комнате, произошло нечто большее, чем болезнь. Здесь смотрели. Смотрели в бездну, скрытую за миром видимых форм, и бездна — та, что отражалась теперь в этих безумных глазах — смотрела в ответ. И её взгляд замораживал душу, суля не смерть, а бесконечное, безумное погружение в леденящий кошмар непознаваемой реальности.

Солдат инстинктивно попятился назад, плечом наткнувшись на холодный косяк двери. По спине пробежала ледяная волна, а по рукам — мелкая, предательская дрожь, против которой было бессильно даже железное самообладание. Она исходила изнутри, от самого сердца, сжимавшегося в ледяной комок. Но его взгляд, отточенный годами на передовой, в доли секунды поразил цель.

Среди хаоса слегка дёргающихся конечностей, на грязной простыне, он засек неестественную бледность кожи на предплечье одного из студентов. И на ней — маленькую, но отчётливую точку. Тёмно-багровую, почти чёрную в дрожащем свете свечей, окружённую жутковатым сиянием воспалённой кожи. След инъекции. Не медицинской, аккуратной, а грубой, яростной, сделанной наспех или в борьбе. Рядом с ней виднелся ещё один такой же, и третий — словно кто-то пытался попасть в вену, пробиваясь сквозь плоть.

Герберт покинул комнату безумия, медленно закрыв за собой дверь. Он повернулся лицом к коридору — и застыл. Прямо перед ним, вплотную, словно из воздуха материализовался Вольтер. Его появление было неестественно бесшумным — ни скрипа половиц, ни шороха одежды. Словно сама болезненная мгла последовала за ним из комнаты и обрела форму профессора.

— Вы слишком тихо передвигаетесь для учёного, — подметил Герберт. Его голос, голос боевого и уверенного солдата, растворился в сыром воздухе. Ныне звучал голос подавленного и испуганного человека.

— А вы слишком нетерпеливы для солдата, — парировал Вольтер, не моргнув и глазом. В его сдавленной интонации сквозила не просто усталость, а сломленная, лихорадочная нервность. Его пальцы теребили пуговицы халата. — Спешите покинуть наше… гостеприимное заведение? — Его взгляд пал на дверь, из-за которой всё ещё доносились булькающие хрипы. Они висели в тишине между ними, словно третий собеседник.

— Я хочу получить ответы, — отрезал Герберт, заставляя себя выпрямиться. — Что вы с ними сделали? — Его глаза наполнились злостью.

— Я сделал? — Профессор слегка усмехнулся, это выглядело неестественно на его изнеможённом от усталости лице.

— Это явно не морская болезнь, а на их руках следы от инъекций! — голос солдата, взял вверх над страхом и сорвался на гневный, не сдержанный. Эмоции брали верх.

— Если б это была морская болезнь… Я боюсь, что всё намного… намного хуже, — Генрих произнёс это почти шёпотом, как будто боялся, что их кто-либо услышит. Профессор судорожно поправил очки. Стёкла на мгновение вспыхнули слепыми белыми кругами, превратив его лицо в бездушную маску. — Я видел вас в порту. Студент… Шейд — Он опустил лицо вниз, словно сама усталость обратила его взгляд в пол. — Он выглядел уставшим, но… нормальным. Не обезумевшим, как они. — Он сделал паузу, заставляя тишину давить ещё сильнее. — Как вы… с ним справились? — Он резко поднял голову, и его глаза, наполненные безысходности, вцепились во взгляд солдата, словно моля о помощи.

— С чем именно? — Герберт нарочито чётко выговорил каждый слог, отказываясь понимать намёк.

— С его безумием! — Голос Вольтера внезапно сорвался на полтона выше, в нём звякнула тонкая, как лезвие, истерика. — Или вы его просто не замечаете?

— А он безумен? — Вопрос Герберта прозвучал не вызывающе, а с искренним, почти детским непониманием.

Профессор замер, уставившись на солдата так пристально, что, казалось, пытался прочесть текст на незнакомом языке. Его глаза, широкие и влажные за стёклами, округлились. Затем, медленно, трясущимися пальцами, он снял очки. Без них лицо Вольтера стало внезапно голым и беззащитным. Он тяжело вздохнул, протёр переносицу, и его первый вздох обрёл форму слова, выдавленного наружу с огромным усилием:

— Интересно… — Вольтер отвёл взгляд куда-то в пространство за спину Герберта, будто там в кромешной темноте кто-то стоял. — Очень… интересно.

— Вы не ответили, — голос Герберта вновь приобрёл стальную твёрдость, пробивая завесу профессорских размышлений. — Что вы им вкалываете?

— Морфий, — глухо, бесчувственно, как констатацию факта из учебника, ответил Вольтер, не глядя на него. — Чтобы они не чувствовали… всего. Передайте Люциусу, чтобы зашёл ко мне завтра утром. Мне нужно с ним поговорить.

— Только при моём присутствии, — отрезал Герберт, делая шаг вперёд, сокращая дистанцию.

Вольтер медленно, с неохотой, вернул взгляд на солдата. В его глазах не было страха, лишь холодное, почти презрительное сожаление. — Я думаю, вы будете лишним при нашей беседе.

— А что, если это вы сделали их такими? — Солдат резко ткнул пальцем в грудь профессора.

Тело Вольтера не дрогнуло. Он лишь слегка наклонил голову, изучая палец у своей груди, как изучал бы насекомое.

— Тогда, — произнёс он тихо и очень чётко, — я достоин самых изощрённых и ужасных пыток, какие только может породить изощрённое человеческое воображение. И нескольких, которые оно породить не в силах.

— Если это всё-таки вы виновны, — прошипел Герберт, — я их вам устрою. Лично.

Профессор опрокинул его взглядом — не гневным, а тяжёлым, полным бесконечной усталости от чужого невежества.

— Завтра мне срочно нужно будет поговорить с Люциусом, — повторил он, отступая на шаг назад, и тень поглотила половину его лица. — Возможно, ещё не всё потеряно.

Не дожидаясь ответа, Вольтер развернулся и растворился в глотающей свет глубине коридора, оставив Герберта наедине с тишиной, которая теперь казалась громче булькающего хрипа из-за двери.

Герберт незаметно вернулся в покои, где разместилась команда. Тело отказывалось подчиняться. Оно не могло расслабиться — мышцы оставались туго натянутыми струнами. Лишь когда глаза сами собой смыкались от изнеможения, и его окутывала кратковременная тьма, на него обрушивалось видение. Не сон — а чёткая, навязчивая галлюцинация наяву. Он вновь слышал те самые булькающие стоны и хрипы, вновь видел те же танцующие огоньки свечей, отбрасывающие на стены пульсирующие, живые тени. Картина разворачивалась в его сознании с пугающей чёткостью, кружилась по кругу в мерзком хороводе, не выпуская солдата из своих липких, смрадных объятий. Это был не отдых. Это была пытка повторением, и безумие той комнаты теперь жил и в нём.

IV

Утро застало бывшую библиотеку в новой ипостаси. Рассвет, чистый и резкий после морских туманов, не просто осветил — он ярко окропил золотом старинное здание. Лучи, словно острые клинки, пробивались сквозь щели в ставнях и пыльные, потрескавшиеся витражи, рассекая сырой полумрак, извечно царивший здесь. Там, где ночью царила сдавленная тьма, теперь лежали чёткие геометрические полосы света, в которых плясали мириады пылинок, превращённых в золотые снежинки. Свет выхватывал из тени стоптанный сапог, тусклый блеск кортика на тумбе, грубую ткань на полу и… уставшие, но ожившие лица матросов.

Их лица, озарённые утренним солнцем, действительно сияли как никогда. Не просто отдохнувшие — они казались отполированными до здорового, медного оттенка, с которого будто стёрли слой морской соли и усталости. Сон на твёрдой, неподвижной земле, без вечного укачивания, явно пошёл им на пользу, наполняя фигуры плотной, жизненной силой. В приглушённом гомоне слышались уже не ворчание, а бодрые нотки предвкушения скорого путешествия.

На фоне этого оживления, в углу, где свет падал ровным квадратом на старинный стол, сидел Пётр. Не спавший половину ночи, что для него было нормой, он выглядел как обычно — непоколебимо. Перед ним лежала развёрнутая потрёпанная карта и несколько листков с расчётами, но его внимание полностью принадлежало собеседнику. Этим собеседником был мужчина, чья внешность резала глаз, словно алмаз по стеклу, на фоне убогого колорита «Ультима Спэс».

Он сидел с безупречной, почти неестественной прямой спиной, облачённый в идеально сидящий классический костюм в черно-белую полоску. На его голове, с высоким и сухим лбом, покоилась искусная шляпа-котелок с узкими, словно нарисованными, полями. Но самым примечательным были тонкие, ухоженные усы — два изящных штриха над бледными, чуть поджатыми губами, которые подчёркивали не просто родовое благородство, а отстранённую, финансовую элегантность. От него веяло не местной грязью и солёным ветром, а запахом дорогого табака и качественной кожи.

Пётр что-то негромко говорил, его низкий голос был едва слышен за общим гулом, и протянул собеседнику плотный конверт из грубой бумаги. Тот принял его с лёгким, едва заметным кивком, вскрыл перочинным ножичком с перламутровой ручкой и вынул пачку купюр. Его движения были отточенными до автоматизма. Длинные, бледные пальцы с безупречно чистыми ногтями быстро, почти не глядя, пересчитали банкноты. Секундная пауза, едва уловимый взгляд на итоговую сумму — и на его невозмутимом лице появилась тень чего-то, отдалённо напоминающего удовлетворение.

— Всё сходится. Впрочем, как всегда, мой дорогой друг, — произнёс он голосом, в котором звенел лёд формальной учтивости. — Мы вам всегда рады. Ваши корабли заправлены. Погрузка припасов уже производится. Скоро сможете отправляться!

Мужчина в костюме поднялся с неспешной грацией. Его тень, чёткая и удлинённая, легла на пол. Он протянул ладонь Петру — жест не столько дружеский, сколько ритуальный, завершающий сделку.

— Благодарю за ваше гостеприимство, — Пётр встал, и его могучая ладонь схватила, а не пожала тонкую, почти хрупкую на вид руку джентльмена. В его голосе звучала твёрдая, деловая признательность.

— И касаемо вашей просьбы… — Мужчина вдруг замешкался. Его идеальная маска на миг дрогнула, в интонации проскользнула едва уловимая, но оттого ещё более красноречивая струнка неуверенности. — Надеюсь, никто не будет задавать лишних вопросов?

Пётр не ответил сразу. Вместо этого на его грубом, обветренном лице медленно, как тяжёлая цепь, растянулась уверенная улыбка. В ней не было ни веселья, ни дружелюбия — только спокойная, железная гарантия.

— Мой друг, — произнёс он чуть тише, наклоняясь вперёд, так что его тень накрыла стол, — я хоть раз вас подводил?

Вопрос повис в воздухе. Джентльмен выдержал его взгляд, и через мгновение его собственное лицо расслабилось в маске почтительного принятия. Он сделал шаг назад, и его рука поднялась к голове.

— Что ж… Снимаю перед вами шляпу, — произнёс он уже с лёгкой, почти театральной торжественностью. Шляпа-котелок была снята с безупречным изяществом, обнажив аккуратно зачёсанные седеющие виски, и прижата к груди, к области сердца. Мужчина склонился в неглубоком, но исполненном смысла поклоне. — Такого, — прозвучал его голос, слегка приглушённый тканью костюма, — ни разу не было!

Поклон задержался на долю секунды — знак уважения, граничащего с преклонением перед надёжностью Петра. Затем он выпрямился, вернул шляпу на прежнее место с миллиметровой точностью, ещё раз кивнул и, не оборачиваясь, бесшумно растворился в полумраке коридора, оставив после себя лишь лёгкий шлейф дорогого парфюма и ощущение заключённой, но неозвученной сделки.

***

— Люциус! — Подозвал его Герберт. Голос солдата звучал негромко, но властно, перекрывая утренний гул. — Пройдём со мной.

Лицо Герберта было спокойным и даже слегка доброжелательным, но в уголках глаз, в жёсткой линии сжатых губ читалась непоколебимая серьёзность. Молодой человек молча подошёл, кивнул — не как равный, а как рядовой, ожидающий приказа. В его осанке ещё чувствовалась скованность бессонницы, но на зов он откликнулся мгновенно.

— Профессор ждёт нас. Но капитану об этом — ни слова. Понял?

Студент кратко, по-армейски кивнул ещё раз, приняв приказ к исполнению. Герберт развернулся и вышел в коридор. Люциус последовал за ним, но на долю секунды, боковым зрением, он поймал на себе тяжёлый, вопросительный взгляд Петра. Он лишь проводил их взглядом, и этот взгляд, словно гиря, повис на спине Люциуса.

Покои профессора, как и предупреждал Герберт, находились в зловещем промежутке — между комнатой, где копошились перепуганные учёные, и той самой пастью, откуда доносились булькающие хрипы. Воздух здесь был гуще, насыщеннее тишиной и скрытым напряжением. Герберт, не церемонясь, нанёс три отрывистых, гулких стука в дубовую дверь и, не дожидаясь разрешения, сам повернул ручку и вошёл внутрь. Люциус, скрывая смущение, шагнул следом.

— Прекрасная погода… — встретил их голос Вольтера. Он стоял у окна, спиной к комнате, глядя на ослепительно сияющий залив. Когда он обернулся, его взгляд, холодный и выгоревший, сначала упал на Герберта, но при виде Люциуса на измождённом лице профессора промелькнула быстрая, искренне тёплая улыбка, похожая на луч солнца в склепе.

— Я рад тебя видеть, Люциус. Особенно в таком… здравии, — произнёс он, и его голос на миг смягчился. Затем взгляд плавно, словно лезвие, перешёл на Герберта. — Чего не могу сказать о вас, солдат. Вы выглядите так, будто провели ночь не в постели, а у парапета на пристани, с бутылкой водки.

— Вы хотели с ним говорить. Я его привёл, — отрезал Герберт, игнорируя колкость. Его поза говорила о готовности в любой миг встать между студентом и профессором.

— Вы здесь лиш…
— Говорить вы будете только при мне, — солдат не дал договорить, сделав шаг вперёд. Его низкий голос звучал достаточно убедительно.

Профессор замер, изучая Герберта. Казалось, за его стёклами мелькали расчёты. Наконец он тяжело вздохнул.
— Что ж… хорошо, — произнёс он, смиряясь, и буквально рухнул в потрёпанное кожаное кресло, откинув голову назад, словно с него сняли невыносимую тяжесть.

— Что происходит? — спросил Люциус, и в его голосе прозвучало тревожное непонимание.

— Происходит то, — начал Вольтер, не открывая глаз, — что Артур и Виктор поражены безумием. Оно пожирает их изнутри, и неизвестно, сколько часов их разуму ещё отпущено. Они… в бреду… рассказали мне, что и ты болен. Что ты видишь видения и слышишь голоса. Но ты… — профессор резко открыл глаза, уставившись на Люциуса, — ты стоишь здесь. Ты полон сил. Пусть и не выспавшихся, но — сил. Почему?

— Видения… прекратились, — медленно, подбирая слова, начал Люциус. — Они иногда возвращаются. Во сне. Но они больше не пугающие. И голоса тоже… Они не несут ужаса. Скорее… наоборот. Это чувство… спокойствия. Уверенности. Словно я иду по правильному пути. Я не знаю, как это объяснить… но я знаю, что это так.

— Он колет им морфий, — жёстко, как приговор, добавил Герберт, не сводя глаз с Люциуса, наблюдая за его реакцией. — Чтобы они ничего не чувствовали.

Лицо Люциуса исказилось от искреннего, неподдельного изумления. Его глаза округлились.
— Зачем? — прошептал он, переводя растерянный взгляд с солдата на профессора.

— Они наносят себе увечья, Люциус, — голос Вольтера стал глухим, исповедальным. — Они резали себя. Пытались выцарапать глаза… Морфий — это не лечение. Это смирительная рубашка для нервов, последняя попытка удержать их в этом мире, а не в том, куда их тянет.

— Их нужно вернуть домой, — твёрдо заявил Герберт. — И заняться настоящим лечением. В нормальной больнице.

— НИ-ЗА-ЧТО! — профессор вскинулся в кресле, и его крик прорвался хриплым, отчаянным рёвом. — Там их ждёт только смерть! Долгая, мучительная и в полном забвении! Мальчик, — он уставился на Люциуса, — ты знаешь, как в Тенбграде относятся к таким? А самое страшное — если их отправят в «Пиакулюм Мортис». Эта экспедиция… — он снова обмяк, понизив голос до страстного шёпота, — эта экспедиция является ключом. Ключом к исцелению от того безумия, которое пожирает наш город! И мы должны исцелить и их тоже. Они — первые жертвы. Мы не можем их бросить.

— А что если они не доживут даже до начала экспедиции? — с тревогой, лишённой всякой академичности, спросил Люциус.

— Тогда… — Вольтер отвернулся, глядя в стену. — Тогда это уже будет не наша вина. Это будет судьба.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Герберт медленно перевёл взгляд на Люциуса.
— Значит, и ты тоже… безумен? — спросил он прямо, без обиняков.

— Я бы так не сказал, — ответил Люциус, и в его голосе впервые прозвучала твёрдая, почти петровская интонация. — Мне стало лучше. Безумие… или что бы это ни было… отступило.

— Я рад это слышать, — сказал Герберт, и в его словах, обращённых к юноше, прозвучала неожиданная, суровая теплота. — Я ничего не скажу Петру о твоём… состоянии.

Люциус кивнул в знак благодарности, хотя и он, и солдат понимали, что Пётр, скорее всего, уже всё знает или догадывается. Благодарность была за сам жест, за попытку защиты.

В этот момент снаружи, с причала, прорвался резкий, пронзительный звук медного горна — сигнал к отбытию. Почти сразу в коридоре загрохотали десятки тяжёлых, торопливых шагов. Судовой распорядок, железный и неумолимый, ворвался в комнату, сметая все тонкости и тайны.

— Нам пора, — с горькой обречённостью произнёс профессор, поднимаясь. — Надеюсь… мы все встретимся на берегу. И начнём нашу экспедицию в полном составе. — Его голос звучал призрачно-грустно, словно он сам не верил в собственные слова, но был обязан их произнести.

— Взаимно, Вольтер, — сухо отозвался Герберт. Он кивнул Люциусу и решительно направился к двери, его фигура в проёме на мгновение заслонила свет.

Студент, глубоко озадаченный и подавленный услышанным, молча последовал за ним, бросив последний взгляд на профессора, который снова стоял у окна, одинокий на фоне ослепительного, безразличного к их драме моря.

— А что… с Виктором и Артуром? — тихо, уже в коридоре, спросил Люциус, догоняя Герберта.

Солдат не обернулся. Его шаг лишь на миг замедлился.
— Тебе этого лучше не знать, — прозвучал его приглушённый, жёсткий ответ. И Люциус увидел, как нервно дёрнулся мускул на скуле Герберта — крошечная, но красноречивая уступка тому ужасу, который он носил в себе.

Вскоре все члены экипажей трёх кораблей, словно по мановению невидимой длани, поднялись на суда. Прекрасная, насмешливо-идиллическая погода — блестящее солнце, ласковый ветерок, зеркально-тихая вода — нежно обняла корабли и отправила их вперёд, прочь от берега, унося в открытый океан груз надежд, страхов и невысказанных тайн. Контраст между сияющим миром снаружи и мраком, зревшим в трюмах и душах, был теперь полным и совершенным.