Падение в старую мелодию

Городской воздух был густым и теплым, пахнущим асфальтом, цветущими каштанами и далекой надеждой на летний дождь. Нери шла чуть позади, погруженная в привычную созерцательную тишину, в то время как ее младшая сестра Оливия кружилась вокруг, как яркий вихрь.

— Смотри, смотри, какая ромашка-мутант! — Оливия, четырнадцатилетий вечный двигатель в джинсовых шортах, присела у заросшего бордюра, тыча пальцем в какой-то хиреющий цветок.

Нери улыбнулась, кивнула. Ее темно-карие глаза, цвета крепкого кофе, лениво скользнули по пейзажу. Они забрели в старую часть города, где особняки прошлого века соседствовали с новостройками. И здесь, между двумя рядами домов, за ржавыми коваными воротами с оторванной петлей притаился парк. Вернее, то, что от него осталось: буйство нестриженой травы, полуразрушенная кирпичная арка, уходившая в глубь зелени, и смутный намек на воду.

— О, смотри! Пойдем туда! — энтузиазм Оливии не знал границ, особенно когда дело касалось всего заброшенного и «атмосферного».

— Лив, там, наверное, опасно, — тихо возразила Нери, поправляя ремешок сумки на плече. Ее черное платье, длинное и легкое, колыхалось вокруг лодыжек, а открытая спина ловила редкие лучи солнца, пробивавшиеся сквозь листву. Невысокие каблуки мягко постукивали по брусчатке.

— Ну пожааалуйста! Просто заглянем! Там же мост, я вижу!

Оливия уже протискивалась в проем между воротами и столбом. Нери вздохнула. Спорить было бесполезно. Она последовала за сестрой, чувствуя, как подошвы каблуков вязнут в мягкой земле.

Парк был похож на заснувшее воспоминание. Дорожки заросли, скамейки покрылись мхом, а в центре, оправдывая догадку Оливии, лежало небольшое озерцо, темное и неподвижное, как кусок старого стекла. Через него перекидывался каменный мостик — изящный, арочный, но время изъело его парапет.

— Красота же! — Оливия взбежала на мост и обернулась, ее лицо светилось торжеством. — Как в старом фильме! Представь, тут раньше гуляли дамы в кринолинах!

Нери медленно поднялась на мост. Под ногами хрустел гравий, занесенный ветром. Она подошла к парапету и заглянула в воду. Вода не давала отражения. Вернее, давала, но какое-то смутное, размытое, будто смотрела не она, а кто-то другой, из глубины веков. Прохлада от воды веяла сыростью и тишиной.

— А давай в жмурки! — неожиданно предложила Оливия.

— Что? Здесь? Лив, это же…

— Скучно! Давай! Я вожу!

Прежде чем Нери успела что-то возразить, Оливия зажмурилась, приложила ладони к лицу и начала счет. Нери покачала головой, но улыбка тронула ее губы. Сестру было не изменить. Она осторожно отошла на противоположный конец моста, к самой арке, заросшей плющом.

— Раз, два, три… Готов или нет, я иду! — голос Оливии гулко разнесся по парку.

Нери затаилась в тени арки. Она слышала осторожные шаги сестры по мосту. Гравий хрустел. Шаги приближались. Нери прижалась спиной к прохладному камню, чувствуя, как шнуровка платья натянулась. Ей нужно было проскользнуть мимо…

Шаги были уже совсем рядом. Нери резко шагнула в сторону. И в этот момент Оливия, уловив шорох, с веселым криком «Поймала!» бросилась вперед с вытянутыми руками.

Все произошло в одно мгновение. Ее импульсивный бросок, скользкая от мха каменная плита под ногами Нери, неловкое движение… Оливия не удержала равновесие и с размаху налетела на сестру.

— Ой!..

Нери почувствовала сильный толчок в плечо. Мир опрокинулся. Парапета за спиной не оказалось — лишь обломанный край камня. Она мельком увидела испуганное, широко раскрытое лицо Оливии, небо, зеленый свод листвы, и затем — холодную, темную гладь воды, стремительно приближавшуюся.

Всплеска не было.

Был звук, похожий на разрыв плотной ткани, на глухой удар в гигантский барабан. Не погрузилась в холодную воду, а провалилась сквозь нее, как сквозь хрупкую пленку. Темнота сомкнулась над головой, но это была не темнота воды. Ее не обволакивало, не било в уши. Ее просто падало.

Вниз.

Беззвучно и страшно долго.

Платье трепыхалось вокруг нее, как крылья раненой птицы. Она попыталась вскрикнуть, но в легких не было воздуха — не потому, что она захлебнулась, а потому, что здесь, в этой падающей тьме, воздуха, казалось, не существовало вовсе. В ушах завывал ветер, которого тоже не было. И вдруг, в этом воющем безмолвии, откуда-то из глубины сумки, болтавшейся на ее плече, послышался звук. Слабый, заводной, знакомый до боли.

Тинь… тинь-тинь… тинь…

Это играла шкатулка. «Rises the moon». Заводная пружина, видимо, зацепилась за что-то во время падения.

Нери, охваченная паникой, ухватилась за этот звук, как за спасительную нить. Мелодия была грустной, старинной, неспешной. Она заполняла собой падающую пустоту. Нери закрыла глаза, прижала сумку с играющей музыкой к груди. Мамин браслет болезненно впился в кожу.

Падение замедлилось. Или ей это показалось. А потом… прекратилось.

Она упала не на что-то твердое. Она просто перестала падать и почувствовала под ногами… поверхность. Не песок, не камень, не землю. Что-то плотное, слегка податливое, прохладное. Как очень твердый желатин. Или как лед, но без скольжения и холода.

Нери открыла глаза.

И застыла.

Она стояла на бескрайней, абсолютно ровной плоскости цвета пасмурного неба. Поверхность под ногами была матовой, серо-голубой и отражала размытые силуэты, будто старая серебряная зеркальная пластина. Небо и то, на чем она стояла, сливались в единую, безжизненную гамму, без горизонта, без солнца, без теней. Только бесконечные оттенки серого, свинцового и выцветшей лазури. Это был мир, состоящий из одной лишь воды. Или того, что лишь выглядело как вода. Она осторожно надавила каблуком — поверхность слегка прогнулась, словно плотная мембрана, и тут же вернула форму. По ней расходились едва заметные круги, как по воде от брошенного камня, но беззвучно.

Тишина была абсолютной. Давящей. После шума падения и крошечной мелодии шкатулки эта тишина звенела в ушах. Нери вздрогнула и посмотрела на сумку. Музыка стихла. Шкатулка, сыграв свою печальную песенку до конца, умолкла.

«Где я?» — пронеслось в голове, но мысль была такой же плоской и беззвучной, как все вокруг. Она обернулась. Точно такая же бесконечная плоскость во всех направлениях. Ни деревьев, ни зданий, ни признаков жизни. Только она одна, в своем черном платье, с непослушными черными волосами, теперь растрепанными падением, и с сумкой на плече.

Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. Она сделала шаг. Каблук слегка утонул в упругой поверхности, но вынуть его было легко. Шаг. Еще шаг. Она шла по воде. По бескрайнему, застывшему, призрачному океану.

Нери не знала, сколько времени прошло — минута, час? Время здесь, казалось, тоже потеряло смысл. Она шла, куда глядели глаза, пытаясь заглушить ужас практическими мыслями. Телефон. Достать телефон! Дрожащими пальцами она раскрыла сумку, вытащила смартфон. Экран был жив, показывал полную батарею. Но в верхнем углу вместо привычных столбиков сети и интернета красовался зловещий крестик «Нет услуги». Она попыталась набрать номер Оливии. Вызов не проходил. Ничего не проходило. Камера работала. Она подняла телефон и сняла видео — на экране она сама, маленькая и одинокая, стоящая посреди серой бесконечности. Выглядело это как плохой монтаж.

Она крикнула: «Оливия! Эй! Кто-нибудь!»

Ее голос ушел в пространство и тут же был поглощен, без эха, без ответа. Звук здесь не распространялся, он глох, как в вате.

Отчаяние начало подбираться, острыми щупальцами сжимая сердце. Она опустилась на колени, ощущая прохладную, слегка упругую поверхность под ладонями. Что это было? Заброшенный парк, толчок, падение… И это. Сон? Галлюцинация? Но платье было мокрым лишь по краям, от легкой, едва ощутимой влаги, витавшей в «воздухе». А сумка, телефон, кольцо на пальце — все было настолько реальным, осязаемым.

Нужно было двигаться. Сидеть здесь означало сойти с ума. Она встала, отряхнула подол платья и снова пошла, выбрав наугад направление. Теперь она уже обращала внимание на детали: иногда поверхность была идеально гладкой, иногда на ней проступали легкие, едва заметные завихрения, как на мраморе. Иногда под ногами возникали темные участки, похожие на глубину, но стоило наступить — и они оставались такой же твердой, непробиваемой плоскостью.

И вот, когда она уже начала думать, что этот мир абсолютно пуст, она увидела вдали точку. Маленькую, темную, нарушающую монотонность пейзажа. Сердце заколотилось с новой силой — от страха или надежды? Она ускорила шаг, почти бежала, едва не спотыкаясь на каблуках по непривычной поверхности.

Точка росла, приобретая очертания. Это была не скала и не дерево. Это была… лавка. Маленькая, кривоватая, сделанная из темного, почти черного дерева, с навесом из выцветшей и потрескавшейся ткани. Перед ней стоял прилавок, а за прилавком, облокотившись на кость, сидело… существо.

Оно было сложено из костей. Чистых, белых, будто отполированных. Череп с глубокими глазницами, в которых теплились две крошечные, спокойные желтые точки, как угольки. На костяных пальцах позванивали массивные перстни. На нем был потершийся, но некогда дорогой камзол и плащ. Существо что-то неспешно перебирало на прилавке — странные ракушки, мерцающие камешки, обломки чего-то, похожего на керамику.

Нери замерла в двадцати шагах. Ее разум отказывался верить. Скелет. Торговец. Посреди водной пустыни.

Скелет повернул к ней череп. Желтые огоньки во впадинах сузились, оценивая. Костяные челюсти раздвинулись, и раздался скрипучий, но совсем не зловещий голос. Он звучал сухо, как шелест пергамента.

— Новенькая? Давно не было новеньких. Подходи ближе, не бойся. Тени далеко, а до Сада — три перехода.

Нери сделала шаг. Еще один. Она подошла к прилавку, все еще не в силах вымолвить слово. Ее взгляд скользнул по разложенным безделушкам.

— Ты… ты кто? — наконец выдавила она.

— Торговец. Скупщик. Коллекционер. Много имен, — скрипнул скелет. — А ты — Нериса. Или Нери. Так?

Она отшатнулась: «Откуда…»

— Твоя мелодия, — пояснил он, костяным пальцем указывая на ее сумку. — Она звенящая, особенная. Такие вещи здесь слышны. Это твой путь домой. Береги шкатулку.

Он наклонил череп, разглядывая ее. — Ищешь выход?

Нери кивнула, слова застряли в горле.

— Выходов нет, — спокойно констатировал Скелет. — Есть только Двери. И они редко открываются. Но… — он потянулся к полке под прилавком и вытащил маленький флакон из синего стекла, — иногда нужны ключи. Или подсказки. У меня есть карта. Неполная, конечно. Заблудший Сад, Остров Сломанных Зеркал, Берег Шепотов… Но карта стоит дорого.

— У меня… есть деньги, — неуверенно сказала Нери, хватая кошелек.

Скелет заскрипел — это, похоже, был смех. — Здешние монеты иные, дитя. Твои бумажки здесь — лишь красивая обертка. Меня интересуют… воспоминания. Или звуки. Твоя мелодия — сокровище. Но я не стану отбирать у новичка. Это нечестно. Давай что-то попроще. — Его взгляд упал на серебряное кольцо на ее пальце. — Простое, но с историей. Отдашь?

Нери сжала руку в кулак. Кольцо было недорогим, но его ей подарила бабушка много лет назад.

— А что я получу? — спросила она, и ее собственный спокойный голос удивил ее.

— Карту. И совет. И… это, — он пододвинул синий флакон. — Капля Лунной Росы. Поможет один раз, когда тьма будет слишком близко. Но только один.

Нери посмотрела на кольцо, на пустую бесконечность вокруг, на желтые огоньки в глазницах Скелета. У нее не было выбора. Она медленно сняла кольцо и положила его на прилавочную доску, полированную до блеска. Кость была теплой на ощупь.

Скелет взял кольцо, поднес к глазницам, будто прислушиваясь к тихому звону, которого не было, и кивнул. Он протянул ей свернутый в трубку лоскут тонкой, похожей на кожу, материи и маленький флакон.

— Держи путь к Заблудшему Саду. Там, говорят, иногда появляется тот, кто знает о Дверях больше других. Но будь осторожна в саду. Он любит запутывать. И не ходи по темным тропам, где нет отражения в воде под ногами. Тени любят такие места.

— Спасибо, — прошептала Нери, сжиная карту и флакон.

— Удачи, новенькая, — скрипнул Скелет, снова погружаясь в разбор своих сокровищ. — И помни: здесь все не то, чем кажется. Даже вода. Особенно вода.

Нери развернулась и пошла прочь от лавки, крепко держа в руках свои новые приобретения. Она оглянулась один раз. Кривая лавка и фигура Скелета-Торговца уже терялись в серой дымке, будто растворяясь, как мираж. Но карта в ее руке была твердой и реальной.

Она развернула лоскут. На нем тонкими, извилистыми линиями были начертаны не названия, а скорее, образы: здесь было изображено что-то, похожее на спутанные ветви, дальше — разбитые осколки, отражавшие неясные лики, а еще дальше… фигура с крыльями, стоящая среди чахлых роз.

Заблудший Сад. Она посмотрела в ту сторону, куда, судя по карте, ей нужно было идти. Бесконечная водная гладь по-прежнему не сулила ничего. Но теперь у нее была цель. И крошечная синяя капля надежды в стеклянном флаконе.

Она сделала шаг. Еще один. Позади оставался первый, пугающий, но не враждебный островок в этом мире. Впереди ждала неизвестность, полная странных существ и обещаний. Нери провела рукой по шкатулке в сумке, чувствуя под пальцами резное дерево. Ее якорь. Затем она поправила вырез на бедре, стряхнула невидимую пыльцу с плеч и двинулась вперед по бездонной воде, навстречу следующей встрече. Ее черные волосы струились по спине, а в темно-карих глазах, помимо страха, уже теплился огонек решимости. Она была здесь. И она найдет дорогу.

Путь к Заблудшему Саду был долгим и монотонным. Карта Скелета была скорее набором символов и ощущений, чем точным указанием пути. Она направляла ее «к месту, где вода помнит запах увядших лепестков». Нери шла, ориентируясь на едва уловимые изменения: иногда поверхность под ногами становилась чуть теплее, иногда в «воздухе» витал горьковато-сладкий шлейф, напоминающий о забытом букете. Она научилась различать типы «воды»: была та, что звенела под каблуком тихо, как хрусталь, и та, что отзывалась глухо, будто поглощала звук. Второй она старалась избегать, вспоминая предупреждение о Тенях.

Однажды ей почудилось нечто темное и скользкое, плывущее параллельно ей в нескольких метрах, под поверхностью. Оно не имело формы, лишь сгущалось в пятно тьмы, повторяющее ее маршрут. Нери замерла, сердце бешено стучало. Она медленно достала синий флакончик. Темное пятно остановилось, будто почувствовав что-то. Затем, не спеша, растворилось, уйдя в глубину. Она так и не узнала, что это было, но с тех пор старалась идти быстрее и не смотреть под ноги слишком часто.

Наконец, пейзаж начал меняться. Впереди из серой дымки выступили очертания. Не деревья и не здания, а нечто вроде арок, беседок и заборов, сплетённых из… корней? Ветвей? Они были блекло-серыми, сухими и извилистыми, будто огромные лианы, выросшие прямо из водной глади и застывшие в причудливых формах. Это и был Сад.

Нери вошла под сень этих сплетений. Под ногами вода оставалась все той же, но теперь на ней, словно узор на стекле, лежали сухие, полуистлевшие лепестки неопределенного цвета. Они не плавали, а будто были вкраплены в саму поверхность. Воздух (или то, что его заменяло) был гуще, пахнул пылью, старой бумагой и сладковатым тленом.

Сад был лабиринтом. Тропы, намеченные арками из корней, раздваивались, петляли, заводили в тупики. Иногда они выводили к крошечным «полянкам», где из воды поднимались хрупкие, прозрачные, как стекло, цветы. Они не шевелились. В этом мире не было ветра.

Нери уже начала отчаиваться, что заплутает здесь навсегда, когда услышала звук. Нежный, печальный, похожий на звук арфы, к которому прикоснулись всего один раз, и он замер, не желая угасать. Звук шел откуда-то справа.

Она свернула и через несколько минут вышла на небольшую круглую «площадку». В центре ее, среди чахлых, безлистных розовых кустов, чьи шипы казались выточенными из черного обсидиана, стояла фигура.

Это был Ангел. Но не тот, что с лучезарных картин. Его крылья, огромные и могучие, были цвета пепла и тумана, перья выглядели тяжёлыми, будто на них осела вечная влага этого мира. Он был одет в простые, выцветшие до серого одежды. Его лицо… лицо было прекрасным и бесконечно печальным. Черты — идеальные, но лишенные какой-либо жизненной силы, как у изваяния. Длинные светлые волосы, почти белые, спадали прямыми прядями. А глаза… глаза были цвета туманного утра, почти белесыми, и смотрели они не на Нери, а куда-то сквозь нее, в самую глубь этого безвременья.

Он не двигался. Лишь его пальцы чуть касались струн небольшой, призрачной арфы, стоявшей рядом, и от этого рождался тот единственный, замирающий звук.

— Здравствуйте? — тихо позвала Нери, боясь спугнуть это видение.

Ангел медленно повернул к ней голову. Его взгляд сфокусировался на ней, но не оживился. Казалось, он видит ее тень, а не ее саму.

— Ты новая, — его голос был подобен эху, доносящимся с очень далекого расстояния. Мелодичный, но пустой. — Ты пришла за ответами. Их нет здесь. В Саду нет ответов, только вопросы, которые застревают в шипах.

— Мне сказали, что вы… что здесь есть тот, кто знает о Дверях, — сделала шаг вперед Нери.

— Двери, — Ангел повторил слово, и оно прозвучало, как забытая нота. — Я когда-то помнил о дверях. О той, что в Небеса. О той, что ведет домой. Но здесь нет дверей. Здесь нет ничего, что отражало бы свет. Даже воды этого мира глухи к образу.

Он сделал шаг от арфы и приблизился к краю площадки, где вода была темнее. Он посмотрел вниз. Нери последовала его взгляду. Под ногами, в матовой поверхности, отражались лишь размытые силуэты кустов и арок. Его отражения там не было. Совсем. Как будто он был призраком для этого мира.

— Я не вижу себя, — прошептал Ангел, и в его голосе впервые прозвучала боль, живая и острая. — Я забыл свое лицо. Я забыл, похож ли я на того, кем был. Без отражения нет формы. Без формы нет памяти. Я теряюсь.

Нери смотрела на это могущественное, но бесконечно потерянное существо. В ее груди что-то сжалось — не от страха, а от сострадания. Она тоже знала, что такое терять опору, чувствовать, как реальность ускользает из-под ног. Но у нее была надежда — шкатулка, браслет мамы, ее собственное отражение в окнах дома. А у него не было ничего.

И тогда она вспомнила. В ее сумке, среди нехитрых вещей, лежала не только шкатулка. Она медленно открыла клапан и достала небольшую складную расчёску. На одной ее стороне были зубцы, на другой — простое, но чистое круглое зеркальце в металлической оправе.

— Вот, — сказала Нери, протягивая расчёску Ангелу.

Он уставился на предмет, не понимая. Его тонкие брови чуть дрогнули.

— Это зеркало, — объяснила она. — Маленькое. Оно покажет вам ваше отражение.

Ангел медленно, будто боясь, что вещь рассыплется от прикосновения, взял расчёску. Его пальцы, длинные и изящные, обхватили пластиковый корпус. Он долго смотрел на обратную сторону, на зубцы, затем перевернул.

И замер.

В маленьком круглом зеркальце, в оправе, слегка потертой от времени, отразилось его лицо. Сначала он просто смотрел, не двигаясь, будто не веря. Затем его пальцы дрогнули. Он поднес зеркало ближе. Его белесые глаза расширились. В них что-то вспыхнуло — узнавание, потрясение, а потом бездонная, всепоглощающая печаль.

— Это… я? — его голос сорвался. — Такой бледный. Такой… забытый.

Одна слеза, прозрачная, как алмазная пыль, скатилась по его мраморной щеке и упала на поверхность воды под ногами. На миг там появилась рябь, но отражения так и не возникло.

— Я помню теперь, — прошептал он. — Я помню свет. И я помню, что падение длилось вечность. А это место… оно не было предназначено для таких, как я. Оно для потерянных душ, для снов, которые не сбылись. Я здесь — ошибка. И поэтому у меня нет отражения в водах Забвения. Они не признают меня.

Он закрыл глаза, крепко сжимая расчёску в руке, будто это была самая драгоценная вещь во всех мирах. Потом открыл их и посмотрел на Нери. Теперь его взгляд был сфокусированным, живым, полным какой-то новой, тихой решимости.

— Ты дала мне больше, чем ключ. Ты дала мне момент себя. Спасибо, дитя из мира с отражениями.

Нери кивнула, чувствуя комок в горле. — А о Дверях?..

— Двери, — Ангел повторил уже с другим оттенком. — Их несколько. Они непостоянны. Они открываются не в места, а в состояния. В тоску. В отчаяние. В надежду. В память. Дверь, через которую упала я, захлопнулась. Но есть другие. — Он поднял руку и указал вглубь Сада, туда, где корни сплетались в особенно плотную, темную чащу. — Там, где растет Роза Ветров. Ее лепестки поворачиваются даже в этой мертвой тишине. Она указывает на разрывы. Иногда рядом с ней можно увидеть проблеск… другого неба. Но будь осторожна. То, что указывает на дверь, часто привлекает и стражей двери.

— А как ее открыть?

— Ключом, который у тебя уже есть, — сказал Ангел, и его взгляд упал на ее сумку. — Твоя мелодия. Она — твой зов. Двери в этом мире откликаются на зов сердца, выраженный в чистом звуке. Но сыграй ее только тогда, когда увидишь проблеск. Иначе ты позовешь не только дверь.

Он протянул расчёску обратно. — Возьми. Тебе она нужнее.

— Нет, — твердо сказала Нери. — Оставьте ее. Чтобы не забывать. Чтобы помнить, кто вы.

Ангел снова посмотрел в зеркальце, и на его губах появилось что-то вроде усталой улыбки. — Такова твоя воля. Тогда прими это в благодарность. — Он обломил один шип с ближайшего черного розового куста. Шип был длиной с палец, темным и холодным, как металл. — Это не оружие. Но тени не любят шипов Заблудшего Сада. Он может указать путь, если заблудишься: нагреется, когда будешь идти в верном направлении.

Нери взяла шип. Он был удивительно тяжелым для своего размера.

— Иди сейчас, — сказал Ангел, снова поворачиваясь к своей арфе. — Пока Сад не передумал и не запутал тропы навсегда. И помни, Нериса: иногда дверь — это не выход. Это выбор. Даже в мире без дна, выбор остается.

Он коснулся струн, и снова полилась та же печальная, одинокая нота. Но теперь в ней, казалось Нери, был легкий, едва уловимый отзвук надежды.

Она поклонилась, повернулась и пошла в сторону темной чащи, крепко сжимая в руке черный шип. Она не оглядывалась, но чувствовала на своей спине взгляд Ангела, который теперь, наверное, снова смотрел в маленькое зеркальце, вспоминая свое лицо, свой свет и свое падение.

У нее появился новый ключ — знание. И новый, странный компас. Она шла глубже в лабиринт, уже не чувствуя себя такой одинокой. В этом мире, лишенный отражений, она только что подарила кому-то его собственное лицо. И это что-то значило. Даже здесь, особенно здесь.

Черный шип в ладони Нери был не просто холодным — он был тихим. Но по мере того, как она углублялась в самую гущу сплетённых корней, он начал излучать едва уловимое тепло, словно крошечный уголек. Ангел не обманул: шип вел ее. Когда она оказывалась на развилке, стоило поднести его к одной из троп, и если тепло слабело, она выбирала другую.

Сад менялся. Хрупкие стеклянные цветы исчезли, сменившись странными образованиями, похожими на окаменевшие бутоны. Они торчали из водной глади, как скульптуры, их лепестки — из матового камня или тусклого металла. Воздух стал еще плотнее, пахнущим не просто тленом, а старой, застоявшейся пыльцой, которая горчила на языке.

И тут она услышала шепот. Не голос, а множество голосов, тонких, как шелест высохших лепестков, переплетающихся в едва различимый хор.

«…снова пришла…»

«…живая… пахнет временем…»

«…солнцем пахнет, ей-ей…»

«…отберем?..»

«…тише, Королева не велит…»

Нери замерла, сжимая шип так, что его острый конец впился в ладонь. Шепот исходил отовсюду — из каменных бутонов, из темных щелей в корнях. Она медленно шагнула вперед, и шепот стих, словно затаился.

Тропа вывела ее на край огромной круглой «поляны». Вода здесь была не матовой, а темной, почти черной, и на ней, словно на лаковой поверхности, покоились лепестки. Миллионы лепестков всех оттенков угасших цветов: выцветшего розового, гнилостно-желтого, тленного синего. Они образовывали сложные, гипнотические узоры, медленно вращающиеся вокруг центра.

А в центре, на крошечном островке из спрессованных корней, рос Цветок.

Это была Роза Ветров. Она была похожа на хризантему или георгин, но ее лепестки были сделаны не из растения. Они казались вырезанными из полупрозрачного дымчатого кварца, и каждый лепесток был ориентирован в свою сторону. И они медленно, почти незаметно двигались. Поворачивались, качались, будто улавливая течения в абсолютно безвоздушном пространстве. От нее исходил мягкий, фосфоресцирующий свет, окрашивающий лепестковый ковер в призрачные тона. Это было самое прекрасное и самое жуткое, что видела Нери в этом мире. 

Но добраться до Розы было нельзя. Поляну окружала стража.

Они стояли неподвижно по периметру, сливаясь с корнями, и только присмотревшись, Нери разглядела их. Это были Заблудшие Цветы в человеческом обличье. Их тела казались выточенными из того же окаменелого стебля, что и бутоны вокруг. Длинные, изогнутые конечности, лица без глаз, лишь углубления, где горели крошечные точки света — бледно-зеленые, желтые, лиловые. На головах — подобия венцов из тех же каменных цветов. В руках они держали копья, напоминающие заточенные шипы гигантских растений.

Их было много. Десятки. Они не дышали, не шевелились. Но Нери чувствовала на себе пристальное внимание тех самых точек-глаз.

«Королева…» — прошептал хор из темноты.

Из-за спин стражей выплыла другая фигура. Она была выше, изящнее. Ее «платье» представляло собой сотни свисающих, похожих на ивовые плети, стеблей, усеянных крошечными, мертвыми бутонами. Лицо было более четким, с вырезанным, неподвижным ртом и глубокими глазницами, в которых горел холодный, серебристый свет, как отражение луны в болоте. Это была Королева Заблудших Цветов.

Она скользнула по лепесткам, не касаясь их, и остановилась между Нери и своей стражей. Шепот вокруг стих, воцарилась напряженная тишина, нарушаемая лишь неслышным поворотом лепестков Розы Ветров.

— Живая, — произнесла Королева. Ее голос был похож на скрип ветвей на морозе, мелодичный и бездушный. — С кровью, с временем в жилах. Ты пришла за моей Розой.

Это было не вопрос, а констатация.

— Мне нужна… дверь. Говорят, Роза указывает на разрывы, — сказала Нери, стараясь, чтобы ее голос не дрогнул. Шип в ее руке горел теперь почти горячо.

— Указывает, — кивнула Королева. Ее серебристые «глаза» сузились. — Она — компас для потерянных. Она показывает, где тонко ткань этого мира. Но разрывы — это раны. А раны нужно беречь. Лелеять. Мы бережем ее. Мы не позволяем никому тревожить ее покой и срывать ее подсказки.

— Я не хочу срывать ее. Я только хочу взглянуть. Узнать, где дверь.

— Взгляд живого — уже тревога, — ответила Королева. — Твое присутствие здесь — диссонанс. Ты пахнешь движением, переменой. Мы забыли, что это такое. Мы предпочли покой. Вечный покой в предвкушении того, что никогда не распустится.

Она сделала шаг ближе. За ней синхронно шагнула вся стена стражей. Звякнули их шипастые копья.

— Ты останешься с нами, — объявила Королева. — Ты станешь прекрасным экспонатом в нашем саду. Мы вытянем из тебя время, каплю за каплей, и твоя плоть застынет в изящной позе, а глаза станут смотреть в одну точку вечность. Это милость.

Паника, острая и ледяная, ударила в виски. Но вместе с ней пришла и ясность. Ангел предупреждал: «То, что указывает на дверь, часто привлекает и стражей двери». Эти стражи не просто охраняли. Они были частью ловушки. Они сами заблудились и хотели, чтобы заблудились все остальные.

Нери отступила на шаг. Стражи двинулись вперед, окружая ее полукругом. Шепот возобновился, теперь ликующий и жадный:

«…останется…»

«…посадим у Водного камня…»

«…будет смотреть, как мы кружим…»

Она оглянулась. Путь назад отрезали другие фигуры, выползшие из корней. Ее сумка тянула плечо. Шкатулка. Мелодия. «Сыграй ее только тогда, когда увидишь проблеск. Иначе ты позовешь не только дверь».

Она еще не видела проблеска. Только Розу и ее мертвенно-прекрасных стражей.

И тогда ее взгляд упал на черную воду под ногами, усеянную лепестками. Отражение. В этом мире у таких, как Ангел, его не было. А у этих… что они видели, глядя вниз? Свое окаменелое подобие? Или ничего?

Королева протянула руку — длинные, тонкие пальцы, похожие на корни. — Отдай свою суету. Обрети покой.

Нери сделала последнее, что пришло ей в голову. Она не стала убегать. Она резко опустилась на колени и, словно в отчаянии, ударила кулаком, в котором был зажат шип Ангела, по поверхности воды прямо перед собой.

Удар пришелся не по мягкой мембране. Шип, тяжелый и острый, словно нашел слабое место. Раздался звук — не громкий, но пронзительный, как треснувшее стекло. Вода под ударом не разошлась кругами, а на миг… помутнела, стала матовой и непрозрачной.

И в этой внезапной матовости, как на экране, отразились фигуры стражей и самой Королевы. Но отражения были иными. Это не были их каменные оболочки. Это были призрачные, печальные силуэты — увядшие, но все еще живые цветы, тени былой красоты, томящиеся в плену собственного окаменения.

Королева вскрикнула — сухой, скрежещущий звук. Она отпрянула, закрывая лицо руками. Стражи замерли в нерешительности, их точки-глаза мечусь от Нери к помутневшей воде и обратно. Они увидели то, что забыли. То, чем были до того, как предпочли вечный покой в обмен на свою сущность.

— Что ты сделала?! — прошипела Королева, и в ее голосе впервые прозвучала не холодная уверенность, а ярость и боль. — Спрячь это! Убери это!

Но Нери уже поняла. Их сила — в забвении, в отказе от собственного прошлого, в выбранном окаменении. Их уязвимость — в памяти, в отражении того, что они потеряли.

Она поднялась, держа шип перед собой, как маленький черный клинок. — Вы не хотите, чтобы я увидела дверь. Потому что боитесь, что я уйду. А вы — нет. Вы предпочли быть стражами тюрьмы, чем искать выход.

— Выхода нет! — крикнула Королева. — Есть только Сад! Только покой!

— Нет, — тихо, но четко сказала Нери. Она посмотрела на Розу Ветров. Ее лепестки теперь вращались чуть быстрее, и один из них, самый верхний, вытянулся и дрогнул, указывая куда-то вверх, за сплетения корней, в сторону особенно густой серой мглы. И в том направлении, на долю секунды, Нери показалось, что серость не такая однородная. Там был намек на… пепельный свет. Как предрассветное небо.

Проблеск.

Нери сбросила сумку с плеча, не выпуская шипа. Ловкими движениями она раскрыла ее, нашла шкатулку. Руки дрожали, но она сняла крышку. Там лежала маленькая металлическая шпилька-ключик. Она вставила его в отверстие и начала поворачивать. Раздалось тихое, механическое пощелкивание.

Стражи, оправившись от шока, снова двинулись на нее. Копья были направлены на нее.

Королева выпрямилась. — Останови ее! Она хочет нарушить тишину!

Но было уже поздно. Нери закончила заводить шкатулку, закрыла крышку и поставила ее на матовую поверхность воды перед собой.

Прозвучала первая нота.

«Rises the moon».

Мелодия, нежная и чистая, наполнила мертвый воздух Сада. Она была не просто звуком. Она была воспоминанием. О доме. О сестре. О тепле солнца на коже. О запахе книг и вкусе вишневого блеска для губ. Она была живой, трепетной, полной той самой «суеты», которую так презирали Заблудшие Цветы.

Стражи остановились, как вкопанные. Королева замерла, и серебристый свет в ее глазницах затрепетал, померк. Шепот вокруг превратился в жалобный стон, полный тоски и зависти.

А Роза Ветров отозвалась. Ее лепестки завертелись быстрее, ее фосфоресцирующий свет вспыхнул ярче. Луч света, тонкий, как нить, потянулся от ее сердцевины точно в ту точку, куда указывал лепесток — в сторону пепельного проблеска в дали. Луч прорезал серую мглу, и на миг там проступили очертания… чего-то. Не двери в привычном понимании. Скорее, разрыва, трещины в самой реальности, за которой колыхался иной, сумрачный свет.

Дверь. Или то, что на нее походило.

Мелодия играла, заполняя пространство между Нери и стражей непреодолимой стеной ностальгии и боли. Цветы не могли приблизиться. Звук разъедал их окаменелость, напоминая им о том, чем они пожертвовали.

Нери не стала ждать. Она схватила шкатулку (мелодия все еще лилась, но уже тише, завод подходил к концу), сунула ее в сумку и, держа шип перед собой, побежала вдоль луча света от Розы. Она мчалась по лепестковому ковру, ее каблуки вязли, но она не останавливалась.

«Вернись!» — пронеслось у нее за спиной, но это уже был не приказ, а отчаянная мольба Королевы.

Нери не оглядывалась. Она бежала к проблеску, который теперь, освещенный лучом Розы, становился чётче. Это был вихрь серых и пепельных оттенков, воронка, закручивающаяся в самом воздухе. Края ее дрожали, как раскаленное железо.

Она подбежала к самому краю, туда, где заканчивался лепестковый ковер и начиналась обычная матовая вода. Луч Розы упирался прямо в центр воронки. Завод шкатулки кончился, последняя нота замерла в тишине.

Позади раздался скрежет — стражи, преодолев оцепенение, снова двинулись в погоню, но теперь медленнее, будто ослабленные.

Нери взглянула на воронку, на сумку с затихшей шкатулкой, на черный шип в руке. Выбор. Даже в мире без дна, выбор остается.

Она глубоко вдохнула (воздух здесь всегда пах тоской) и шагнула в дрожащий разрыв.

Не было ни падения, ни толчка. Был ощущение прохождения сквозь холодную, плотную завесу из паутины. Серость на миг поглотила все, а затем…

Она стояла на том же матово-водном основании, но Сада с корнями и лепестками не было. Не было и бескрайней пустоты. Она была на узкой, извилистой «тропе» из более светлой воды, которая петляла среди гигантских, темных, неподвижных волн. Эти волны застыли навеки, образуя каньоны и стены высотой в десятки метров. Свет здесь был иным — призрачным, рассеянным, будто фильтровался сквозь толщу льда где-то очень далеко наверху.

Она оглянулась. Там, где должна была быть дверь, зияла лишь глухая стена черной водной скалы. Разрыв закрылся.

Она была одна. Снова. Но уже не в пустоте, а в лабиринте из застывшего моря. У нее не было карты этого места. Но в руке она все еще сжимала черный шип Королевства Заблудших Цветов. Он был холодным и молчал. Его работа здесь была сделана.

Она сделала шаг по светлой тропе, уходящей вглубь каньона. Куда она вела? Неизвестно. Но позади остались Скелет, Ангел и Королева Заблудших Цветов. Впереди ждало что-то новое. Возможно, следующий страж. Возможно, следующий ключ.

А возможно, просто еще один поворот в бесконечном, бездонном лабиринте.

Лабиринт застывших волн был царством гнетущего безмолвия. Громадные водяные стены, вздыбленные в момент ярости и навсегда остановленные, отбрасывали глубокие, холодные тени. Световая тропа, по которой шла Нери, вилась капризным ручьем между этими монолитами, то сужаясь до тонкого мостика, то расширяясь в небольшие заливы. Звук ее шагов здесь не глох, а отражался эхом, которое, не находя выхода, быстро угасало, создавая иллюзию, будто за ней кто-то крадется.

Усталость начала брать свое — не физическая, а душевная. Монотонность серых тонов, отсутствие горизонта, постоянное чувство, что ты в ловушке внутри гигантского ледяного айсберга… Это было хуже, чем бескрайняя равнина. Здесь была клаустрофобия масштаба.

И вот, когда она уже начала думать, что этот лабиринт бесконечен, тропа вывела ее к странному строению.

Это был не замок и не пещера. Это был… дом. Самый обычный, даже уютный с виду дом с остроконечной крышей, резными ставнями и дымовой трубой. Он был целиком вырезан из той же черной, как обсидиан, водной скалы, но детали были проработаны с поразительной тщательностью: черепица на крыше, доски на стенах, даже кольцо для дверного молотка. Он стоял на небольшой светлой площадке, вмурованный прямо в основание двух смыкающихся волн, будто вырос здесь или был занесен сюда и навеки застыл.

Из трубы дома поднимался дым. Не серый и не белый, а прозрачный, дрожащий, как марево над раскаленным асфальтом. Он был едва видим, но искажал пространство над крышей.

Дверь была приоткрыта.

Нери остановилась в нерешительности. После Королевы Цветов доверять уютным дверям не хотелось. Но в доме был свет — теплый, желтоватый, лившийся из окон. И этот свет был первым по-настоящему теплым цветом, который она видела с тех пор, как упала в этот мир.

Она подошла ближе. Сквозь приоткрытую дверь доносился звук. Не музыка, не шепот. А скрип. Методичный, ритмичный скрип, как будто что-то трут о плотную поверхность.

И тихое бормотание.

— Да, да… почти… линия абсолюта… где же твой край… — голос был мужским, напряженным, полным одержимости.

Нери осторожно заглянула внутрь.

Комната была обставлена. Стоял стол, стул, полки. Все было сделано из того же черного водного материала, но выглядело так, будто кто-то пытался придать ему сходство с деревом и тканью, и в результате получилось нечто жутковато-кукольное. На столе горела лампа — внутри нее мерцала не огонь, а сгусток того самого желтоватого света, который она видела снаружи.

А перед мольбертом у окна сидел человек.

Он был бледен, почти прозрачен, в простой холщовой рубахе, запачканной чем-то темным. Его черные волосы падали на лоб неопрятными прядями. Он не замечал ничего вокруг, полностью поглощенный процессом. В одной руке он держал палитру, на которой были размазаны оттенки… ничего. Серого, черного, чуть более светлого серого. В другой — кисть. И он водил этой кистью по холсту.

Холст был абсолютно белым. Чистым. Но художник водил по нему кистью с величайшим тщанием, делая мазки, смешивая на палитре оттенки пустоты и снова нанося их на белую поверхность. Он рисовал пустоту. И видел в этом нечто грандиозное.

— Нет, не так… фон должен дышать ожиданием не-формы… — бормотал он, откидываясь назад и щурясь.

Нери осторожно кашлянула.

Художник вздрогнул так, будто его ударили током. Он резко обернулся, и Нери увидела его глаза. Они были широко раскрыты, цвета потускневшего аквамарина, и в них не было безумия в привычном смысле. Там была предельная, болезненная концентрация на чем-то, чего не существовало.

— Кто ты? — спросил он, не испуганно, а с раздражением, как человек, которого оторвали от важнейшей работы. — Ты разрушаешь композицию! Твое присутствие вносит… деталь! А я работаю с отсутствием деталей!

— Я… я заблудилась, — сказала Нери, все еще стоя в дверном проеме. 

— Все здесь заблудились, — отмахнулся художник, уже поворачиваясь обратно к холсту. — Я нашел свой путь. Я рисую Истинную Пустоту. Ту, что была до мира и будет после. Смотри.

Он махнул кистью к стене. Нери ахнула.

Стена была увешана картинами. Десятками, если не сотнями. И все они были одинаковыми: идеально белые холсты в темных рамах. Ни мазка, ни пятна. Только внизу каждой картины аккуратным почерком было выведено название. Она прочла ближайшее: «Тишина между каплями дождя». Другое: «Тень забытой мысли». Третье: «Воспоминание о цвете, которого не было».

— Они… все пустые, — не удержалась Нери.

Художник обернулся снова, и теперь в его глазах вспыхнул огонь настоящей ярости.

— Пустые?! — взревел он. — Они полны! Полнее, чем любая ваша жалкая реальность! В них — квинтэссенция! В них — чистая потенция бытия и небытия! Ты просто слепая! Как и все!

В этот момент из-под стола, прямо у ног Нери, выскочило небольшое пушистое существо. Оно было длинным, гибким, с короткими лапками и острой мордочкой. Мех его переливался странными оттенками — то казался серебристо-серым, то отливал цветом темной воды. Это была ласка. Или нечто очень на нее похожее.

Существо встало на задние лапки, уперлось передними в бока и заговорило. Голосок был писклявым, полным нескрываемого сарказма и усталости.

— Не обращай внимания, девочка. Он так всех встречает. Каждые сто лет кто-нибудь забредает. Всегда одна и та же песня. «О, вы не видите гения!», «О, вы тупы как пробки!». А сам пятнадцать веков рисует белила белилами. Надоело уже.

Художник побагровел насколько это было возможно при его бледности.

— Молчи, предатель! Ты должен был быть моим вдохновением, моей музой! А ты лишь глумишься!

— Музой для рисования ничего? — ласка язвительно фыркнула. — Я тогда предпочту быть музой для сна. По крайней мере, там иногда снятся мыши. А здесь только белила да его бормотание о «сущности вакуума».

Нери не могла не улыбнуться. После монументального ужаса стражей цветов и печального величия Ангела эта ссора казалась почти домашней. И до неприличия нормальной в своей абсурдности.

— А ты кто? — спросила она у ласки.

— Я? Я — Тоска. По крайней мере, он меня так зовет. Говорит, я олицетворяю его тоску по идеальной пустоте. Чушь собачья. Я просто ласка. Застрявшая здесь потому, что однажды решила спрятаться от Тени в его сумку с красками, когда он еще был… ну, немного более вменяемым. А теперь вот, сижу. Домоуправитель при великом гении ничтожества. — Ласка взобралась на стол и уселась рядом с лампой, свернувшись калачиком.

— Он всегда был таким? — тихо спросила Нери.

Тоска, Нери решила пока называть ее так, мотнула головой.

— Нет. Он был настоящим художником. Пытался рисовать этот мир. Море, что всегда одно и то же, небо, которого нет… Но краски не ложились. Вода впитывала цвет, свет съедал тень. Все получалось плоским, мертвым. Он сходил с ума от бессилия. А потом… он нашел выход. Решил, что если не может запечатлеть что-то, то будет запечатлевать Ничто. И понеслось. Сначала были оттенки серого, попытки изобразить туман… Потом все светлее и светлее. Пока не дошел до белого. И застрял. Теперь он видит в этих белых квадратах целые вселенные. А я вижу только то, что он перестал варить суп и забыл, как выглядят настоящие звезды.

Художник, казалось, не слушал. Он снова углубился в работу, водя сухой кистью по белому холсту, бормоча что-то о «гармонии незаполненного пространства».

— Он может помочь? — спросила Нери. — Я ищу дверь. Выход.

Ласка Тоска печально посмотрела на нее своими бусинками-глазками.

— Детка, он уже лет триста не видел дальше своего носа. Вернее, дальше своего холста. Для него дверь — это либо «Дверь в Небытие» белый холст, если что, либо дверь в кладовку, где у него стоят банки с белилами. Он тебе не помощник.

Нери почувствовала приступ отчаяния. Еще один тупик. Буквально и фигурально. Она опустилась на пол у порога, не в силах даже стоять. Усталость накрыла с головой.

— Эй, эй, не раскисай, — сказала Тоска, спрыгнув со стола и подойдя к ней. — Он — нет. Но я, может, и да.

Нери подняла на нее глаза.

— Ты?

— А кто еще по этому болоту шнырял, пока он в экстазе перед белым листом пребывал? — ласка гордо подняла носик. — Я маленькая, быстрая, меня Тени не замечают — слишком мало суеты от меня исходит. Я облазила кучу этих волн. Видела много странного. В том числе… одну штуку.

— Какую? — в голосе Нери вновь загорелась надежда.

— Место, где волны сходятся в одну точку, как воронка. И в центре… вода не черная и не матовая. Она прозрачная. Как стекло. И сквозь нее что-то видно. Другое небо. Темное, со звездами. Настоящими. — Тоска говорила почти шепотом, бросая взгляд на хозяина, но тот был в своем мире.

— Дверь? — прошептала Нери.

— Не знаю, что есть дверь. Но это единственное место, которое не похоже на все остальное здесь. Оно страшное. Возле него… плохо. Как будто все твои пустые мысли и страхи выползают наружу и смотрят на тебя. Он, — ласка кивнула на художника, — разок туда сходил, когда только начинал сходить с ума. Вернулся, сказал: «Я нашел Источник Вечной Белизны!». И с тех пор рисует только белое. Так что, возможно, это и есть твоя дверь. Или то, что перед ней.

— Ты отведешь меня туда? — попросила Нери.

Тоска вздохнула, потерла лапкой мордочку.

— Надоело мне на него смотреть. Да и суп он варить разучился. Ладно. Проведу. Но только если ты что-нибудь из еды в твоей сумке. У меня от голода лапки трясутся.

Нери вспомнила про небольшую конфету, которая лежала давно у неё в сумке уже давным давно.

— Вот. Конфета. 

Тоска осторожно понюхала, фыркнула, но глаза ее заблестели любопытством.

— Странно. Но не белила. Ладно, договорились. Отдохни немного, а потом двинем. Он, — опять кивок на художника, — и не заметит.

Нери прислонилась к стене, закрыв глаза. Скрип кисти по холсту, бормотание о сущности пустоты, тихое посапывание ласки, устроившейся у нее на коленях… Это было безумие. Но в этом безумии была странная, искаженная капля жизни. И, возможно, путеводная нить.

Она не знала, что ждет ее у прозрачной воды под звездным небом. Но это было направление. И впервые за долгое время у нее был попутчик, хоть и в виде саркастичной говорящей ласки. Это было уже что-то.

Нери дремала, убаюканная монотонным скрипом кисти и мерным дыханием Тоски, свернувшейся теплым комочком у нее на коленях. Но сон был тревожным, прерывистым — в нем смешивались образы: вращающаяся Роза Ветров, серебристые слезы Ангела и белые, ненаписанные картины, которые начинали медленно впитывать серость вокруг, становясь пятнами еще более густой пустоты.

Ее разбудил тихий, но настойчивый толчок в руку.

— Эй. Просыпайся, соня. Пора. Пока он в творческом трансе. Через час он начнет искать тушенку из теней, которую я ему «готовлю», и заметит, что нас нет.

Нери открыла глаза. Художник по-прежнему сидел у мольберта. Он замер, уставившись на холст с таким выражением, будто вот-вот постигнет великую тайну мироздания. Его пальцы были вымазаны белилами до локтей.

Тоска уже стояла у двери, нетерпеливо переминаясь с лапки на лапку. Нери осторожно поднялась, стараясь не скрипнуть каблуками по странному, холодному полу. Она поправила сумку на плече, проверив, на месте ли шкатулка и синий флакончик, и последовала за лаской.

Выйдя из дома, она вдохнула «воздух» лабиринта — он был по-прежнему холодным и безвкусным, но после замкнутого пространства комнаты художника казался почти свежим.

— За мной, и не отставай, — скомандовала Тоска и юркнула в узкую щель между двумя застывшими волнами, которая с дороги была почти незаметна. — Тропинки здесь знаю только я. Он, большой и важный, ходит только до колодца с белилами и обратно.

Путь, который избрала ласка, был не для человека в платье и на каблуках. Приходилось протискиваться между сросшимися водяными глыбами, перелезать через низкие, скользкие пороги, иногда идти почти ползком по темным, тесным тоннелям, где световая тропа сужалась до ниточки. Тоска ловко скользила впереди, ее серебристая шкурка мелькала в полумраке как блуждающий огонек.

— Ты давно с ним? — спросила Нери, переводя дух после особенно сложного участка.

— Ох, и не спрашивай. Время здесь — липкая штука. То течет, то стоит. Но помню, когда он еще смешивал на палитре синий и пытался уловить оттенок «тоски по несуществующему морю». Уже тогда был не в себе, но хоть разговаривал о чем-то другом. Потом принес первый абсолютно белый холст, назвал его «Первородная тишина» и просидел перед ним неделю, не двигаясь. Вот тогда-то я и поняла, что все, конец. Муза из меня так себе.

— А почему ты не ушла?

Тоска остановилась на небольшом светлом уступе и обернулась. Ее глазки в темноте светились двумя крошечными зеленоватыми точками.

— А куда? Здесь, в лабиринте, свои опасности. Тени здесь любят прятаться в темных впадинах. А в открытом море… там есть другие вещи. Большие. Голодные. С ним хоть безопасно. Он настолько погружен в свое «ничто», что даже хищники его не замечают. Как валун. Да и… — она чуть смутилась, — привыкла, черт возьми. Кто еще будет слушать, как я ворчу? И кому я буду тыкать носом в то, что он забыл поесть очередной мифический обед?

Нери снова почувствовала ту странную теплоту — смесь жалости и уважения. В этом мире абсурда даже саркастичная ласка хранила верность своему безумному хозяину.

Они шли еще долго. Лабиринт становился все выше и уже, водяные стены смыкались над головой, образуя подобие сводов. Световая тропа здесь почти исчезала, и их путь освещали лишь какие-то собственные, слабые мерцания — то ли в самой воде стен, то ли это был свет от Тоски. Было тихо. Даже скрип каблуков Нери поглощался податливой, но глухой поверхностью под ногами.

И вдруг Тоска замерла, вытянувшись в струнку.

— Притихни, — прошептала она так тихо, что Нери едва разобрала.

Она прижалась к прохладной стене. Ласка медленно продвинулась вперед, заглянула за угол и сразу отпрыгнула назад, шерсть на загривке дыбом.

— Черт. Они здесь. У самого выхода.

— Кто? — беззвучно спросила Нери губами.

— Смотри сама. Осторожно.

Нери краем глаза заглянула за изгиб коридора.

Пространство впереди расширялось в огромный грот, купол которого терялся в темноте. И в центре этого грота, прямо над тем самым местом, где, как говорила Тоска, вода должна была стать прозрачной, висело нечто.

Это была не тень. Тени были бесформенными и скользящими. Это было существо. Оно напоминало гигантского ската, сделанного из жидкой ночи и дыма. Его края колыхались, расплываясь и сгущаясь. От него исходила не звуковая волна, а волна ощущения — давящего, леденящего ужаса, безнадежности, тоски. Оно просто висело в воздухе, переливаясь, и под ним, на полу грота, вода действительно была иной. Она была темной, как черное стекло, и сквозь нее, будто сквозь толстое окно, слабо мерцали точки — далекие, холодные, незнакомые звезды.

Существо-скат не двигалось. Оно просто было. Страж. Или просто обитатель этого места, привлеченный разрывом в реальности.

— Оно всегда здесь? — выдохнула Нери, отпрянув назад.

— Не всегда. Иногда уползает. Но возвращается. Чует что-то. Может, тот самый «звездный» воздух, может, тех, кто, как ты, приходит с надеждой. Оно питается страхом, понимаешь? А здесь его — полные закрома.

Нери сжала в кармане платья флакон с Лунной Росой. Поможет ли он? Капля против целого монстра отчаяния? Шкатулка? Но Ангел предупреждал: играть можно только у самой двери, чтобы позвать именно ее.

— Нужно его отвлечь, — прошептала она, больше думая вслух.

— Легко сказать, — фыркнула Тоска. — Я пробовала. Швыряла в него кусочки засохших белил. Он даже не шелохнулся. Мой страх для него — как крошка для тебя. А твой… твой он почует за версту.

Нери огляделась. Ее взгляд упал на ее же сумку. И на себя. На свое черное платье, на каблуки. Идея, безумная и отчаянная, начала формироваться в голове.

— Ты говоришь, оно питается страхом? — спросила она.

— Да. И отчаянием. И пустотой. В общем, всем тем, чего здесь в избытке.

— А что если… дать ему пустоты? Настоящей. Той, которую он, может, еще не пробовал.

Тоска уставилась на нее, не понимая.

— О чем ты?

— У меня ничего нет. Только я сама. И воспоминания. Но у твоего хозяина… у него есть коллекция идеальной пустоты. Она для него полна смысла. А для других?

Ласка медленно поняла. Ее глазки расширились.

— Ты хочешь нести ему картину? Белый холст? Он тебя на части порвет, если ты тронешь его «шедевры»!

— Он не заметит. Он в трансе. А нам нужна одна. Самая… самая пустая из всех. Та, что даже для него является эталоном.

Тоска долго молчала, глядя то на Нери, то в сторону грота, где колыхалась темная масса.

— «Абсолютная тишина перед рождением мира», — наконец проскрипела она. — Висит над камином. Он на нее молится. Если он увидит, что она пропала… он сойдет с ума окончательно. Если это вообще возможно.

— А если мы не сделаем этого, я никогда не смогу подойти к тому окну, — кивнула Нери в сторону звезд. — И мы оба останемся здесь. Ты — смотреть, как он рисует белила. Я… я даже не знаю.

Ласка вздохнула, такой глубокий, что вся ее маленькая грудная клетка сжалась.

— Ладно. Проклятый я сентиментальный комочек меха. Бежим назад. Быстро.

Обратный путь занял меньше времени — они уже знали дорогу. В доме художник все так же сидел, завороженный своим текущим холстом. Картина «Абсолютная тишина…» висела на самом видном месте. Она была чуть больше других и в более массивной раме. Холст был натянут идеально, белизна его была ослепительной и… пугающей. Глядя на нее, Нери ловила себя на мысли, что начинает забывать, как выглядит цвет.

Снять картину со стены было нервным делом. Каждый скрип гвоздя, каждый шорох казались оглушительными. Художник вздрогнул один раз и пробормотал: «Тише… ты нарушаешь баланс не-звука…» Но не обернулся.

Картина была легкой, но неудобной для переноски. Они вдвоем Нери несла основную тяжесть, Тоска помогала балансировать понесли ее обратно по лабиринту, спотыкаясь и задыхаясь.

Когда они снова оказались у поворота перед гротом, чудовище все еще висело на месте. Его темная аура тоски давила на психику даже отсюда.

— И что теперь? — прошептала Тоска. — Поднести ему и сказать «кушай»?

— Дай ему увидеть это, — сказала Нери. — Ты говорила, твой страх для него — крошка. А его собственная одержимость… его идеальная, выстраданная пустота… Думаю, это будет пиршество.

Она сделала шаг вперед, вынеся белый холст перед собой, как щит. Она не пряталась. Она вышла на открытое пространство грота.

Существо-скат дрогнуло. Его размытые контуры сгустились, повернулись в ее сторону. Волна ужаса, настоящая, физическая, ударила в Нери, заставив ее зубы стучать. Она едва удержала картину. Но она не отступила. Вместо этого она медленно, как ритуале, повернула холст лицевой стороной к монстру.

— Смотри! — крикнула она, и голос ее, сорвавшийся и хриплый, разнесся по гроту. — Вот она! Совершенная пустота! Того, чего ты жаждешь!

Она не была уверена, понимает ли оно слова. Но оно понимало суть. Оно поняло объект.

Чудовище замерло. Затем медленно, плавно поплыло вниз, к ней. Его безглазая «голова» склонилась над белым холстом. Казалось, оно вглядывается, вдыхает его, изучает. Аура вокруг него колебалась, меняя оттенки — от голодной черноты до какого-то недоуменного, блекло-серого свечения.

Оно не увидело на холсте ничего. Ровно ничего. И это Ничто, выстраданное, возведенное в абсолют и презентованное как величайшая ценность, по-видимому, ошеломило его. Это была не простая пустота страха или отчаяния. Это была пустота как идея, как религия, как завершенное произведение.

Существо издало звук. Не скрип, не рев. Нечто вроде долгого, вибрирующего выдоха, полного не то изумления, не то жадности. Его дымчатые щупальца-края потянулись к картине, обняли ее, не касаясь, и вдруг — сжались.

Белый холст в руках Нери… начал темнеть. Не гореть, не рваться. Он впитывал в себя тьму существа, как губка. Из ослепительно белого он стал пепельным, затем серым, затем угольно-черным. И в тот момент, когда последний проблеск белизны исчез, существо-скат… сжалось. Не испарилось, а сконцентрировалось, превратилось в плотный, черный, бесформенный комок и упало на темное стекло пола рядом с почерневшей картиной. Он лежал неподвижно, маленький и уже не страшный, как спящий уголь.

Грот наполнился новой тишиной. Тишиной не давящей, а… ожидающей. Звездный свет, пробивавшийся сквозь прозрачный пол, стал чуть ярче.

— Ты… ты обожрала его пустотой до отвала, — прошептала Тоска, выходя из укрытия и осторожно тыкая лапкой в бездвижный комок. — Он в ступоре. Надолго ли — не знаю.

Нери опустила почерневшую, теперь совершенно обычную раму с холстом. Она дрожала.

— Теперь… теперь моя очередь.

Она подошла к тому месту, где пол был прозрачным. Под ногами, будто под толстым льдом, лежало другое небо. Чужое, усыпанное незнакомыми созвездиями, бесконечно далекое и бесконечно желанное. Это было окно. Но как пройти сквозь него?

Она вспомнила слова Ангела. «Двери в этом мире откликаются на зов сердца, выраженный в чистом звуке.»

Она достала шкатулку. «Rises the moon». Ее спасение. Ее зов.

Она села на колени на холодное черное стекло, прямо над мерцающей бездной, завела шкатулку и открыла крышку.

Мелодия полилась в гроте, отражаясь от стен, приобретая объем и эхо. Она рассказывала о доме, о сестринском смехе, о солнечных зайчиках на полу, о запахе старых книг и вишневом блеске на губах. Она была полной противоположностью всему, что было в этом мире: теплой, живой, личной.

Нери смотрела вниз, на звезды, и пела про себя, подставляя мелодии свои самые сокровенные мысли, свою тоску по траве под босыми ногами, по дождю по стеклу, по голосу Оливии.

И звездное небо под ногами отозвалось.

Там, в самой гуще чужих созвездий, одна точка засветилась ярче. Потом другая. Они начали двигаться, выписывая спираль. Стеклянная поверхность под ее коленями потеряла твердость. Она не треснула, а стала податливой, как плотная вода. Мелодия шкатулки, смешиваясь с ее тихим плачем, вибрировала в этой недавно приобретенной жидкости.

В центре спирали звезд образовалось темное пятно. Не черное, а просто… отсутствие света. Оно расширялось, поглощая звезды вокруг, пока под ней не зиял круг абсолютной темноты, окаймленный вращающимся сиянием.

Дверь.

Она была открыта. Или, скорее, была теперь проходимой.

Музыка шкатулки стихла. Нери закрыла крышку, крепко прижала ее к груди и посмотрела на Тоску. Ласка сидела в паре шагов, глядя то на нее, то на портал, то на почерневший холст и спящее чудовище.

— Ну что, — сказала Тоска. Ее писклявый голосок дрожал. — Кажется, ты нашла свой выход.

— Иди со мной, — сказала Нери. — Оставь его. Он даже не заметит.

Тоска посмотрела в сторону лабиринта, туда, где в своем доме из черной воды художник все так же скрипел кистью по белому холсту, пытаясь поймать неуловимое Ничто.

— Нет, — тихо сказала ласка. — Он… он мой валун. И его белила. Да и кто будет тыкать его носом в миски, если не я? — Она подошла и легонько ткнула носом в ногу Нери. — Иди. Пока дверь открыта. И… возьми это. На память.

Она сунула что-то маленькое и холодное в руку Нери. Это был крошечный кусочек засохших белил, отколотый от тюбика, на нем даже остался отпечаток зуба ласки.

Нери улыбнулась сквозь слезы. Она бережно положила кусочек в сумку, рядом с шкатулкой.

— Спасибо, Тоска.

— Да ладно тебе. Просто… если выберешься, иногда вспоминай, что где-то тут есть ласка, которая ненавидит белила. Ну и безумца, который их обожает.

Нери кивнула. Больше не было слов. Она сделала последний взгляд на это странное, страшное и трогательное место, крепче сжала сумку и, не раздумывая больше, шагнула в темный круг, окаймленный звездами.

Было ощущение падения, но на этот раз — вверх. Ее закружило в вихре холодного света и теплых воспоминаний. Последнее, что она услышала перед тем, как сознание поплыло, был отдаленный, язвительный, но почему-то очень грустный голосок:

— И не вздумай возвращаться! Здесь уже достаточно сумасшедших!

А затем был только звездный вихрь, затягивающий ее в свою неизвестную глубь.

Падение было стремительным и ослепляющим. Вихрь звездного света сменился мельканием зеленых вспышек, запахом влажной земли, прелых листьев и чего-то живого, настоящего. Нери не упала, а скорее вывалилась из пустоты, с размаху приземлившись на мягкий, упругий ковер из мха.

Воздух ударил в легкие — прохладный, густой, наполненный звуками. Она лежала, не в силах пошевелиться, вслушиваясь в этот гул: шелест листвы где-то высоко-высоко, щебетание невидимых птиц, стрекотание насекомых, далекий плеск воды. Она открыла глаза.

Над ней было небо. Не плоская серая пелена, не черный потолок грота, а самое настоящее небо. Оно было цвета бледного аквамарина, сквозь разрывы в густой листве пробивались лучи солнца — теплые, золотистые, пыльные. Она смотрела на них, и слезы текли по ее щекам сами собой, смешиваясь с веснушками. Свет. Настоящий, живой свет.

Она медленно поднялась, отряхивая с платья прилипшие травинки и кусочки мха. Ее черное платье казалось теперь неуместным темным пятном в этом буйстве зелени. Она стояла в чаще невероятного леса. Деревья были гигантскими, их стволы, покрытые бархатистым мхом и причудливыми лишайниками, уходили ввысь, теряясь в многоярусном своде из листьев всех оттенков изумрудного и золотого. Воздух дрожал от жизни.

Это был другой мир. Совершенно точно. Но он был… настоящим. Осязаемым. После водяной пустыни и каменного лабиринта эта сочность красок и звуков была почти болезненной.

Нери сделала шаг. Под ногами хрустнула ветка. Звук был таким громким в лесной тишине, что она вздрогнула. Она шла наугад, следуя нарастающему звуку воды. Через несколько минут чаща расступилась, открывая берег небольшой, но быстрой реки. Вода в ней была кристально чистой, цвета темного янтаря, и в ней отражалось небо и кроны деревьев — настоящее, четкое отражение. Нери опустилась на колени и заглянула в воду. Увидела свое лицо — бледное, с темными от падения кругами под глазами, но свое. Она провела рукой по воде. Она была холодной, живой. Она напилась, и вкус был сладковатым, древесным.

«Я где-то еще, — подумала она. — Но это место… оно живое».

Именно в этот момент она почувствовала на себе взгляд. Острый, невидимый, изучающий. Ощущение было знакомым — так за ней следили тени в водном мире. Она резко обернулась, вскинув шип, оставшийся от Ангела.

В тени огромного папоротника, на замшелом валуне, сидел кот. Или не совсем кот. Он был крупнее обычного домашнего, гибкий и поджарый, с шерстью невероятного окраса: сливающиеся оттенки древесного угля, дымчатого серебра и глубокой лесной зелени, так что он почти сливался с окружающим мхом и тенями. Но больше всего поражали его глаза. Они были большими, миндалевидными и цвета жидкого золота, и в них светился не просто звериный, а осознанный, почти человеческий интеллект.

Он смотрел на нее, не мигая, хвост плавно покачиваясь.

— Вывалилась из дыры в небе, — произнес он. Голос был низким, бархатистым, с легкой хрипотцой и без тени удивления. — Это ново. Обычно двери здесь открываются в старых дуплах или среди корней.

Нери замерла с открытым ртом. Говорящий кот. После скелета, ангела и ласки это, в общем-то, укладывалось в картину. Но все равно было шоком.

— Ты… ты говоришь.

Кот прищурил свои золотые глаза.

— А ты падаешь с неба. Кажется, мы квиты. Я — Странник. Или Тень, если хочешь быть драматичной. Хотя тени в вашем понимании — те существа, что ползают в том водном узилище, откуда ты, судя по запаху, и пришла. Я — не они.

— Я Нери, — выдохнула она, опуская руку с шипом. — Я ищу дорогу домой.

— Дом, — кот протяжно помурлыкал, встал и потянулся, выгибая спину дугой. — Это сложное понятие. Но если твой дом — там, откуда пришла ты, а не твое тело… то тебе нужно найти не одну дверь. А три.

Нери почувствовала, как сердце упало.

— Три? Но я уже прошла через одну! В лесу застывших волн!

Кот, Странник, отрицательно качнул головой.

— Ты прошла через портал. Разовую трещину. Двери — они иные. Они — постоянные точки перехода, закрепленные в ткани миров. Они ведут не просто в другое место, а в другой… слой. Первая дверь ведет в мир Воды, откуда ты начала. Вторая — в мир Камня. Третья — в мир Огня. И только пройдя через все три, очистившись их стихиями, ты сможешь увидеть последнюю дверь. Ту, что ведет в мир Воздуха и Земли. В твой мир.

Нери опустилась на валун рядом с котом, внезапно почувствовав тяжесть усталости.

— Я уже была в мире воды. Я там чуть не сошла с ума.

— Была, но не прошла его, как должно, — возразил кот. — Ты бежала через него, как испуганный зверек. Чтобы дверь открылась, нужно не просто найти ее. Нужно понять урок мира. Пройти его испытание. Иначе ты просто будешь бегать по кругу. Ты прошла испытание Пустоты в мире Воды? — Он вопросительно посмотрел на нее.

Нери подумала о художнике, о белых картинах, о почерневшем холсте и усмиренном чудовище. О жертве Тоски. Она медленно кивнула.

— Думаю, да. Я… столкнулась с пустотой и не дала ей себя поглотить.

Кот довольно мурлыкнул.

— Вот видишь. Значит, дверь Воды для тебя теперь закрыта навсегда. Ты прошла ее. Теперь тебе нужна дверь Камня. Она где-то здесь, в этом лесу. В Лесу Воспоминаний.

— Почему «Воспоминаний»?

— Потому что деревья здесь помнят. Все. Каждого, кто прошел. Каждую слезу, каждый смех. Они хранят сны потерянных душ. И иногда показывают их тем, кто забрел слишком глубоко. — Кот спрыгнул с валуна и потёрся о ее ногу. Его шерсть была удивительно мягкой и теплой. — Я поведу тебя. Если хочешь.

— Почему? — спросила Нери с подозрением. — Что тебе от этого нужно?

Золотые глаза сверкнули.

— Любопытство. Скука. Желание увидеть… реальную жизнь. Тот мир, где солнце встает и садится по часам, где времена года сменяют друг друга, а не застыли в вечном мгновении, как здесь. Где есть… непредсказуемость. Я здесь родился. Я — часть этих теней и этого леса. Но мне интересно, что там, за последней дверью. — Он помолчал. — И еще. Ты пахнешь… музыкой. Грустной и сильной. Такие запахи редкость.

Нери не могла не улыбнуться. Она уже успела соскучиться по откровенному сарказму Тоски, и этот кот-философ казался ей странно приятным.

— Хорошо. Веди.

Кот кивнул и тронулся вглубь леса легкой, бесшумной походкой. Нери пошла за ним, теперь уже более внимательно оглядываясь. Лес действительно казался живым в прямом смысле. Иногда на стволах деревьев проступали лица — не резные, а будто само дерево так срослось. Они были спящими, задумчивыми. Лианы, обвивавшие деревья, тихо позванивали на ветру, как стеклянные колокольчики. А под ногами, среди мха, попадались цветы, лепестки которых были похожи на крошечные, мерцающие зеркальца.

Шли они в основном молча. Но через некоторое время кот заговорил снова:

— Дверь Камня охраняет Хранитель. Не такой, как та Королева цветов или тот упитанный страх. Он… фундаментален. Он воплощение упрямства, памяти, недвижимости. Чтобы пройти, тебе нужно будет не сломать его, а… договориться. Или обмануть. Но обмануть Камень почти невозможно. Он помнит каждый обман, который видел.

— А что он охраняет?

— Сердце этого леса. Место, где сходятся все корни. Где память деревьев кристаллизуется в настоящий камень. Самый древний и молчаливый в мирах. Дверь — в нем.

Вдруг кот остановился. Они вышли на опушку, посреди которой стояло дерево, не похожее на другие. Оно было мертвым. Его кора осыпалась, ветви были голыми и скрюченными, как кости гигантской птицы. И вокруг него, в радиусе десяти метров, не было ни травинки. Только гладкий, темный, отполированный временем камень.

— Это граница, — тихо сказал Странник. — Дальше — его владения. Я, как тень, как часть этого леса, могу войти. Но ты… тебе нужно будет вызвать его. Или пригласить.

— Как?

Кот посмотрел на нее, затем его облик заколебался, как отражение в воде. И на месте зверя возник человек.

Это был молодой парень, лет двадцати, высокий и гибкий, с той же хищной грацией. Волосы у него были цвета воронова крыла с проседью. Лицо — с острыми скулами и тем же золотым, кошачьим разрезом глаз. Он был одет в простую, темную, облегающую одежду, похожую на мягкую кожу и лен, с черной мантией. В его позе, во взгляде оставалось что-то от дикого зверя.

— Так проще, — сказал он человеческим голосом, который был лишь чуть глубже кошачьего. — Он редко разговаривает со зверями. Чаще — с теми, кто ходит на двух ногах и носит груз воспоминаний в голове, а не в кольцах на стволе.

Нери смотрела на него, снова потрясенная.

— Ты можешь… всегда так?

— Когда хочу. Но форма — это просто форма. Внутри я все тот же, — он пожал плечами. — Теперь слушай. Чтобы призвать Хранителя Камня, нужно предложить ему воспоминание. Но не просто рассказать. Нужно отдать его. Вынуть из себя и сделать… осязаемым. У тебя есть что-то, что хранит память?

Нери машинально потянулась к сумке. Шкатулка. Браслет мамы. Кусочек белил от Тоски. Кольца уже не было.

— Музыкальная шкатулка. Она играет мелодию из моего дома.

Странник теперь уже в человеческом облике кивнул.

— Это может сработать. Но будь готова: он может забрать ее. Навсегда. В обмен на проход. Камень любит тихие, вечные воспоминания. Звук, застывший в механизме… да, это ему понравится.

— Но это моя память! — вырвалось у Нери.

— А чтобы дойти до дома, иногда нужно отпускать, — мягко сказал он. — Иначе они тащат тебя на дно как якорь на шее. Выбор за тобой. Мы можем поискать другой способ. Но на это уйдут годы. У тебя есть годы?

Нери сжала сумку. Прощаться с шкатулкой… это было все равно что отдать частичку души. Но он был прав. Она уже отдала кольцо. Пережила расставание с Тоской. Что такое еще одна потеря, если она ведет вперед?

Она глубоко вдохнула лесной воздух, пахнущий жизнью и тайной.

— Хорошо. Что делать?

— Войди в круг. Поставь шкатулку на камень. Заведи ее. И скажи, что предлагаешь этот звук памяти в обмен на аудиенцию. Дальше… будет видно.

Нери шагнула на гладкую каменную поверхность. Камень под ногами был не холодным, а нейтральным, будто вобравшим в себя всю температуру мира. Она прошла к самому центру, к подножию мертвого дерева. Там был небольшой, плоский камень, похожий на алтарь.

Дрожащими руками она вынула шкатулку, поставила ее, повернула ключик. Механизм щелкнул с привычным, успокаивающим звуком. Она открыла крышку.

«Rises the moon» снова полилась в тишину опушки. Но здесь, среди камня и мертвого дерева, она звучала особенно призрачно и одиноко.

— Хранитель Камня! — сказала Нери, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я приношу тебе в дар звук моего дома. Память о тепле и покое. Впусти меня к двери.

Последняя нота отзвучала и замерла. Тишина, наступившая после, была абсолютной. Даже лес вокруг словно затаил дыхание.

И тогда камень под шкатулкой пошевелился. Не потрескался, а именно пошевелился, как живая плоть. Из его поверхности медлительно не спеша поднялась рука, высеченная из того же темного камня. Она была огромной, тяжелой, с грубыми пальцами. Она накрыла шкатулку сверху, как птица птенца, и медленно утянула ее вглубь камня. Шкатулка бесшумно исчезла, камень сомкнулся над ней, не оставив и следа.

А потом перед Нери, из самого ствола мертвого дерева, стал выходить гигант. Это был гуманоид, сложенный из глыб темного, пористого базальта. Его глаза были глубокими расщелинами, в которых теплился тусклый, красноватый свет, как далекое воспоминание о магме. Он был ростом с самое большое дерево в лесу и смотрел на Нери, не двигаясь.

Голос, когда он заговорил, был похож на далекий камнепад, на скрежет тектонических плит.

— ПАМЯТЬ… ПРИНЯТА. ОНА… ТИХАЯ. ВЕЧНАЯ. ЧТО ТЫ ПРОСИШЬ, ДИТЯ С ШУМОМ В КРОВИ?

— Я прошу дорогу к двери, — сказала Нери, поднимая голову, чтобы встретиться с его взглядом-расщелиной. — Двери Камня.

Хранитель молчал так долго, что Нери показалось, он снова окаменел.

— ДВЕРЬ ОТКРОЕТСЯ ТОМУ, КТО ПОЙМЕТ ТЯЖЕСТЬ И ПОСТОЯНСТВО. КТО ВЫДЕРЖИТ ДАВЛЕНИЕ ВЕКОВ И НЕ СЛОМИТСЯ. ТЫ… ГИБКАЯ. КАК ТРОСТНИК. НО ЧТО ОСТАНЕТСЯ ОТ ТЕБЯ, КОГДА ВЕТЕР ВРЕМЕНИ СТРУСИТ ТВОИ ЛИСТЬЯ?

Он поднял свою каменную руку и указал на гладкий камень у своих ног.

— ЛЯГ. ПРИМИ НА СЕБЯ ВЕС МОЕЙ ПАМЯТИ. ЕСЛИ ВЫДЕРЖИШЬ, НЕ РАЗДАВЛЕННАЯ И НЕ СОЙДЯ С УМА, — ПРОЙДЕШЬ.

Нери посмотрела на камень, потом на гиганта. Это было безумием. Он раздавит ее в лепешку.

Странник, стоявший на границе круга, сделал шаг вперед, но Хранитель повернул к нему свою каменную голову.

— ТЕНЬ. ОСТАНЬСЯ. ЭТО ЕЕ ИСПЫТАНИЕ.

Нери закрыла глаза. Она думала о художнике, рисовавшем пустоту. Он предпочел легкий путь забвения. Она думала об Ангеле, потерявшем отражение. Он застыл в своей тоске. Она не могла позволить себе ни того, ни другого. Она должна была выдержать.

Она легла на холодный, гладкий камень, раскинув руки, как будто собиралась сделать ангела на снегу. Платье тут же промокло от какой-то внутренней влаги камня.

— Я готова, — прошептала она.

Хранитель Камня опустил свою огромную ладонь ей на грудь. Он не давил. Он просто… положил ее. И в тот же миг в сознание Нери хлынуло.

Это не были картины или звуки. Это было чистое ощущение. Ощущение невероятной тяжести. Тяжести не физической, а временной. Она чувствовала, как над ней проходят тысячелетия. Как растут и умирают леса. Как высыхают моря и наполняются вновь. Как рождаются и гаснут звезды в небесах, которых она не видела. Она чувствовала медленное, неумолимое движение континентов, скрежет льдов, тихое превращение песка в камень, камня — в пыль. Это была память земли. Немая, всепоглощающая, бесконечно одинокая.

Ее собственное «я» начало расплываться, растворяться в этом вечном, неспешном потоке. Кто такая Нери, с ее веснушками, ее сестрой, ее черным платьем? Ничто. Миг. Вспышка, которую не заметит даже камень. Ее страх, ее тоска, ее любовь — все это было таким ничтожным, таким эфемерным перед лицом этой вечности…

«Нет», — слабо прошептала какая-то часть ее. «Моя тяжесть — другая».

И она начала цепляться. Не за свои воспоминания — они были слишком хрупки. Она цеплялась за ощущения. За боль от расставания. За радость от смеха сестры. За усталый но любящий взгляд матери. За шутки отца. За вкус вишневого блеска для губ. За грусть мелодии шкатулки. За холод воды в странном мире. За тепло Тоски на коленях. За золотой взгляд кота-странника. Это была не тяжесть веков. Это была тяжесть опыта. Глубины чувства. И она была не менее реальной.

Она не сопротивлялась давлению памяти камня. Она просто… существовала внутри него. Как трещинка. Как семечко, застрявшее в расщелине. Маленькое, но живое. Не пытавшееся стать скалой, но и не позволявшее скале забыть, что кроме вечности, есть еще и момент. Прекрасный, болезненный, уникальный момент жизни.

Давление начало ослабевать. Гигантская тяжесть уходила, оставляя после себя странную пустоту и… понимание. Она поняла, что постоянство — это не только неподвижность камня. Это еще и верность себе. Способность оставаться собой под давлением любых обстоятельств.

Хранитель убрал руку.

Нери лежала, не в силах пошевелиться. Она чувствовала себя вывернутой наизнанку, но целой. Ее глаза были мокрыми, но она не помнила, плакала ли она.

— ТЫ… НЕ СЛОМАЛАСЬ, — прокатился каменный голос. В нем было нечто, похожее на уважение. — ТЫ ПРИНЯЛА ТЯЖЕСТЬ, НЕ СТАВ ЕЙ. ТВОЯ ПАМЯТЬ… ГЛУБОКА, КАК ТРЕЩИНА. ПРОХОДИ.

Он отступил, и за его спиной, у самого основания мертвого дерева, камень расступился. Там зиял проход, ведущий вниз, в темноту, из которой веяло сухим, пыльным холодом и запахом кремния. Это была дверь. Дверь Камня.

Странник подошел и помог ей подняться. Его руки были сильными и осторожными.

— Идем, — сказал он. — Пока он не передумал.

Он снова превратился в кота — в темной норе это было практичнее — и прыгнул в проход первым. Нери, бросив последний взгляд на опушку, на место, где исчезла ее шкатулка, последовала за ним. В глубине души она знала, что мелодия теперь будет звучать здесь, среди камней, вечным напоминанием о девушке, которая не сломалась.

Проход за дверью был не просто тоннелем. Это было сжатое пространство, где стены, пол и потолок, казалось, дышали древней пылью и давлением. Воздух был густым и сухим, пахнул озоном после грозы и чем-то минеральным, как внутри геодезы. Света не было вовсе, лишь слабое, собственное свечение шерсти Странника, превратившегося в кота, — призрачное сияние, высвечивавшее под ногами Нери идеально отполированные каменные плиты, сросшиеся без единого шва.

Они шли долго, время здесь тоже казалось плотным и вязким. Но постепенно впереди забрезжил свет — не солнечный, а холодный, фосфоресцирующий, будто от разлитой по стенам светящейся краски. Тоннель вывел их на край.

Нери замерла, пораженная.

Они стояли на высоком уступе, а под ними простирался мир. Не лес, не водная гладь, а бескрайнее плоское плато, усыпанное кристаллами разного размера и цвета. Они росли из земли, как фантастические леса и города: аметистовые шпили, кварцевые башни, сталагмиты из обсидиана, сверкающие словно черные зеркала. Воздух мерцал отраженным и преломленным светом, исходившим от самих кристаллов и от огромных, неподвижных светящихся грибов, похожих на люминесцентные зонтики. Небо… неба не было. Над всем этим великолепием нависал гигантский, сводчатый потолок из того же камня, испещренный сталактитами, с которых капала вода, образуя на земле мелкие озера с водой чище алмаза.

— Мир Камня, — сказал Странник, снова приняв человеческий облик. Его золотые глаза отражали миллионы сверкающих огоньков. — Подземный. Вечный. Здесь нет дня и ночи, только вечное мерцание.

— Это… красиво, — прошептала Нери. — И страшно. Здесь все так неподвижно.

— Не обманывайся, — предостерег он. — Камень живет. Медленно. Очень медленно. И у него свои обитатели. И своя дверь. И свой Хранитель, но не такой, как тот, что у входа. Тот был стражем порога. А здесь… здесь нужно найти самого мира.

— Как? Где ее искать в этой… бесконечности?

Странник прищурился, всматриваясь в даль, где кристаллические леса сливались в сверкающую дымку.

— Дверь здесь — не просто проход. Это сердцебиение этого мира. Говорят, оно бьется в такт шагам Великой Черепахи.

— Чего? — скептически спросила Нери.

— Великая Черепаха, — повторил он, как нечто само собой разумеющееся. — Она спит. Или бодрствует. Ее панцирь — это часть ландшафта. А на ее панцире, если верить преданиям, стоит Город Кремниевых Часовых. Там живут те, кто пришел сюда давно и научился слушать камень. Они должны знать, где искать следующую дверь. Или, по крайней мере, как разбудить Черепаху, чтобы услышать ее сердце.

— И как нам найти эту Черепаху?

— Идти, — просто сказал Странник. — И смотреть под ноги очень внимательно. Потому что то, что ты примете за гору, может оказаться… ну, ты поняла.

Путь по кристаллической равнине был утомительным. Блеск слепил глаза, а абсолютная тишина, нарушаемая лишь редким звонким щелчком падающей где-то капли воды, давила на уши. Они шли часами, а пейзаж почти не менялся, создавая иллюзию, что они топчутся на месте. Иногда вдали мелькали тени — существа из сколотого камня и слюды, похожие на гигантских многоножек или крабов. Они не проявляли к ним интереса, медленно перебирая конечностями в поисках чего-то в почве.

Нери уже начала терять счет времени, когда Странник внезапно остановился и положил ладонь на землю.

— Чувствуешь?

Она последовала его примеру. Под тонким слоем кристаллической пыли камень был… теплым. И в этой теплоте ощущался едва уловимый, могучий ритм. Тух-тух… Пауза. Тух-тух… Очень медленно. Раз в несколько минут.

— Это… сердцебиение?

— Ее дыхание, — поправил Странник. — Значит, мы где-то прямо над ней. Нужно найти город.

Они пошли на ощупь, следуя за этим глухим, ритмичным теплом. И вскоре впереди действительно выросло нечто, напоминающее горный хребет. Но при ближайшем рассмотрении это оказались не просто скалы. Это были стены. Высокие, сложенные из гигантских, призматических блоков кварца, с башнями, мостами и террасами. Город. Он казался необитаемым и застывшим, как и все вокруг.

Они вошли через огромную, всегда открытую арку. Улицы были пустынны и идеально чисты. Здания, вырезанные из цельных кристаллов, сверкали изнутри своим собственным светом. И повсюду стояли… фигуры.

Сначала Нери подумала, что это статуи. Люди, гномы, странные крылатые существа — все из разных видов камня: яшмы, малахита, базальта. Они застыли в самых обычных позах: один как будто несет кувшин, другой смотрит в окно, третий что-то продает с прилавка. Но приглядевшись, Нери увидела, что это не статуи. Это были они сами. Живые существа, обращенные в камень. Их выражения лиц были спокойными, даже задумчивыми, без следов ужаса или борьбы. Как будто они просто замедлились настолько, что остановились.

— Часовые, — сказал Странник, обходя каменную женщину с корзиной, полной окаменевших фруктов. — Они слушают камень. Настолько глубоко, что становятся его частью. Это их выбор. Они охраняют покой Черепахи и… отсчитывают время. Смотри.

Он указал на центральную площадь города. Там стояла сложная конструкция из вращающихся кристаллических сфер и стержней, похожая на гигантские астрономические часы. Механизм двигался. Очень-очень медленно. Один оборот самой маленькой сферы, наверное, занимал год. Но он двигался! И в такт его тиканью которое было скорее мысленным, чем звуковым в городе происходили едва заметные изменения: где-то на фасаде вырастал новый крошечный кристаллик, где-то медленно, со скоростью роста ногтя, смещался узор на стене. 

— Здесь время — это физическая субстанция, — прошептал Странник. — Они им дышат. Нам нужно найти того, кто еще… менее каменный, чем другие.

Они бродили по застывшим улицам, чувствуя себя нарушителями в музее вечности. И вдруг Нери заметила движение. Не механическое, а живое. На ступенях одного из зданий, похожего на ратушу, сидел старик. Нет, не сидел — он медленно, с трудом поворачивал голову в их сторону. Он не был полностью каменным. Его кожа имела цвет и текстуру песчаника, но в глазах, глубоко посаженных, как сухие колодцы, теплился слабый огонек сознания. Его одежда была из грубой, похожей на известняк ткани.

— Жи.. вые, — его голос был скрипом двери в заброшенном склепе, каждое слово давалось с усилием. — Давно… не было… дыша… щих… 

Нери подошла ближе, осторожно.

— Мы ищем дверь. Дверь Огня. Говорят, ее знает Великая Черепаха.

Старик медленно, с тихим скрежетом, кивнул. На это ушло несколько секунд.

— Чере… паха… спит. Ее сон… это грез… камень. Дверь… в ее… сердце. Чтобы… увидеть… нужно… услышать… тишину… между… ударами.

— Как? — спросил Странник.

— Стать… на… час. Как… мы. Слушать… сто… лет. Или… — огонек в глазах старика вспыхнул чуть ярче, — от… дать… свой… шум. Свою… спеш… ку. Звук… который… ре… зок. Который… за… ставит… сердце… вспомнить… быст… рый… ритм. Такой… звук… может… про… будить… на… миг.

Нери потянулась к сумке. Ее шкатулки не было. Остались только вещи… телефон! Но он был мертв, без сети. И тут ее взгляд упал на серебряный браслет мамы на ее запястье. Простой, тонкий, с одним маленьким колокольчиком. Он почти не звякал при ходьбе. Но если…

— Звук металла о камень? — спросила она.

Старик снова медленно кивнул.

— Да. Но… гром… ко. Очень. И… чист… о. Без… стра… ха. Чистый… зов.

Она сняла браслет. Ей было больно расставаться с последней вещью от мамы, но она уже отдала кольцо и шкатулку. Этот мир требовал своей жертвы. Она подошла к центральным часам. Гигантский механизм тихо вибрировал, издавая неслышное, но ощутимое «тик-так» в самой кости.

— Что ты задумала? — спросил Странник.

— Я думаю… ему нужен диссонанс. Контраст. — Она нашла огромный, гладкий кристалл-резонатор, часть часов, и, зажмурившись, ударила по нему браслетом.

Раздался звук. Высокий, чистый, пронзительный, как крик флейты. Он разрезал тягучую тишину города, заставив вибрировать все вокруг. Каменные фигуры, казалось, вздрогнули — не физически, а как будто в самой их окаменелости прошла рябь. Звук покатился по улицам, отражаясь от кристаллических стен, усиливаясь, превращаясь в серебряный гул.

И тогда мир содрогнулся.

Нет, содрогнулась не земля под ногами. Содрогнулась Черепаха. То, что они принимали за горизонт и часть ландшафта, пришло в движение. Гигантская скала вдали поднялась. Это была голова — огромная, покрытая мхом и сталактитами вместо ресниц, с глазами, как темные пещеры, в глубине которых вспыхнули два огненных очага, похожих на расплавленное золото. Она медленно повернула их в сторону города. Ее пасть, похожая на глубокий каньон, приоткрылась, и оттуда вырвалось дыхание — теплое, пахнущее серой и древностью, и… голос.

Голос был подобен землетрясению, переведенному в речь.

— КТО… ТРЕВОЖИТ… СОН… ВЕКОВ?

Нери, задыхаясь от благоговейного ужаса, сделала шаг вперед.

— Я! Я ищу дверь! Дверь Огня!

Огненные глаза сфокусировались на ней. Жар от них был ощутим даже на таком расстоянии.

— ДВЕРЬ… — проскрежетало существо. — ОНА… В МОЕМ… СЕРДЦЕ. ТОЛЬКО… ТОТ… КТО НЕ БОИТСЯ… СОЖЖЕТЬ СЕБЯ… В ЕЕ… ПЛАМЕНИ… НАЙДЕТ… ПУТЬ… ДАЛЬШЕ. ТЫ… ГОТОВА… ГЛЯДЕТЬ… В ПЛАМЯ?

Нери вспомнила тяжесть камня, пустоту воды. Огонь казался логичным следующим шагом. И куда более опасным.

— Да, — сказала она, и голос не дрогнул.

— ТОГДА… СЛУШАЙ… — Великая Черепаха опустила голову, и ее массивная челюсть коснулась земли недалеко от города. Из пасти, вместо языка, выползло длинное, узкое плато из черного, пористого камня, как лавовая труба. Оно вело прямо в темную пасть. — ИДИ… ПО… МОЕМУ… ЯЗЫКУ. В ГЛУБИНЕ… ГОРИТ… МОЕ… СЕРДЦЕ. ТАМ… ТВОЯ… ДВЕРЬ.

Нери посмотрела на Странника. Он был бледен даже для своего обычно бледного облика.

— Это самоубийство. Ничто живое не может войти в пасть к такому существу и выжить.

— Она сказала, что дверь в ее сердце. Не сказала, что нужно быть съеденной, — ответила Нери с странным спокойствием. — Может, это метафора. Или испытание.

— В этом мире метафоры имеют привычку становиться очень буквальными, — пробормотал он, но сделал шаг вперед. — Ладно. Я пошел с тобой до сих пор. Не остановлюсь сейчас.

Они подошли к началу каменного «языка». От пасти веяло жаром и запахом, от которого слезились глаза. Они ступили на черный камень. Он был горячим, но не обжигающим. Словно шел по нагретой солнцем крыше.

Путь вглубь казался бесконечным. Свет города и кристаллов быстро остался позади, их сменило тусклое, красноватое свечение, исходившее от самих стен глотки. Они были испещрены жилами какого-то светящегося минерала, пульсирующего в такт медленному сердцебиению Черепахи. Воздух становился все жарче и гуще, дышать было трудно.

И наконец, они вышли в огромную пещеру. Это и было сердце. Но оно было не из плоти. В центре пещеры пылало озеро жидкой магмы, медленно пульсирующее, как настоящий сердечный мускул. А над ним, в самой дальней стене, зияла дверь.

Она была сделана из темного, почти черного металла, покрытого сложными, как будто выжженными, узорами. И сквозь щели по ее краям пробивался свет — не красный, как от магмы, а ослепительно-белый, яростный. От нее веяло сухим, очищающим жаром, пахнущим грозой и пеплом. Это была Дверь Огня.

Но добраться до нее было невозможно. Между ними и дверью лежало озеро магмы, и никаких мостов не было.

— Как? — в отчаянии спросил Странник. — Она что, хочет, чтобы мы прыгнули?

Нери смотрела на пылающее озеро. Ангел говорил: «Двери откликаются на зов сердца». Камень потребовал отдать звук. Вода — столкнуться с пустотой. Что потребует Огонь?

Она подошла к самому краю. Жар опалил ей лицо, высушил слезы на щеках. Она вынула из сумки последнюю вещь, которая что-то значила — крошечный кусочек засохших белил от Тоски. Он был ее памятью о дружбе в безумии.

— Мир Огня! — крикнула она, и ее голос затерялся в грохоте пульсирующей магмы. — Я не могу пройти сквозь твое пламя! Но я могу предложить тебе то, что у меня есть! Воспоминание о жертве! О верности! О том, что даже в мире пустоты находится место для сердца!

Она швырнула кусочек белил в озеро магмы.

Крошечный белый комочек упал в оранжево-желтую массу и… не сгорел мгновенно. На секунду он всплыл, будто не желая тонуть, и вокруг него магма потемнела, застыла на миг, образовав маленький, твердый островок. Всего на мгновение. Но этого было достаточно.

Сердце Черепахи — озеро магмы — забилось сильнее. Из его центра поднялся столб пламени, не яростный, а… почти торжественный. И в этом пламени, словно отражение, Нери увидела не дверь, а образ: горящий мост из чистого света, проходящий прямо над магмой к двери. Он длился всего несколько секунд.

— Это иллюзия? — спросила Нери.

— Нет, — сказал Странник, и в его голосе был страх и восхищение. — Это приглашение. Он принял твою жертву. Но мост… он из огня. Чистого духа пламени. Пройти по нему… это и есть испытание.

Нери посмотрела на свои ноги в тонких каблуках, на легкое платье. Оно мгновенно вспыхнет. Но выбора не было.

— Доверяй мосту, — прошептала она себе. — Доверяй или сгори.

Она сделала шаг вперед, туда, где секунду назад был воздух, а теперь… ее нога ступила на твердую, прохладную поверхность. Она смотрела вниз — под ногами бушевало пламя, но она не чувствовала жара. Она чувствовала лишь энергию, чистую, дикую, очищающую силу. Она пошла. Странник, затаив дыхание, последовал за ней, превратившись в кота — казалось, в этой форме ему было легче довериться магии, а потом он фыркнул на огонь и запрыгнул на плечо Нери чтобы не касается пола.

Они пересекли озеро. Когда Нери поставила ногу на твердый камень перед самой дверью, мост из пламени погас, растворившись в воздухе.

Она стояла перед Дверью Огня. От нее исходила такая мощная энергия, что волосы на ее голове встали дыбом.

— Готова? — спросил Странник, спрыгнув с ее плеча на камень, снова приняв человеческий облик. Его золотые глаза горели отраженным светом.

— Нет, — честно сказала Нери. — Но я пойду.

Она толкнула дверь. Она поддалась неожиданно легко.

За ней не было тоннеля. За ней бушевал огненный шторм. Вихри пламени всех цветов — от синего до белого — кружились в ослепительном, бесконечном пространстве. Это был не мир в привычном смысле. Это была стихия в чистом виде. И в самом центре этого хаоса, как пуповина, висел единственный спокойный проход — дорога из темного, обожженного камня, ведущая вдаль, к следующей вспышке света, которая могла быть чем угодно.

Нери обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на мир Камня, на пещеру с бьющимся сердцем-магмой. Затем она взяла Странника за руку — его пальцы были удивительно прохладными — и шагнула в огненный вихрь.

Жар обжег ей кожу, но не больно, а как щедрое солнце в знойный день. Пламя облизывало ее, но не пожирало, а будто проверяло на прочность. Она шла, не отпуская руку кота-странника, вперед, к следующей неизвестности. Она прошла через Воду, через Камень. Теперь ей предстояло пройти через Огонь. И после этого… останется только последняя дверь. Та, что ведет домой.

Переход через Дверь Огня был не шагом, а погружением. Словно прыжок в раскалённую стеклодувную печь. Воздух если его можно было так назвать звенел от жара, вибрировал, искрился миллиардами микроскопических угольков. Здесь не было земли под ногами в привычном смысле. Была лишь узкая, извилистая тропа из черного, спекшегося в стекло пепла, парящая в бездне бушующего пламени. Огненные вихри разноцветного пламени — сапфирового, изумрудного, ослепительно-белого — танцевали вокруг них, то набегая, то отступая, как живые существа. Шум стоял оглушительный: рев, шипение, треск и гул, сливавшиеся в симфонию чистой, необузданной энергии.

Странник, идущий рядом, вцепился в руку Нери так, что костяшки его пальцев побелели. В его человеческом облике было что-то уязвимое, не приспособленное к этой стихии. Его золотые глаза сузились до тонких щелей, отражая бесконечные всполохи.

— Здесь нельзя останавливаться, — прошипел он, его голос едва пробивался сквозь грохот. — Движение — единственное, что не дает пламени поглотить тропу.

Они бежали по зыбкому мосту из пепла. Жар был таким, что казалось, платье Нери вот-вот вспыхнет само по себе, но странным образом ткань лишь чуть тлела по краям, сопротивляясь. Воздух обжигал легкие, каждый вдох был подобен глотку раскаленного песка.

Бег казался бесконечным. Пламя вокруг меняло формы: то сгущалось в фигуры гигантских птиц из огня, то растекалось в целые горящие озера под их ногами. Временами путь раздваивался, и им приходилось выбирать направление интуитивно, идя туда, где жар казался не просто разрушительным, а… осмысленным. Нери вело смутное чувство — не страх, а вызов. Этот мир требовал не пассивного прохождения, а участия.

Наконец, тропа привела их на единственную устойчивую площадку во всем этом хаосе — огромный, плоский диск из черного обсидиана, плавающий, как плот, в море пламени. На краю диска, лицом к бушующей стихии, стояла фигура.

Это была женщина. Или дух. Ее тело было соткано из полупрозрачного, мерцающего пламени, сквозь которое просвечивал скелет из темного, как уголь, хрусталя. Длинные волосы из сполохов спадали ей на спину. Она не горела — она была огнем. Она медленно поворачивалась, и ее лицо, лишенное четких черт, кроме двух угольков-глаз, обратилось к ним. Жар от нее исходил не физический, а эмоциональный — страсть, ярость, творческий порыв, неистовое желание жить.

— Вы дошли до Сердца, — произнесла она. Голос был подобен треску тысяч костров. — Мало кто доходит. Большинство сгорает на тропе, пытаясь убежать или защититься. Вы приняли пламя. Но чтобы найти дверь отсюда, мало принять. Нужно отдать.

— Отдать что? — выдохнула Нери, едва способная говорить в этой жаре.

— Отдать себя, — ответило пламенное создание. — Вашу инертность. Вашу осторожность. Ваш холод. Дверь из мира Огня не открывается ключом или молитвой. Она открывается танцем. Танцем, в котором вы станете пламенем. Танец страсти. Танец жизни перед лицом уничтожения. Вы должны станцевать так, чтобы пламя признало в вас родственную душу. Только тогда оно расступится и покажет путь к Воздуху и Земле. К вашей последней двери.

Нери посмотрела на свои ноги в изящных, но абсолютно непрактичных каблуках, на свое темное, уже посеченное пламенем платье. Она никогда не была танцором. Она была тихой, созерцательной. Рисовала, слушала музыку. Танец, да еще такой… дикий, был для нее чужим языком.

— Я не умею, — честно сказала она.

— Тогда ты останешься здесь. Станешь искрой в нашем вечном костре, — безжалостно ответил дух огня.

В этот момент Странник шагнул вперед. Его лицо было серьезным, а в золотых глазах горел отраженный огонь дерзости.

— А если танцевать не одной? — спросил он. — Если страсть — это не только одиночный порыв? Если это еще и притяжение? Доверие? Игра?

Пламенная женщина склонила голову набок, и ее огненные волосы взметнулись ярче.

— Интересно. Дуэт в Сердце Пламени… Давно такого не было. Огонь может быть совместным. Он может передаваться. Испытай. Покажи, на что способна ваша двойная искра. Но помни: фальшь сгорит первой. Танец должен быть правдой.

Она отступила к краю диска, давая им пространство. Рев огненного моря вокруг стал тише, превратившись в ритмичный гул, похожий на биение гигантских барабанов.

Нери в ужасе посмотрела на Странника.

— Я не могу! Я не знаю как!

— Ты думаешь, я знаю? — он улыбнулся, и в этой улыбке была вся его кошачья сущность — игривая и опасная. — Я знаю, как двигаться. Как охотиться. Как прятаться в тени. Танец страсти… это что-то новое. Но я видел, как танцует пламя. Оно не следует правилам. Оно следует импульсу. Чувству. — Он протянул к ней руку. — Доверься мне. И доверься себе. Забудь о ногах, о платье, о мире вокруг. Есть только жар, ритм… и мы.

Она колебллась, но отступать было некуда. Она положила свою руку в его прохладную ладонь. Контраст температур заставил ее вздрогнуть.

Сначала ничего не получалось. Они стояли, глупо держась за руки, а огненная буря ревела вокруг. Нери чувствовала себя нелепо, ее тело было скованным, зажатым годами тишины и одиночества.

— Закрой глаза, — прошептал Странник. — Представь, что это не огонь вокруг. Это… музыка. Та самая, из твоей шкатулки. Только сыгранная на струнах молний и углей.

Нери издала лёгкий смех и закрыла глаза. Искусственный гул пламени в ее воображении начал преображаться. Он стал низким, виолончельным, полным глубины. Шипение и треск превратились в ритм маримбы, четкий и завораживающий. Она вспомнила мелодию «Rises the moon», но не грустную, а ту, что могла бы звучать, если бы ее играло само пламя — страстную, полную жизни и боли.

Ее тело начало двигаться. Сначала это было просто покачивание в такт воображаемому ритму. Странник почувствовал это и подхватил. Он не вел ее в классическом смысле. Он был партнером, отзеркаливающим ее движения, усиливая их, добавляя свою хищную грацию. Его прохлада была не противовесом жару, а его частью — как темная тень в самом сердце костра.

Они начали кружиться. Нери не думала о шагах. Она думала о том, что чувствовала, пройдя через все миры: страх падения, тоску по дому, боль расставания, решимость, удивление от встреч, тепло странной дружбы с Тоской, благодарность к этому загадочному коту-страннику. Все эти чувства поднимались в ней, как пузыри в расплавленном стекле, и выливались в движение. Она размахивала руками, как будто отбрасывала пелену страха. Она кружилась, позволяя платью взметнуться вокруг нее, и оно, пронизанное искрами, казалось теперь частью огненного представления.

Странник был ее тенью и ее светом одновременно. Он двигался вокруг нее, то поддерживая, то дразня, его движения были плавными и резкими, как у большого кота. В его глазах горело не отражение пламени, а собственный внутренний огонь — любопытство, азарт, что-то еще, более глубокое, что она не решалась назвать.

Танец накалялся. Они уже не просто двигались под ритм — они его создавали. Их шаги по обсидиановому диску отдавались глухими ударами, вплетаясь в симфонию мира. Пламя вокруг реагировало. Оно тянулось к ним, образуя арки и кольца, через которые они проходили. Цвета стали ярче, насыщеннее.

 Пламенная женщина, наблюдающая за ними, молчала. Ее огненная форма пульсирующий в такт их танцу.

Нери почувствовала, как жар проникает не в кожу, а внутрь. В душу. Она больше не боялась сгореть. Она хотела гореть. Гореть этой страстью к жизни, к возвращению, к будущему, которое она должна была вырвать из лап этого странного мультивселенная. Она бросила голову назад, и ее черные волосы смешались с искрами, взметнувшимися вокруг.

В этот кульминационный момент Странник подхватил ее за талию и поднял, легко, как перышко. Она вытянулась в его руках, как пламя, стремящееся ввысь. И в этот миг произошло.

Пламя перед ними не просто расступилось. Оно сложилось. Свернулось в гигантскую, вращающуюся спираль, образуя туннель. А в конце этого туннеля, за пределами бушующего оранжево-желтого света, виднелось что-то иное: мягкий, зеленовато-голубой отсвет, пахнущий дождем и травой.

Дверь. Последняя дверь.

Танец замер. Странник медленно опустил Нери на ноги. Они стояли, тяжело дыша, покрытые легкой пепельной пылью и сияя внутренним жаром. Руки Странника все ещё были на её талии, но потом он убирал руки.

Искра приблизилась. Ее форма теперь была спокойной, почти умиротворенной.

— Вы прошли, — сказала она, и в ее треске появились ноты одобрения. — Вы не просто станцевали с огнем. Вы позволили ему станцевать в вас. Дверь открыта. Идите. Но помните вкус этого пламени. Оно теперь часть вас.

Нери кивнула, не в силах вымолвить слова. Она обернулась к Страннику. Его лицо было задумчивым, а взгляд прикован к зеленому свету в конце туннеля.

— Там… мой мир? — спросила она.

— Там мир Воздуха и Земли, — поправил он. — А уже оттуда… должна быть дорога к твоему. Ключ у тебя. Тот, что ты обрела, пройдя через все. — Он посмотрел на нее. — Ты готова к последнему шагу?

Она отпустила его руку и выпрямилась, смахнула пепел с плеча. Ее платье было опалено, каблуки стерты, волосы всклокочены. Но в ее темно-карих глазах горел новый огонь — закаленный, уверенный.

— Да. Идем.

Они шагнули в спиральный туннель из огня. Жар отступал, сменяясь прохладным, свежим ветерком, который тянулся из зеленого света. Они шли навстречу ему, оставляя позади рев и ярость мира Огня.

И с каждым шагом Нери чувствовала, как тяжесть пройденного — Воды, Пустоты, Камня, Пламени — не тяготит ее, а делает сильнее. Она прошла через стихии. Теперь ей предстояло вернуться к своей собственной. Дом был близок. Она почти чувствовала его запах.

Туннель из свернувшегося пламени вывел их не на очередную странную равнину или в лес. Они оказались в… нигде. Вернее, в пространстве, которое было чистым потенциальным «где-то». Под ногами была не вода, не камень и не огонь, а нечто вроде упругого, прозрачного тумана, мерцающего всеми оттенками утреннего неба и заката одновременно. Воздух был тихим, без запаха, но полным ожидания. А прямо перед ними, в самом центре этого безвременья, стояла дверь.

Она была простой. Деревянной, слегка потертой, с железной круглой ручкой и маленьким замочным отверстием. Она выглядела так, будто ее вынули из старого дачного дома или с чердака заброшенного особняка. И она пахла. Да, пахла! Свежескошенной травой, пылью дорог, мамиными духами, воском от свечей и далеким, сладким дымком осеннего костра. Она пахла домом. Это была та самая дверь. Последняя.

Она сделала шаг вперед, почти в трансе, протянув руку, чтобы коснуться грубой древесины. Но тут ее остановил тихий, нерешительный голос.

— Нери.

Она обернулась. Странник стоял в нескольких шагах, не двигаясь. Его человеческий облик казался призрачным в этом мерцающем свете, золотые глаза смотрели не на дверь, а куда-то внутрь себя, и в них был… страх. Настоящий, животный страх, которого она не видела у него даже перед пастью Великой Черепахи.

— Что случилось? — спросила она.

— Я… не знаю, что будет со мной там, — выдохнул он. Слова давались ему с трудом. — Твой мир… он другой. Он с правилами, которые я, возможно, нарушаю просто своим существованием. Я — тень этого межмировья. Кот, который научился быть человеком. А что я буду там? Просто котом? Без голоса, без мысли? Или человеком, но пустым, без своей сути? Или… или я просто рассыплюсь, как дым на ветру, как только переступлю порог? Здесь я — что-то. Там я могу стать ничем.

Он говорил тихо, но в каждом слове звучала бездна сомнения. Он, был готов защищать ее от Хранителя, бросал вызов каменным стражам и танцевал в сердце пламени, теперь боялся самой простой двери.

Нери смотрела на него. Она видела не просто спутника, не просто загадочного помощника. Она видела того, кто выбрал скуку вечного леса ради непредсказуемости ее пути. Кто рисковал, задавал вопросы, защищал ее настолько, насколько мог. Кто в танце огня был не просто партнером, а отражением ее собственной, новой обретенной силы.

Она подошла к нему. Не сказала ни слова. Она просто взяла его за руку. Его пальцы были холодными и цепкими.

— Ты не тень, — сказала она твердо. — Ты не просто кот. Ты — Странник. Тот, кто выбрал идти. И я не позволю тебе исчезнуть. Ты часть этой истории. Моей истории. И я не оставлю тебя здесь, в этом «нигде».

Он смотрел на нее, и в его глазах боролись страх и надежда.

— Но что, если…

— Нет «что если», — перебила она. — Мы прошли через четыре стихии. Ты прошел их со мной. Этот мир, — она кивнула на дверь, — он тоже состоит из них. Из земли, воздуха, воды… и огня жизни в сердцах людей. Там есть место для тебя. Я чувствую это.

Он все еще колебался, отступая на полшага назад, к безопасной, знакомой неопределенности межмировья.

— Ты не можешь этого знать.

Тогда Нери отпустила его руку. Но не для того, чтобы уйти. Она обняла его. Крепко, по-настоящему, прижавшись щекой к его груди, чувствуя под тонкой тканью его одежды быстрое, тревожное сердцебиение. Она обняла того, кто был и котом, и человеком, и загадкой, и самым верным, что случилось с ней в этом безумном путешествии.

— Я знаю, — прошептала она ему в грудь. — И ты пойдешь со мной.

И прежде чем он успел снова испугаться, отстраниться, задуматься — она сделала шаг вперед, увлекая его за собой. Не к двери, а прямо в нее, всем своим весом, всей силой своей воли.

Она толкнула дверь, и она бесшумно распахнулась. За ней был не тоннель, не портал, а просто… пространство. Свет. И запах — тот самый, родной, неумолимый.

Они шагнули вперед вместе, в объятиях друг друга.

Был миг абсолютной слепоты и глухоты. Ощущение, будто тебя вывернули наизнанку и сразу же собрали заново. И звук — оглушительный, радостный, живой звук! Пение птиц, шум машин где-то вдалеке, детский смех, шелест листьев на настоящем ветру. И запах — о боги, ЗАПАХ! Влажной земли после дождя, асфальта, цветущей сирени, чьего-то гриля.

Нери открыла глаза. Они стояли на краю того самого заброшенного парка. Трава была высокой и мокрой от недавнего дождя, тучи уже рассеивались, и сквозь них пробивалось вечернее, золотистое солнце. За ее спиной был каменный мост, а под ним — темное, но самое обычное озеро, отражающее небо. Никаких водяных пустынь. Никаких кристаллических лесов. Только знакомый, чуть запущенный, бесконечно дорогой мир.

Она обернулась. Дверь исчезла. На том месте, где они только что стояли, рос старый, корявый дуб.

И рядом с ней стоял он. Странник.

Он был в своем человеческом облике. Но что-то изменилось. Он выглядел… более плотным. Реальным. Его черные с проседью волосы казались просто волосами, а не тенью, обычными черными. Его золотые глаза все еще были невероятными, но в них теперь отражалось не магическое сияние, а просто вечерний свет. Он смотрел на свои руки, переворачивал их, потом прикоснулся к своему лицу, к одежде. Он дышал — глубоко, с жадностью, как будто впервые.

— Я… — его голос сорвался. Он кашлянул. — Я все еще здесь. Я… я говорю.

Нери засмеялась, и этот смех вырвался у нее вместе со слезами облегчения и счастья.

— Конечно, говоришь. А что еще ты умеешь?

Он сосредоточился на мгновение, и тогда его облик задрожал, поплыл… и на месте человека присел на корточки все тот же кот — гибкий, дымчато-серебристый, с глазами цвета жидкого золота. Он посмотрел на Нери, мяукнул — обычное, чуть хрипловатое кошачье «мяу». Затем снова превратился в человека.

— Все, — прошептал он с изумлением. — Все работает. Я все еще могу. Я… я здесь. По-настоящему.

В этот момент с моста донесся отчаянный крик:

— НЕРИ!!!

По мокрым камням, спотыкаясь, летела Оливия. Ее лицо было в слезах, волосы растрепаны, в руке она сжимала мобильный телефон.

— Я звонила в скорую, в полицию, все! Ты… ты куда пропала?! Ты же упала! Я тебя искала, ныряла, но там глубоко и темно! Я думала…

Она подбежала и вцепилась в сестру в мертвые объятия, рыдая ей в плечо. Нери обняла ее, чувствуя, как дрожит это худенькое, испуганное тело.

— Все хорошо, Лив, — успокаивала она, гладя сестру по волосам. — Все в порядке. Я… я просто заблудилась. Но нашла дорогу.

Оливия наконец отстранилась, утирая лицо рукавом. Ее глаза, красные от слез, упали на Странника, который стоял в стороне, наблюдая за сценой с задумчивым, немного отстраненным видом.

— А это… кто?

Нери посмотрела на своего спутника, на его все еще немного потерянное, но живое лицо, на его золотые глаза, в которых теперь отражался не призрачный свет иных миров, а просто закат в ее родном городе. Она улыбнулась.

— Это… мой друг. Он помог мне найти дорогу домой. Зовут его… — она на мгновение запнулась. У него же не было имени. Только «Странник». Но здесь это звучало бы слишком странно.

— Сэм, — неожиданно сказал он, и в его голосе прозвучала новая, неуверенная, но твердая нота. — Меня зовут Сэм.

Оливия, все еще в шоке, кивнула, приняв это как данность. Потом ее взгляд скользнул по обгоревшему подолу платья Нери, по ее стертым каблукам, по общему виду, будто она прошла через войну.

— Боже, что с тобой случилось? Тебе нужно к врачу!

— Позже, — сказала Нери, чувствуя, как на нее накатывает волна усталости, но и невероятного покоя. — Сначала… домой. Пойдем домой.

Они вышли из парка, трое: две сестры и загадочный незнакомец с глазами кота. Оливия тараторила без остановки, пытаясь осмыслить произошедшее. Нери шла, слушая ее вполуха, чувствуя под ногами твердый, настоящий асфальт, а не зыбкую воду. Она смотрела на небо, на облака, на первые зажженные фонари.

Сэм-Странник шел рядом, молча. Он смотрел на все: на проезжающие машины, на витрины магазинов, на людей, спешащих по своим делам. Он вдыхал воздух, полный выхлопных газов и жизни, прислушивался к какофонии города. В его золотых глазах не было страха. Было изумление. И благодарность.

Он посмотрел на Нери, которая в этот момент обернулась к нему и улыбнулась — усталой, но самой искренней улыбкой за все время их странствий. И он понял, что его страх был напрасным. Он не стал ни тенью, ни обычным котом, ни пустым человеком. Он стал чем-то новым. Чем-то, что родилось на стыке миров и что теперь имело право на существование здесь, в этом шумном, ярком, непредсказуемом мире. У него был дом. Не место, а человек, который не отпустил его руку на пороге.

Он шел рядом с ней, и где-то в глубине его души, теперь уже навсегда отлитой в новую форму, тихо мурлыкал довольный кот. Путешествие закончилось. Но что-то новое только начиналось.

# Эпилог: Музыка в тишине

Дом был таким же, каким она его оставила. Запах старого дерева, воска для полов и маминого яблочного пирога, который, как выяснилось, пекли на соседней улице, но ветер занес сюда этот уютный аромат. Звук хлопающей на кухне двери, голос отца из кабинета, спрашивающего по телефону о чем-то скучном и привычном. Все было на своих местах. И все было другим.

Нери стояла в дверях гостиной, ощущая эту странную двойственность. Она вернулась. Но часть ее навсегда осталась там: в тишине водного мира, в сверкании кристаллов, в жарком танце пламени. Она была как та самая Роза Ветров — ее лепестки были повернуты и к этому дому, и к тем далеким, невероятным местам.

Первые дни были сном наяву. Врачи разводили руками — шок, временная амнезия, возможно, легкое кислородное голодание от падения в холодную воду. Ожогов на теле не нашли, лишь странную сухость кожи и легкое выгорание волос на концах, из-за чего ей пришлось изменить прическу на полукаре каскад. Платье, конечно, пришлось выбросить. Оливия первые две ночи спала у нее в ногах, просыпаясь от кошмаров и хватая сестру за руку, чтобы убедиться, что та не исчезла.

А Сэм… Сэм вписался с потрясающей, кошачьей гибкостью. Он стал «другом из другого города, который неожиданно заглянул в гости». Родители Нери, благодарные любому, кто был рядом с дочерью в «тот страшный день», приняли его без лишних вопросов. Он спал на раскладном диване в гостевой, с жадностью изучая мир через экран старого ноутбука Оливии и долгие прогулки по городу. Его золотые глаза вызывали вопросы, но он научился носить темные очки или просто смотреть вниз, а его природная, хищная грация постепенно сглаживалась до обычной человеческой неловкости новичка в этом мире.

Однажды вечером, неделю спустя, они сидели на заднем дворике их дома. Нери на качелях в белом платье с цветочным принтом, Сэм — на ступеньках крыльца в футболке и джинсах, в образе человека, но с той же внимательной, наблюдательной позой кота. Сумерки сгущались, окрашивая небо в сиреневый цвет.

— Ты скучаешь? — тихо спросила Нери.

Он повернул к ней голову. Его глаза в полумгле светились мягким, медовым светом.

— По вечному мерцанию кристаллов? По реву огненной бури? — Он улыбнулся, и это была настоящая, не призрачная улыбка. — Нет. Здесь… здесь каждый звук имеет значение. Каждый запах — история. Даже этот, — он принюхался к воздуху, пахнущему жареным мясом с чьего-то балкона, — он грубый, навязчивый. Но он живой. Он значит, что кто-то радуется, голоден, собирает семью за столом. В моем лесу… там была только тишина и шепот забытых снов. А здесь — громкая, яркая, иногда нелепая жизнь. Она прекрасна.

Он помолчал, наблюдая, как зажигается первая звезда.

— А ты? Скучаешь по своей шкатулке? По кольцу?

Нери качнулась на качелях, оттолкнувшись носком босой ноги от теплой земли.

— Да. Иногда. Особенно ночью. Но… — она подняла руку, на запястье которой теперь был простой кожаный ремешок, купленный в ближайшей лавке. — Когда я скучаю по маминому браслету, я трогаю этот ремешок. И вспоминаю не сам браслет, а то, зачем я его отдала. Чтобы идти дальше. Шкатулка… ее музыка теперь играет в камне. И, думаю, это правильно. Некоторые вещи должны оставаться там, чтобы мир не забыл о нас.

Сэм кивнул, словно понимая ее лучше, чем кто-либо другой.

— А что теперь? — спросил он. — Ты нашла свою дверь. Ты дома. Куда ведет твоя дорога теперь?

Нери остановила качели. Она смотрела на свет в окне кухни, где маячила тень ее матери.

— Я не знаю. Но я знаю, что хочу рисовать. Не пейзажи этого мира. А… те. Воспоминания о них. Только пропущенные через себя. Чтобы они стали не страшной сказкой, а… частью чего-то большего. И, может быть, однажды, — она посмотрела на него, — написать историю. О девушке, которая упала в воду и нашла целые миры. И о коте, который стал ее проводником.

— Это будет хорошая история, — сказал Сэм. — Но вряд ли в нее поверят.

— Мне и не нужно, — улыбнулась Нери. — Мне нужно, чтобы она была.

Они сидели в тишине, наполненной вечерними звуками пригорода. И в этой тишине Нери вдруг осознала самую главную перемену. Тишина больше не была пустой. Она не была гнетущей, как в водном мире, или древней, как в мире камня. Она была наполнена. Отзвуками дня, ожиданием ночи, биением ее собственного сердца, ровным дыханием друга рядом. Это была живая, дышащая тишина. Та, в которой можно услышать себя.

Через несколько дней Сэм нашел небольшую работу ночным сторожем в антикварном магазине неподалеку. Хозяину, старому коллекционеру, понравились его спокойствие и необычный, проницательный взгляд. А Сэму нравилось находиться среди старых вещей — каждая из них хранила свою тихую, человеческую историю, не такую грандиозную, как память камня, но такую же важную.

Нери поступила на заочное отделение художественного училища. Она рисовала. Сначала с трудом, будто заново учась держать карандаш. Потом все свободнее. На ее рисунках появлялись силуэты: изящный скелет за прилавком, грустная фигура с крыльями, смотрящая в маленькое зеркальце, безумные, пустые глаза художника, язвительная мордочка ласки. И тень. Всегда где-то рядом, на краю рисунка, или в отражении, или в виде пары светящихся в темноте глаз — гибкая, дымчатая тень кота, которая могла стать человеком.

Она никогда не рассказывала о своих приключениях вслух. Но однажды Оливия, убираясь в комнате, нашла папку с этими рисунками. Она долго их разглядывала, а потом пришла к сестре.

— Это… это то, что ты видела, когда пропала?

Нери, удивленная, кивнула.

— Да. В каком-то смысле.

Оливия обняла ее, крепко-крепко.

— Они прекрасные. И страшные. И… настоящие. Я верю тебе.

И это было самым большим чудом из всех. Не полное понимание, а простое, безоговорочное принятие.

Прошло несколько месяцев. Осень раскрасила город в огненные цвета. Нери, закутанная в теплый шарф, шла по парку — не тому заброшенному, а обычному, городскому. Листья хрустели под ногами. В руке она держала небольшую коробочку. Не шкатулку, а простую, деревянную, купленную в том самом антикварном магазине. Внутри лежало серебряное кольцо — не бабушкино, а новое, простое. И рядом — крошечный, грубо обработанный кусочек аметиста, который Сэм нашел среди хлама на складе. «Он напоминает мне кристаллы оттуда, — сказал он. — Но этот — отсюда. Он твой».

Она шла к их условленному месту — старой каменной беседке у пруда. Сэм уже ждал ее, грея руки о чашку с кофе. Он выглядел… своим. Его странность теперь была просто частью его обаяния. Он научился смеяться настоящим, грудным смехом, когда Оливия рассказывала очередную школьную историю. Научился ценить простые вещи: вкус горячего шоколада, тепло шерстяного свитера, усталость после честного рабочего дня.

Они сидели, молча наблюдая, как утки рассекают темную воду пруда, оставляя за собой стрелы-усы.

— Знаешь, что я понял? — сказал наконец Сэм. — Двери… они не только туда. Они и обратно.

Нери взглянула на него.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что иногда, когда я сплю, мне снятся сны. Не воспоминания. А… другие места. Новые. Будто твой мир, мой старый лес и все, что между ними — не единственные слои. Их больше. И они тоже ждут. — Он посмотрел на нее, и в его глазах загорелся старый, знакомый огонек любопытства. — Не сейчас. Не завтра. Но однажды… может, нам стоит просто открыть какую-нибудь старую, неприметную дверь. Просто чтобы посмотреть, куда она ведет.

Нери улыбнулась, чувствуя, как в груди, рядом со спокойствием и умиротворением, шевельнулось что-то родное и дерзкое — та самая искра, что зажглась в танце с пламенем.

— Может быть, — сказала она. — Но не сегодня. Сегодня… сегодня просто хорошо сидеть здесь. С тобой.

Он убрал с её волос лепесток упавший с дерева отложив его на траву. Они сидели так, пока солнце не скрылось за крышами домов, окрасив небо в цветы, которых не было в ее черно-белых снах о другом мире. Мир вокруг них был полон шума, суеты, боли и радости. Он был не идеальным. Он был настоящим.

И это было самым главным путешествием — научиться жить в этом настоящем, храня в сердце тихую музыку иных миров и зная, что самая важная дверь — та, что всегда внутри. Та, что открывается в смелость любить, помнить и идти вперед, даже когда путь, казалось бы, закончен.