Дом, где не слышат:

ГЛАВА XII

Эмилия давно потеряла счёт дням.

Утро и вечер сливались в одно серое, вязкое время, где солнце лишь скользило по стене, не принося ни тепла, ни надежды. Комната под крышей стала для неё клеткой — узкой, душной, лишённой будущего.

К ней больше не приходил никто.

Ни Люси, ни Мария, ни даже служанки.

Только мать.

Иногда Эмилия подолгу стояла у окна. Она смотрела вниз, на сад, на дорожки, по которым когда-то ходила свободно, и мысль — страшная, отчаянная — всё чаще звучала в голове: один шаг — и всё закончится.

Когда в тот день дверь снова отворилась и вошла Джули, Эмилия бросилась к ней, словно утопающий к берегу.

— Матушка… — голос её сорвался. — Умоляю вас… отпустите меня. Я уеду к тётушке. Я больше никогда не вернусь сюда. Клянусь вам.

Она упала на колени, сжимая подол материнского платья.

— Я не вынесу больше. Я задыхаюсь здесь.

Джули долго молчала. В её лице боролись жалость и страх — страх потерять власть, страх признать поражение. Но, глядя на истощённое, заплаканное лицо дочери, она всё же сдалась.

— Хорошо, — сказала она наконец сухо. — Я соберу твои вещи.

Сегодня вечером, когда дом уснёт, кучер Томас отвезёт тебя к тётушке.

Но запомни: ни слова никому. Ни единого.

Эмилия разрыдалась — от облегчения.

Вечер

Закрыв дверь комнаты дочери, Джули спустилась вниз.

На лестничной площадке она столкнулась с Люси, несущей поднос с едой.

— Верни это в столовую, — резко сказала Джули. — В комнатах не подают.

Люси остановилась и посмотрела прямо ей в глаза.

— Забавно, — холодно ответила она. — Вы ведь делаете то же самое. Носите еду своей дочери.

Джули фыркнула, отвернулась и ушла.

В столовой Артур уже собирал посуду. Услышав шаги, он обернулся.

— Слыхали? — сказал он. — Мария пришла в себя. Жива, здорова. Всё хорошо.

Джули замерла.

Медленно опустилась на стул и закрыла лицо руками.

— Ты чего? — удивился Артур, подходя ближе. — Что случилось?

Неужели тоскуешь по Николасу?

Она резко подняла голову.

— Нет! — зло бросила она. — Он меня давно не трогает. Хватит о нём.

Артур поднял руки примирительно.

— Тогда что с тобой? Ты сама не своя.

И тут Джули сломалась.

— Я ненавижу Марию, — сквозь слёзы сказала она. —

Я всегда знала, что Люси двулична.

И теперь из-за них страдаю я… и моя дочь.

— Но чем они обидели Эмилию? — спокойно спросил Артур.

— Ты не понимаешь! — вскрикнула она. —

Я хочу для неё лучшего.

А Марии не место в этом доме.

Я хочу, чтобы через два года Эмилия вышла замуж за Генри.

Я сделаю всё, чтобы это случилось.

Она сжала кулаки.

— Это наш шанс выбраться из нищеты. Быть рядом с достойным именем. Быть защищёнными.

Артур побледнел.

— Я месяц назад сидел с Эмилией в беседке у реки, — тихо сказал он. —

Она прекрасная девушка. Умная. Живая.

Ты её не знаешь.

Он посмотрел на Джули прямо.

— Ты воспитывала её три года. Потом отдала сестре.

А теперь, спустя четырнадцать лет, приводишь сюда и думаешь, что можешь распоряжаться её судьбой.

Он встал.

— Она слишком юна для Генри.

И ты не удержишь её силой.

Если бы ты слушала, а не приказывала — ты бы услышала свою дочь.

Артур резко отодвинул стул, пнул тарелку — та с грохотом прокатилась по столу.

— Если хочешь её счастья — начни с того, чтобы выслушать её.

Он ушёл, хлопнув дверью так, что дрогнули стены.

Джули осталась одна.

И заплакала — от бессилия, от одиночества, от осознания, что в этом доме у неё больше нет союзников.

Письмо:

Поздно ночью она села за письменный стол и взяла перо.

Свеча дрожала. Чернила ложились тяжело, уверенно.

“Мистеру Генри Рошфору

С прискорбием вынуждена сообщить Вам, что в доме наблюдается полный упадок дисциплины.

Слуги более не исполняют свои обязанности в должной мере, решения мои подвергаются сомнению, а уважение — открыто игнорируется.

Ввиду сложившихся обстоятельств считаю необходимым официально закрепить за мной статус старшей управляющей, с правом распоряжаться всеми делами дома без исключений.

Я — единственный человек, искренне заинтересованный в порядке, стабильности и Ваших интересах.

Прошу рассмотреть данный вопрос без промедления.

С должным почтением,

Джулина Эверли!”

Она отложила перо и долго смотрела в пустоту.

Это был её последний ход.

И она была готова пойти до конца.