Глава 3. Александр

I

Я пришёл в себя лёжа на диване в большой гостиной. В глазах всё ещё мутилось, предметы плыли, теряя очертания, и комната казалась огромным аквариумом, наполненным мутной, тяжёлой водой. В груди всё ещё тлелась та самая невесть откуда взявшаяся тоска — но теперь она ощущалась почти привычной, словно я жил с ней уже долгие годы, словно она всегда была частью меня, просто дремала до поры.

— Как вы себя чувствуете? — раздался голос надо мной.

Я повернул голову. Рядом стоял мужчина пожилых лет, одетый в строгий чёрный фрак. На груди его, вышитый золотой и багряной нитью, красовался фамильный герб — та самая горгулья, что взирала на меня с башни. Вблизи она казалась ещё страшнее: оскаленная пасть, распахнутые крылья, когти, впившиеся в невидимую добычу. Дворецкий смотрел на меня с бесстрастным лицом, но в глазах его читалась тревога.

— В порядке, — ответил я скрипучим голосом. Пересохшая гортань едва пропускала звуки, каждое слово царапало горло.

— Возьмите, попейте.

Он протянул мне стакан воды. Стекло было холодным, даже ледяным — или это мои пальцы горели в лихорадке? Я с дикой жаждой вцепился в стакан и выпил до дна, чувствуя, как живительная влага растекается по иссушенному нутру.

— Благодарю, — выдохнул я, возвращая стакан.

— Приветствую, мой старый друг, — раздался голос из-за спины дворецкого.

Сердце моё дрогнуло. Из полумрака гостиной выступила фигура. Это был Александр.

Я узнал его сразу — эти острые, аристократические черты лица, эту благородную бледность, что всегда отличала его от простых смертных. Но сейчас бледность эта была иной. Не той изысканной бледностью меланхоличного поэта, какой она казалась в юности. Теперь это была мертвенная бледность — восковая, полупрозрачная, какая бывает у тех, кто уже одной ногой в могиле. Глаза его, некогда живые и искрящиеся, потускнели и ввалились, окружённые тёмными кругами, точно синяками.

— Ты болен, мой друг? — я приподнялся, переходя из лежачего положения в сидячее, и опёрся рукой о резную спинку дивана.

— Я болен горем и тоской, мой друг, — тихо ответил он, опуская свои большие карие глаза. — Мне очень больно…

— Я получил твоё письмо, — сказал я, вглядываясь в его лицо. — И первым же поездом направился сюда.

— Письмо? — переспросил он медленно, словно пробуя слово на вкус. — Но я не писал никакого письма… — Он замолчал, на миг прикрыл веки, потом вновь опустил взгляд. — Или же… из-за горя я забыл. Я очень рад тебя видеть. Прости, что перестал писать…

— Полгода я не получал от тебя известий, — сказал я. — Я был уверен, что ты занят свадебными хлопотами. Ждал приглашения.

Александр вздрогнул. Голова его дёрнулась, глаза расширились — в них вспыхнуло воистину настоящее удивление, смешанное с ужасом.

— Полгода? — переспросил он хрипло. — Полгода прошло? Господи… — Он отступил на шаг, словно я ударил его. Рука его потянулась к груди, будто сердце вдруг пронзила острая боль. — Значит, уже полгода, как она пропала… — произнёс он с такой тяжестью, с такой неизбывной болью, что у меня самого сердце сжалось.

— Твоя избранница? — спросил я, хотя ответ уже знал.

— Да, — голос его был тих, как шелест осенних листьев. — В одночасье… Исчезла. Словно сквозь землю провалилась. Словно её и не было никогда.

Он замолчал. В гостиной повисла тягостная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей да завыванием ветра за окнами.

— Давай оставим этот разговор на потом, — наконец вымолвил Александр устало. — Тебе нужен покой. Да и мне… мне тоже не помешает.

Он болезненно закашлял — надрывно, хрипло, сотрясаясь всем телом. И тут меня словно током ударило: тот самый кашель, что мерещился мне во дворе! Он доносился из окон, из стен, из самой земли — это был его кашель. Значит, не померещилось.

Дворецкий бережно подал мне руку и помог подняться. Ноги мои дрожали, но уже держали.

— Прошу следовать за мной, — произнёс он бесстрастно, и я послушно двинулся за ним.

Мы подошли к старинной лестнице. Тяжёлые дубовые ступени, стёртые за века бесчисленными шагами, вели наверх. Перила были покрыты слоем пыли, а в углах, меж балясин, густо висела паутина. Дом словно погрузился в летаргический сон. Видимо, все силы обитателей уходили на утешение Александра, и на уборку их попросту не оставалось. Да и кому нужна чистота, когда в доме поселилась смерть.

Мы поднялись на второй этаж. Длинный коридор тонул во мраке — лишь редкие свечи в настенных канделябрах боролись с темнотой, но проигрывали. Дворецкий остановился у одной из дверей, тяжёлой, дубовой, с бронзовой ручкой в виде змеи, кусающей собственный хвост.

— Эта комната полностью в вашем распоряжении, — сказал он, открывая дверь. Внутри было темно, но я разглядел очертания кровати, платяного шкафа, камина. — Ваши вещи уже здесь. И прошу вас сейчас не тревожить барона. Он очень испугался за вас, когда увидел без сознания у ворот, а силы и без того покинули его. Он сам зайдёт к вам, когда сможет.

Я кивнул, переступил порог и услышал, как дверь за мной затворилась с глухим, неумолимым стуком.

II

Я проснулся от неожиданного стука и не сразу сообразил, где нахожусь. Сознание возвращалось медленно, тяжело, словно пробиралось сквозь дремучий лес. Я совсем не помнил, как прилёг и уснул — видимо, усталость и пережитые потрясения взяли своё, и сон сморил меня едва голова коснулась подушки.

Дверь приоткрылась с лёгким, едва слышным скрипом. И тогда раздался шёпот — тихий, словно дуновение ветра, что пробирается в дом сквозь незримые щели:

— Можно войти?

Это был Александр.

— Да, конечно! — ответил я сонным, но искренне радостным голосом. При виде старого друга сердце моё дрогнуло, и даже тяжёлая тоска, что поселилась в груди, на миг отступила.

Он переступил порог и остановился у двери, словно не решаясь подойти ближе. На нём был тёмный домашний сюртук, небрежно накинутый поверх сорочки, и при свете утреннего солнца, что робко пробивалось сквозь тяжёлые шторы, его бледность казалась ещё более пугающей.

— Прости за такую встречу, — тихо произнёс он, виновато опуская глаза. — И за то, что не встретил тебя на перроне…

— Ты не знал, что я приеду, — попытался улыбнуться я, но тотчас почувствовал, как улыбка моя искривилась, искажённая тяжестью внутренней тоски, что никуда не делась — лишь затаилась, ожидая своего часа. — Я ведь не отправил ответного письма.

— И то верно, — Александр слегка ухмыльнулся, и на его опечаленном лице на мгновение появилось подобие улыбки. Выглядела она нелепо, даже жутковато на фоне его мертвенной бледности — словно улыбка воскового изваяния, словно призрак попытался изобразить радость и не сумел.

— Я же для тебя привёз подарок, — спохватился я, вскакивая с кровати и подбегая к своему чемодану, что стоял в углу комнаты. — Погоди минуту!

Я раскрыл потёртый кожаный саквояж и извлёк из него книгу в тёмно-зелёном переплёте с золотым тиснением. Сборник классиков — поэтов восемнадцатого и девятнадцатого веков, тех самых, чьи строки Александр так любил цитировать в юности, чьи томики мы зачитывали до дыр, сидя у камина в его петербургской квартире.

— Wunderbar! — воскликнул он, и глаза его на миг вспыхнули прежним огнём. — О мой друг, ты не забыл про мою слабость!

Он принял книгу из моих рук с почти благоговейным трепетом. Длинные, аристократически тонкие пальцы, словно созданные для игры на рояле или для того, чтобы держать перо, элегантно провели по обложке, погладили корешок. Он перелистнул несколько страниц, вдохнул запах старой бумаги — и мне показалось, что на миг он вернулся в прошлое, в те беззаботные дни, когда мы были молоды и не ведали, что нас ждёт.

Мы просидели несколько часов. Александр с такой теплотой, с такой жадной, почти болезненной жаждой жизни расспрашивал меня обо всём: где я работаю, что происходит в моей жизни, как поживают мои родичи, что нового в столице, какие книги вышли за последние годы… Это была удивительно тёплая беседа, полная воспоминаний, шуток, общих секретов. Тоска, что висела над этим домом, отступила, спряталась по углам, не смея нарушить наше дружеское единение.

Время летело незаметно. Пролетело около десяти часов — мы и не почувствовали их. Казалось, прошло лишь несколько минут, и вот уже за окнами начали сгущаться сумерки.

— Барон, нужно принять лекарство, — раздался от двери бесстрастный голос.

Дворецкий стоял на пороге, неподвижный, как статуя, с подносом в руках, на котором поблёскивал графин с тёмной жидкостью и маленький хрустальный стакан. Он прервал нашу беседу так же бесшумно и неумолимо, как сама судьба.

И в одночасье радость исчезла. Та дружеская, искренняя, живая теплота, что сумела ненадолго побороть тоску и поселиться в этой комнате, испарилась, словно её и не было. Воздух вновь стал тяжёлым, давящим, наполненным тишиной и скорбью.

Лицо Александра изменилось. Улыбка сползла с него, как маска, обнажив истину — ту самую мертвенную усталость и неизбывное горе.

— Прости, — произнёс он тихо, поднимаясь с кресла. — Мне нужно идти.

Он направился к двери, но на пороге обернулся. В глазах его мелькнуло что-то похожее на заботу — или на попытку заботиться, чтобы хоть на миг почувствовать себя живым.

— Можешь прогуляться по саду, — сказал он негромко. — Там растут прекрасные розы… или росли. Я уже не помню. Давно не был там.

Он замолчал, словно забыл, что хотел сказать. Потом тряхнул головой, прогоняя дурные мысли.

— В общем, будь как дома. Ужин тебе принесут сюда. Мы уже давно не ужинаем все вместе — я, признаться, совсем потерял аппетит, да и Герман… дворецкий… он ест на кухне, в одиночестве. Надеюсь, ты отнесёшься к этому с пониманием, mein Bruder.

Слово “брат” прозвучало с такой искренней теплотой, что у меня сжалось сердце.

— Конечно, Александр, — ответил я. — Ступай. Лечись. Мы ещё поговорим.

Он кивнул, слабо улыбнулся — и вышел. Дверь затворилась за ним с тихим, печальным вздохом.

А я остался стоять посреди комнаты, глядя на закрытую дверь и чувствуя, как тоска вновь заползает в душу, растекается по жилам ледяной отравой. На столе осталась лежать книга — подарок, что на несколько часов вернул моему другу подобие счастья.

Я подошёл к окну и раздвинул шторы. Внизу, за стенами замка, темнел сад. И в сумерках мне почудилось, что среди кустов мелькнула чья-то тень — белая, призрачная, женская. А может, это просто игра света. Впрочем, я не придал этому значения, погасил свечи и лёг спать.