Глава VIII. Ночь, которой не было

«Не в княжьих палатах, не под звон серебра

— Укрыла их лесом ночная пора.

Забыты обеты, и долг, и венец,

Где двое сплелись в тишине наконец.

Дрожала лучина, сгорала дотла,

Дорога к обрыву их нежно вела.

Пусть утро вернёт им и холод, и страх

— **Но пепел той ночи застыл на губах.

Степанова тень- хранит их покой,**

Закрывши от мира железной рукой».

Лес встретил их тяжелым, многовековым молчанием.

Это не была ласковая тишина речного берега.

Здесь воздух был густым, пахнущим старой хвоей и подтаивающим снегом, который всё еще прятался в глубоких оврагах, сопротивляясь весне.

Каждое движение отзывалось хрустом сучьев, будто сам лес прислушивался к незваным гостям.

— Разойдёмся, — вполголоса скомандовал Мирослав.

Его взгляд сканировал чащу.

— Зверь чуткий, на шум не выйдет.

Ярослав кивнул, перехватывая лук.

Дружинники беззвучно растворились в сумерках, превратившись в серые тени.

Степан остался чуть позади — не приближаясь, не вмешиваясь, но его присутствие ощущалось как незримый доспех.

Он наблюдал.

Он всегда наблюдал, читая между строк их молчания.

Ярослав шел один.

Шаг легкий, почти бесплотный — наука дедов вошла в плоть и кровь.

Но сегодня он охотился не на зверя.

Он чувствовал его — кожей, затылком.

Чувствовал, как за его спиной движется другая тень.

Та, что никогда не покинет.

Когда он остановился у поваленной сосны, он уже знал, кто выйдет из тумана.

— Ты слишком далеко зашел, княжич, — голос Мирослава был тихим, но в нем вибрировала странная нота.

— Ты тоже не отстал, — Ярослав обернулся.

Они стояли друг напротив друга в этом храме из сосен, где не было ни титулов, ни отцовских приказов.

Где можно было просто дышать.

— Надо возвращаться в лагерь, — сказал Мирослав.

Но ноги его словно вросли в землю.

Ярослав сделал шаг навстречу.

Лицо его было спокойным, но глаза горели темным, лихорадочным огнем.

— Мы всегда возвращаемся к тому, от чего бежим, — ответил он.

И в этой фразе была вся их жизнь.

Хижину они нашли, когда сумерки окончательно съели тропу.

Старая, покосившаяся, она казалась случайным осколком прошлого, затерянным среди деревьев.

Дверь поддалась с натужным скрипом, впуская их внутрь.

Там пахло пыльным гербарием, сухим деревом и одиночеством.

Они развели крохотный огонь.

Маленькое пламя дрожало в очаге, бросая оранжевые блики на их лица, на огрубевшие от мечей руки.

Тени на стенах пустились в пляс, повторяя каждое движение.

Ярослав сидел напротив.

Смотрел долго.

Неотрывно.

Мирослав знал этот взгляд — он боялся его годами и жаждал его сильнее самой жизни.

— Нам не стоило заходить сюда вдвоем, — выдохнул Мирослав.

Его голос дрогнул, выдавая всё, что было заперто под кольчугой.

— Тогда уходи, — просто сказал Ярослав.

Мирослав не двинулся.

Грудная клетка тяжело вздымалась.

— Ты ведь знаешь… я не смогу уйти.

Ярослав поднялся.

Медленно, как хищник или как молящийся, он подошел и сел рядом.

Слишком близко.

Так, что тепло их тел начало плавить лед, накопленный за дни разлуки.

— Тогда не говори больше «нельзя», — прошептал он в самое ухо.

— Этой ночью — можно всё.

Мирослав зажмурился.

Когда он открыл глаза, Ярослав был уже рядом.

Между ними не осталось ни дюйма .

Ярослав коснулся его первым.

Осторожно, почти невесомо, будто боялся, что это видение рассыплется пеплом.

Рука легла на руку.

Живое тепло.

Настоящее.

И Мирослав сдался.

Слишком долго он был щитом, слишком глубоко прятал свою любовь.

Когда Ярослав притянул его к себе, он просто позволил себе исчезнуть в этой нежности.

 Без борьбы.

Без страха.

Только на эту  ночь.

Снаружи лес застыл в безмолвном карауле.

Степан обходил хижину широким кругом, прислушиваясь к каждому шороху подлеска.

Он не слышал слов, но чувствовал ту тишину, что воцарилась внутри.

Его сердце билось тяжело и размеренно.

Он помнил того маленького Ярослава, который рыдал над холодным его телом.

Помнил Ярославову руку, которая не отпустила, а вытащила, его-Степана из воды.

И теперь… он не позволит миру коснуться этой хижины.

— Спите, соколы… — прошептал он в темноту.

— Пока я жив — никто не увидит.

В хижине огонь превратился в груду тлеющих углей.

Остался лишь запах дыма и мерное, спокойное дыхание.

Как после великой битвы, в которой нет победивших, но есть выжившие.

Ярослав лежал, боясь шевельнуться, слушая, как бьется сердце Мирослава.

Его пальцы всё еще сжимали любимую ладонь — легко, но надежно.

Теперь это не был страх выпустить её.

Мирослав не спал.

Он смотрел в густую темноту под крышей и впервые за десятилетие чувствовал себя свободным.

Тень «правильного» и «должного» отступила.

Была только эта тишина и странное, почти болезненное счастье.

Он знал: рассвет вернет всё на круги своя.

Долг.

Чернигов.

Границу.

Но сейчас он просто был.

Рядом.

Утро ворвалось в щели хижины холодным, безжалостным светом.

Оно не знало жалости и не верило в сказки.

Они не говорили.

Когда они вернулись к дружине, Степан уже был там.

— Где вас лешие носили? — хмыкнул кто-то из воинов.

— Далеко забрели, — спокойно, не моргнув глазом, ответил Степан.

— Пришлось ночевать в лесной клети.

Никто не спросил больше.

Дружина седлала коней.

Ярослав поднялся в седло, Мирослав занял свое место — по левое плечо.

Как всегда.

Но теперь в их молчании была тайна, которая связывала их крепче любых клятв.

И в этой тайне, было столько света и сколько и неминуемой гибели, что дорога к Чернигову казалась уже не путем к союзу, а дорогой на эшафот, который они выбрали сами.