Глава X. Та, что видит.

«Не верь глазам, коль смотрят мимо,

Не верь кострам, что гаснут в дыме.

Княжна молчит, но тайну знает,

И тень за дверью не смолкает.

Степан хранит — до края, честно, Да только в мире — сердцу тесно. Дорога в Киев — крест и плаха, Где нет любви, но нет и страха».

В княжеском дворе Чернигова кипела жизнь.

Слуги сновали, точно муравьи, укладывая в повозки последние дары: тяжелые меха,  серебро, бочонки с медом.

Кони, чувствуя скорую дорогу, нетерпеливо били копытами по камням, оглашая двор звонким ржанием.

Чернигов готовился отпустить гостей, но этот город уже оставил на сердце Ярослава свой след — глубокий, как след от каленого железа.

Всеслава нашла его сама.

Не на шумном пиру, где за здравие молодых кричали сотни глоток, а в тишине старого сада.

Там, где яблони только-только начинали примерять белоснежный наряд, и воздух был пропитан тонким, почти невесомым ароматом — таким чистым, что от него внутри у Ярослава всё сжималось в тугой узел.

— Княжич, — негромко позвала она.

Ярослав обернулся.

Она стояла в тени деревьев, освещенная косыми лучами предвечернего солнца.

Спокойная.

Величественная.

Но сегодня в её глазах, обычно прозрачных, как лед, затаилось нечто иное.

Понимание.

— Княжна, — он склонил голову в вежливом поклоне.

Она подошла ближе, неслышно ступая по молодой траве.

Каждый её шаг казался Ярославу ударом колокола, отсчитывающим время до его окончательного пленения.

— Вы часто уезжаете из города, — произнесла она.

Это не был вопрос.

Просто факт, положенный между ними, как обнаженный меч.

— Осматриваю заставы, княжна. Окрестности Чернигова теперь и моя забота.

Всеслава чуть заметно улыбнулась — краешками губ, без тени насмешки.

— И каждый раз вы берете с собой одних и тех же людей.

Тишина сада стала колючей.

Ветер качнул ветку, и несколько лепестков упали на плечо Ярослава, точно снежинки.

— Я доверяю своей дружине. Тем, кто прошел со мной битвы.

— Я не об этом, Ярослав, — она посмотрела ему прямо в душу.

В этом взгляде не было ревности женщины, только горькая мудрость той, чья судьба была решена еще до её рождения.

— Вы смотрите мимо меня. Всегда. Даже когда берете за руку.

Ярослав открыл было рот, чтобы возразить, но она мягко подняла ладонь.

— Не нужно. Я не прошу любви. У нас у каждого свой долг: у меня — стать вашей тенью, у вас — взять меня в свой терем. Я свой выполню. А вы… хватит ли у вас сил на ваш?

В этом вопросе была вся тяжесть его положения.

Она не была слепа.

Она видела, как он ищет глазами Мирослава в толпе, как замирает, когда тот проходит мимо.

Ярослав впервые не нашел слов — правда стояла между ними, голая и неоспоримая.

Вечером в зале снова гремел пир.

Медь колоколов сменилась звоном гуслей и громким хохотом бояр.

Но воздух был наэлектризован, точно перед грозой.

— Княжич! — зычно выкрикнул старый боярин, поднимая тяжелую чашу.

— Говорят, вы так прикипели к нашим степям, что ищете там золото каждый божий день! Уж не зарыл ли там кто клад заветный?

Хохот прокатился под сводами.

Сотни глаз обратились к Ярославу.

Он почувствовал, как кровь отливает от лица.

Это была проверка — скользкая, опасная, замаскированная под шутку.

Сердце пропустило удар.

Стоило ему закрыть глаза на миг — и он снова ощущал то отчаянное объятие в степной траве.

Пальцы Ярослава судорожно впились в ткань плаща на спине Мирослава, стараясь притянуть его ещё ближе, врасти в него, а тот в ответ обхватил его так крепко, что стало трудно дышать…

Эта память жгла изнутри, лишая дара речи.

Пауза затянулась.

Но прежде чем тишина стала подозрительной, вперед шагнул Степан.

— Золото там и правда есть, — голос Степана прозвучал как удар щита. Спокойно. Властно.

— Только золото это — в чешуе степняков. Мы нашли тропы, по которым лазутчики обходят дозоры. Княжич не пировать приехал, а границы крепить, чтобы невеста его спала спокойно.

Гул одобрения мгновенно заглушил подозрения.

Напряжение лопнуло, как перетянутая струна.

— Истинный воин! — кричали бояре.

— Молод, а в корень зрит!

Ярослав не смел взглянуть на Степана.

Он чувствовал, как тот снова, в сотый раз, вытаскивает его из петли.

Позже, в полумраке перехода, он поймал его за рукав.

— Спасибо, Степан.

— Я просто сказал ту правду, которую они хотели услышать, — Степан посмотрел на него тяжело, без тени радости.

— Береги его, княже. И себя береги. Иногда и половины правды достаточно, чтобы выжить. Но на целую правду у нас у всех жизни не хватит.

Утро отъезда выдалось ясным и холодным.

Всеслава стояла у своей повозки, закутанная в светлый плащ.

Она не искала взгляда Ярослава, но когда он подошел, встретила его с тем же пугающим спокойствием.

— Путь в Киев будет долгим, — сказал он, проверяя подпругу своего коня.

— Я выдержу, — ответила она тихо, и добавила, глядя в сторону леса:

— Я сильнее, чем вы думаете. И я умею хранить тишину, Ярослав. Помните об этом.

Он кивнул.

Теперь он знал — у него появился союзник, которого он не просил, но в котором отчаянно нуждался.

Мирослав уже сидел в седле.

Он был рядом, как положено, но между ними теперь выросла стена из тысяч несказанных слов.

Ярослав задержал на нем взгляд лишь на мгновение, и Мирослав первым отвел глаза, устремляя их на дорогу.

Ворота Чернигова захлопнулись за их спинами.

Впереди лежал Киев.

Долг.

Венчание.

И мир, в котором их любовь была приговором.

Степан ехал сбоку, его взгляд сканировал горизонт.

Он понимал: впереди — узел.

Который либо развяжется чудом, либо затянется на их шеях так плотно, что вдохнуть не получится.